Часть 3. "Стена и искусство"

Взгляд вновь зацепился за нее - за серую, каменную, пустую, безжизненную и меланхоличную стену напротив рабочего (да и не только рабочего) стола. Она была как чистый лист в конце дневника, только больше, размером 3 на 4 метра камня и бетона. На фоне моих стиллажей коллекции в соседней комнате она мазолила глаза своей однообразностью. И тогда пришла идея: нужно ее заполнить. Не книжной полкой или очередным стилажом с зверолюдской лапшой каждая на 1 000 000 кельвинов, не оружием или припасами. Чем-то интересным. Картиной. Я нашел обрывок старой бумаги и кусочек угля. Вышел на площадку с стулом, сел спиной к ветру и попытался перенести на лист вид на ущелье, лес, закат и пентаграмму вдали. Рука, привыкшая держать оружие, буквы, книги или коробки, отказывалась слушаться. Линии выходили кривыми, пропорции плясали как на нордской свадьбе. Результат был... Таким себе. Деревья походили на кривые палки в растрепанном парике, река — на жирную змею, а скалы — на бесформенные кучки. Это не было искусством или хотя бы красивым. Я отложил листок подальше. Я спустился в хранилище и начал рыться в ящиках, среди полок и стеллажей, где хранились малопонятные артефакты «для будущего». Провода, осколки криссталов, электронные компоненты , пара поршней от какой то гидравлической системы , магические палочки...наконец то нашел. Маленький, потресканный деревянный ящичек. Внутри баночки с красками, несколько кисточек с потрепанным ворсом и пузатая глиняная баночка для воды. Пока я искал, мои пальцы наткнулись на сверток, бережно завернутый в промасленную ткань. Внутри лежали три небольшие картины в простых рамах. Я отнес их наверх и расставил на столе, всматриваясь. Первый пейзаж — заснеженные пики, пронзающие облака. Я вспомнил свой первый полет так высоко. Восторг свободы, пьянящий холод разреженного воздуха… и внезапный шквал, что швырнул меня на скалу. Было чертовски больно, но оно того стоило. Я и сейчас люблю летать очень высоко. Второй — бескрайнее поле под ласковым солнцем, одинокий дуб на пригорке. Я подумал об одиночестве. То, что в городе было гнетущим и враждебным, а здесь, на картине, оно выглядело как умиротворенное уединение. Возможно, все дело в выборе. Одиночество — когда тебя бросили. Уединение — когда ты сам ушел. Надо будет котика что ли завести... Сама собой пришла мысль о яблоках. Кажется, что может быть проще этого плода, ставшего символом искушения, здоровья и вечной жизни в мифах и сказках человечества. Его образ так привычен, что мы редко задумываемся о невероятной сложности, скрытой под гладкой, упругой кожурой. Вкус яблока — это не статичная величина, не просто сладость или кислота. Это целая вселенная, находящаяся в постоянном движении, история, которая пишется от момента появления завязи на ветке до той секунды, когда кусочек падает в сахар или касается раскаленной сковороды. Это одиссея вкуса, путешествие от резкой, почти древесной зелени до медовой, парфюмерной сложности выдержанного плода или теплой, уютной сладости пирога. В начале своего пути, когда яблоко — лишь крошечная, едва заметная завязь, его вкус — это воплощение самой жизни в ее сыром, необузданном виде. Откусить такой плод — предприятие для смелых. Вязкая, дубильная терпкость мгновенно обволакивает язык, вызывая ощущение стянутости и сухости. Это работа танинов, тех самых соединений, что придают характер горьковатой глубины молодому вину и крепкому чаю. Кислота здесь — не просто цитрусовый отзвук, а агрессивная, зеленая, пронзительная нота, от которой сводит скулы. Сахар еще дремлет, его следы почти неуловимы. Этот вкус — гимн потенциалу, суровое обещание будущей славы. Он несет в себе энергию роста, солнца и дождя, преобразованную в химически чистую, почти абстрактную крепость. По мере созревания в плоде запускается величественный симфонический оркестр химических превращений. Крахмал, накопленный как стратегический запас энергии, под действием ферментов начинает расщепляться на простые сахара — фруктозу, глюкозу, сахарозу. Их концентрация нарастает, подобно крещендо в музыкальном произведении, смягчая былую резкость. Кислоты — в основном яблочная, с легкими нотами лимонной и винной — никуда не деваются, но их яркий свет теперь фильтруется через сладкую призму. Возникает баланс, та самая знакомая «кислинка», которая не раздражает, а освежает, подчеркивая и оттеняя сахар. Аромат, этот неотъемлемый компонент вкуса, также претерпевает метаморфозу. Летучие органические соединения — сложные эфиры и альдегиды — начинают испускать свой букет. В зависимости от сорта, это могут быть нотки свежескошенной травы, тропических фруктов (банана, ананаса), ягод (клубники, малины) или даже винные, пряные оттенки. Вкус спелого яблока — это уже не просто «сладко-кисло». Это многоголосие: глубокая сахарная основа, пронизанная игривыми островками кислотности и окутанная облаком тончайших ароматов. Хрустящая, сочная текстура становится финальным, виртуозным аккордом в этой симфонии, высвобождая сок, который и является проводником всего этого великолепия. Но жизнь яблока не заканчивается в момент его идеальной спелости. Если дать ему перезреть, история вкуса получает новую, меланхоличную главу. Крахмал полностью исчезает, и сахар становится доминирующим, иногда даже приторным. Кислота угасает, лишая вкус структуры и живости. Клеточные стенки начинают разрушаться, мякоть из хрустящей и упругой превращается в мучнистую, рыхлую. Ароматы из ярких и свежих становятся тяжелыми, забродившими, появляются оттенки сухофруктов и даже легкий алкогольный оттенок. Это вкус увядания, но в нем есть своя, глубокая прелесть — он напоминает о спелости, перешедшей в мудрость, о сладости, которая вот-вот превратится в уксус. Именно на этой стадии, а также на пике зрелости, человек вмешивается в естественный ход событий, чтобы написать свою, кулинарную главу яблочной саги. Термическая обработка — это революция, кардинально перекраивающая вкусовую палитру плода. Жарение, запекание, тушение — все это запускает два фундаментальных процесса: карамелизацию и реакцию Майяра. При нагревании сахаров до высоких температур они карамелизуются, рождая целый каскад новых вкусоароматических соединений. Появляются глубокие, теплые ноты ириски, карамели, орехов, сушеных фиников. Реакция Майяра между сахарами и аминокислотами порождает еще более сложный букет — появляются оттенки выпечки, поджаристости, тоффи, легкой дымности. Кислота, столь яркая в сыром плоде, под воздействием тепла смягчается, ее резкие грани сглаживаются, и она превращается в нежный, почти незаметный фон, который лишь поддерживает сладость, не позволяя ей стать плоской. Текстура также преображается радикально. Твердые клеточные стенки разрушаются, пектин растворяется, и мякоть становится мягкой, нежной, тающей. В блюдах вроде яблочного пюре или повидла яблоко и вовсе теряет свою физическую форму, превращаясь в однородную, бархатистую массу, где вкус становится концентрированным, густым и целостным. Особняком стоит процесс сушки. Лишенное влаги, яблоко проходит через обезвоживание, в результате которого все его вкусы и ароматы многократно усиливаются. Сладость становится концентрированной, почти цукатной, кислота — более выраженной, но не агрессивной. Возникают новые оттенки — меда, цветов, сушеных трав. Вяленое яблоко — это квинтэссенция его собственной сущности, вкус, лишенный водянистости, чистый и интенсивный. Таким образом, яблоко предстает перед нами не как некий монолитный объект с fixed вкусом, а как живой, динамичный организм, чья вкусовая идентичность находится в постоянном flux. От терпкой, аскетичной зелени юности, через гармоничный, многогранный расцвет зрелости, к медовой, увядающей сладости старости — и далее, в горнило кулинарных трансформаций, где оно обретает вторую, теплую и глубокую жизнь. Вкус яблока — это история о времени, о химии, о превращениях. Это напоминание о том, что даже в самом простом и привычном может скрываться бездна сложности, стоит лишь откусить не один, а множество кусочков, проходя вместе с плодом все стадии его удивительной одиссеи. Но вешать чужое видение было бы... Почему бы и нет? Но Пустая стена требовала и моего. Я вернулся к найденным краскам. Баночку удалось отмыть. Сухие краски... я растер несколько в порошок и, следуя смутным воспоминаниям, смешал с небольшим количеством масла и скипидара, найденного в запасах. Получилась жижа сомнительного качества, но это были краски. Мои краски. Я сел перед чистым холстом, который натянул на подрамник из старых реек. И столкнулся с главным вопросом. А что писать? Тут столько всего, думаю какой нибудь учитель литературы нашел бы тонну скрытых смыслов если бы я начал описывать здешние пейзажи. Я снова попытался изобразить то, что видел. Мертвый лес, свинцовое небо, мрачный утес. На холст ложились грязно-зеленые, коричневые и серые пятна. Получилось даже хуже, чем скетч. Не готовая картина, а мазня сумасшедшего. Разочарование это лучшее слово, подходящее сюда. «Полное говно», — прошептал я, отставляя холст. Я не сдался, все же надо чем то заниматься. Я пошел к бесконечным полкам. «Анатомия для художников», «Композиция», «Техника масляной живописи». Нашел. Пыльный том «Основы академического рисунка». Я просидел над ним несколько часов, впитывая сухие, методичные инструкции. Перспектива, светотень, композиция, золотое сечение. Оказывается, в этом хаосе были правила. Я взглянул на свой неудачный пейзаж новыми глазами. - А, дело в экспозиции? В том, куда падает свет? В моем мире свет не падал, он летел и терпел крушение. Я взял новый холст. И решил схитрить. Я нарисовал не то, что видел, а то, что помнил из книг и старых картин. Я изобразил свой утес, но подсветил его лучами заходящего солнца. Добавил ярких красок в небо, сделал лес на заднем плане не пестрым, а просто темным и таинственным. Это все еще была работа дилетанта. Линии дрожали, краски смешивались грубо. Но это уже было похоже на картину. На ней был свет. «Уже лучше», — констатировал я про себя, чувствуя странную, тихую победу. Я нашел простую деревянную рамку, подогнал холст, аккуратно вставил "картину" Я уже собирался повесить ее на ту самую стену, как заметил, что свеча на столе догорела и с шипом угасла в лужице расплавленного воска. Комната погрузилась в полумрак. Рука с картиной опустилась. Не сейчас. Пора спать. Завтра она займет свое место. А пока я лег и в темноте представлял, как первый луч солнца упадет не на серый камень, а на нарисованный закат. И это чувство было почти как надежда.