часть i

      Ностальгия по детству окутывает серой тоской, повисшей в воздухе густым туманом. Воспроизводя в голове события практически двадцатилетней давности, Солтмурад чувствует на языке вкус сочной алой вишни, сорванной с соседского дерева, теплые лучи июльского солнца, ласкающие кожу, и звонкий смех Амины. Исключая все воспоминания, связанные непосредственно с семьей: когда он, едва научившись ходить, вместе с отцом пинал мяч, когда вместе с Зелимханом гостил у бабушки с дедушкой, проводя все свободное время во дворе, или получил на день рождения заветную футболку Марадоны, купленную на местном рынке, большая часть памятных моментов была связана с ней.       Амина была старше Зелимхана на добрых три года и Солтмурад, будучи ребенком, ревностно относился к факту, что брат провел с соседской девчонкой, ставшей их верной боевой подругой, времени больше, чем он. Братья не жадничали между собой, когда дело касалось игрушек, но за внимание боролись безжалостно. Может, это было связано с тем, что Амина напоминала маму, и когда один из них недополучал любви родительской, то знал где этот пробел можно восполнить. Если Зелимхан воспринимался Аминой, как равный, из-за маленькой разницы в возрасте, то Солтмурад был младшим братом и для нее. Масло в огонь подливали родители и той, и других, умиляющиеся этой крепкой дружбе между детьми, и не забывали пошутить про свадьбу в обозримом будущем. Союз виделся между Зелимханом и Аминой, и младшему Бакаеву оставалось давить улыбку, опустив взгляд в тарелку.       С возрастом соперничество за внимание Амины погасло, стоило братьям уехать из Назрани и строить футбольную карьеру в Москве. Они были заинтересованы исключительно в спортивных достижениях, строгий отец не позволял отвлекаться на всякую ерунду и девчонок, особенно тех, что уже далеко и неправда вовсе. Образ, который остался из детства, был той самой навязчивой мыслью перед сном, всплывающей как бы ты ее не отгонял, и в какой-то момент, Амина для Солтмурада стала лишь идеей, которую он придумал в детстве, и позволял ей жить в своей голове независимо.       Их пути пересеклись по чистой случайности: Амина переехала в Казань по учебе и работе задолго до трансфера Солтмурада из Спартака в Рубин, и едва ли задумывалась где тот самый ингушский мальчик, которому она читала сказки вслух, и для которого чистила персики, потому что от него уже тоже ничего не осталось - младший Бакаев вырос, может, ему еще далеко до мужчины, но ничего кроме воспоминаний из детства друг о друге у них не было. Она не следила за его клубными передвижениями, узнала, что они теперь в одном городе не по своей воле, и позволила себе написать ему первой, дернув за ниточку, что их связывала.       Если между ними что-то и могло быть, то в это верил и был готов вкладываться исключительно Солтмурад. Он не мог уделять запредельное количество времени, не отвлекаясь от футбола, но старался делать все, что в его силах: в свободную минутку интересовался как у Амины дела, что она хочет, делал ей подарки, выходил куда-то на прогулки, и ответная реакция была неоднозначной. Ему не хватало той самой Амины из детства, находящей прекрасное в мелочах, уникальной в своей открытости ко всему новому. Ей же не хватало стабильности и практичности.       За все время, что Амина в Казани, она ни разу не пришла на новенькую и современную Ак Барс Арену, не говоря уже о более атмосферном за счет своей исторической ценности стадионе «Рубин», и два домашних гола Солтмурада остались без внимания - он не надеялся, а знал, что последний матч сезона, демонстрирующий как низко его клуб опустился, останется проигнорированным тоже. Но Амина пришла. Сидела на трибуне рядом с фанатской, сжимая в руках рубиновый шарф, и молча наблюдала, поджав губы, не присоединившись ни к радости после первого гола, ни к командным зарядам, ни к всеобщей истерии во время назначения пенальти. Футбол никогда не был ее любимым видом спорта, но что-то она в нем понимала, и оценить происходящее сейчас не составляло труда - цирк, вопреки всему не вызывающий ни улыбки, ни смеха.       Подойти к фанатской трибуне и перелезть через ограждения, чтобы поближе к Солтмураду подобраться, труда не составляет. Он ее замечает и пытается свои слезы быстро вытереть, покрасневшие глаза спрятать в шарф, который кто-то из расстроенных фанатов выбросил, закутаться, но Амина, убедившись, что никто из других болельщиков к нему больше подойти не хочет, мягко Солтмурада обнимает, губами к его виску прижимаясь. Они снова где-то в детстве, в ее руках не мальчишка, который упал с дерева и с мокрыми глазами уверяет, что ему совсем не больно, а мужчина, осознающий как непостоянна жизнь, и платоническая любовь к нему крепнет, связывает их вместе, не давая сделать шаг назад.       Солтмурад вдыхает тот самый сладкий запах вишни, не понимая это эфемерный образ Амины или она настоящая, из крови и плоти, после фатального поражения его успокаивает, и на какую-то секунду ему становится спокойно, так, как должно быть. Пока она где-то рядом, он со всем справится.