Часть 1

      Ванда разлепляет веки. Перед глазами потолок, испещрённый какими-то мелкими трещинками и шрамиками. Она досадливым движением убирает пряди волос со лба. Вздыхает. Через окно уже пробивается утренний свет. А она этой ночью опять так и не заснула.       Словно по какому-то закону подлости, преследующему её почти всю сознательную жизнь, она не может спать, когда есть возможность. Например, в выходные. Стоит закрыть глаза, как перед очами её предстают лица и очертания тех, кого она больше всего хотела бы видеть. И в противовес этому её желанию на мозг упрямо давит осознание невозможности того, чтобы их встреча вновь произошла.       Ведь, если бы она снова могла увидеть их, то может быть смогла бы стать хоть немного счастливой…       Глаза болят немилосердной болью и вторит ей непроходящая боль где-то в висках, отдающая в голову. Ванда откидывает прочь одеяло и свешивает вниз ноги, однако гудящую голову так и не поднимает с подушки. А словно бы застывает. И вдруг понимает, что ей не хочется ничего. Ничего не хочет она узнать больше в этой жизни и ничего ей больше не интересно на этой Земле. Ни-че-го.       «Она знает… И он тоже»…       Ванда прекрасно помнит эти слова, сказанные в утешения Клинту в день похорон Тони Старка, но сейчас, начиная свой очередной серый и неинтересный день с обыкновенной мигрени, она понимает, что ей от этого не легче. И даже проскальзывает мысль, что она с радостью использовала бы зелёный камушек Стрэнджа, чтобы отмотать время назад и никогда не говорить Бартону этих ободряющих слов.       Эгоистично?! Очень даже!       Вот только Ванда понимает, что не скажи тогда сама этих слов, которые должны были ободрить — Клинт ободрил бы её. И словами бы ободрил: сказал бы, что-нибудь типа своего неизменного «Прорвёмся!» или просто произнёс бы, что она не одинока.       Но нет же. Это она, Ванда, подбадривала Клинта Бартона, это она была сильной во всё время похорон!       Она.       Алая Ведьма устало и протяжно вздыхает. Не то голова сейчас грозится у неё разорваться от боли, не то мысли, стучащие в голове, окончательно решили высосать из неё всё без остатка. Ванда встаёт с кровати, втискивает голые ступни в тапочки, топает ими по гладкому полу. Не произнеся ни звука. Рука отдёргивает безжалостно штору — дневной белёсый свет ослепляет, и она вскрикивает! Глаза начинают болеть ещё невыносимее.       Кое-как завязав потуже халат, Ванда намеревается отыскать таблетку от головы. Сумка с медикаментами не является тем предметом, что сразу же попадается на глаза, а потому она плюёт на всё: кончики пальцев полыхают красным, а воздух становится чуть горячее. Таблетки от мигрени находятся быстро, но запивая их водой Ванда чувствует, как болит сердце…       Способности. Она уже стала привыкать не считать их своим «алым проклятьем», а относится даже с гордостью к тому, что имеет. А ещё она привыкла, что рядом всегда кто-то был. Кто поддерживал её, не давал упасть, выслушивал бессвязные речи, выговариваемые сквозь слёзы. Те, кто как это ни удивительно, действительно понимали её.       Друзья. А теперь их нет. Запитая водой таблетка быстро опускается вниз по горлу, а чашка ставится на край раковины…. И к этому она не привыкла. И никогда не привыкнет.       Сначала Пьетро…её старший брат, для которого казалось, предначертано было никогда с ней не расставаться, и который придерживался этого предначертания даже тогда, когда этого не смогли сделать их родители…       Братец, почему ж ты сейчас не можешь быть со мной?..       Ванда чувствует, как по щекам катятся солёные слёзы, остервенело стирает их ладонями со щёк, но меньше их не становится.       Вижн. Её любознательный, гуманный, рассудительный и мечтавший познать тайну бытия и вкус человеческой пищи Вижн… Он так долго был для неё единственным словно бы на целой Земле родным человеком, восхищался её, поддерживал. Он готов был за неё умереть… И умер. А она осталась. Осталась с постоянно наполняющимся болью при каждом вздохе сердцем.       Господи, за что ж мне всё это?!       Ванда чувствует, что её просто начинает трясти, поток слёз неиссякаем, а картинка перед глазами вконец размывается… Она опирается спиной о раковину, почти судорожно впиваясь в её край. Больно. Но не руке.       Несколько минут этого скверного утра проходят в полнейшей тишине, пока ход спутанных и бессвязных, как и обычно мыслей, не прерывает звонок мобильного. Ванда кое-как отходит от раковины, ощущая, что халат на спине успел слегка намокнуть от водяных капель. На экране телефона высвечивается знакомое имя… — Я уж думала, что не позвонишь, — Алая ведьма старается за сарказмом скрыть осипший голос. — Привет, Клинт, — добавляет уже гораздо тише, словно смирившись с тем, что душевное состояние ей не скрыть. Абонент на том конце провода не остаётся в долгу, однако и не сомневается, что позвонил не зря: — А я уж думал, как и в прошлые разы язвить не будешь, — голос Бартона пропитан ответной иронией, но доброй. — Как ты, Ванда? — добавляет уже обычным тоном. И она буквально чувствует (и нет, не при помощи своих способностей), как он напряжённо замирает, ожидая ответа. — Прогрессирую, что сказать! Стараюсь, во всяком случае, — Ванда не собирается раскрывать даже Клинту всего того, что с ней происходит, не желая взваливать на него груз чужих проблем (и к чёрту её недавнюю мысль о том, что утешать и поддерживать должен он, а не наоборот!), но и врать ему она не видит смысла. — Нормально, Клинт, — заверяет для пущей убедительности. — Когда нормально, то голос у тебя не такой. Ванд, мы же это обсуждали: мы друзья, ты не должна переживать всё это одна. — Вот я и поступаю как друг, Бартон, поверь! — Алая ведьма чувствует, что расспросы вновь пробуждают внутри неё горечь, и стремиться их пресечь. — Со мной всё хорошо. — Ну, раз всё хорошо, — кажется у лучника созрел какой-то план, сулящий разоблачение, — тогда приезжай к нам завтра днём. Мы с Лорой будем рады, и дети по тебе скучают.       Так, а вот это уже не хорошо. Как бы Ванда ни храбрилась, но её моральных сил не хватит, чтобы казаться по-настоящему живой перед друзьями, тогда как в действительности всё в ней давно умерло и перегорело. — Слушай, Клинт, прости, но в эти выходные не смогу. Правда, есть планы. — Ванда, и об этом мы тоже говорили! — Знаю, но я…правда не могу. Давай в другой раз, а? — она изо всех сил хочет, чтобы голос её прозвучал достаточно жизнерадостным и бодрым. — Я еле вытащил тебя загород в прошлый раз. Теперь ты хочешь вообще из квартиры не выходить?! — Я выхожу. На работу. — Ванда! — Клинт, сегодня суббота и я хочу поделать свои дела! Обещаю, что не буду впадать в меланхолию. — Так…- судя по звуку на том конце провода Бартон со скрежетом отодвинул стул, чтобы на него сесть, — не хотел я этого говорить, но ты меня вынуждаешь, — он тяжело вздохнул. — Ванда, каждый из нас пережил за эти годы слишком многое, чтобы просто так это забыть… — Клинт, не начинай, прошу… — …Но ты должна понять, что жизнь идёт вперёд и необходимо научиться жить дальше, — Бартон словно не слышал. — Ты держалась молодцом, Ванд… — На похоронах Старка. На похоронах, — отчеканила Ванда. — Что сейчас случилось, а, Ванда? Ведь ты же обещала, глядя мне в глаза, что будешь сильной! — в голосе Клинта послышалась боль. И тут она выдаёт, сама не зная, как эта фраза умудряется слететь с её языка: — Вижн тоже обещал, что не оставит меня… И Пьетро обещал быть рядом… Но они оба своё слово не сдержали! — Алая Ведьма срывается на сиплый крик, сжимая пальцами телефон и понимая, что этой фразой ставит крест на попытке убедить, что у неё всё хорошо. Но не может сдержаться. — Послушай, Ванда… — Не сдержали, понимаешь?! Они оставили меня одну, совершенно одну! А я…я-я…не могу справится одна… — голос дрожит и становится тише шёпота и прерывистым. — Не могу… — Ты не одна, Ванда, понимаешь? Она сглатывает и отвечает чётко, словно вынося себе приговор. — Нет, Клинт, я одна, у меня никого не осталось. Когда-нибудь я с этим смирюсь, обещаю…но не сейчас… — голос затухает и теряется в подступающем всхлипе. — И т-тебе…тебе пора смириться с тем, что прежней Ванды ты не увидишь, — скорее сипит, чем продолжает. — И отпустить меня, позволив склеить дыру в сердце самой… — каждое слово — как удар ниже пояса, но Ванда нарочно отталкивает от себя единственного близкого товарища. — Нет, Ванда, я тебя не брошу! И не проси! — Бартон почти рычит на том конце трубки. — Позволь мне самой решать, Клинт, позволь… Мне больше не нужна твоя помощь…как и ты, — на последней фразе она не узнаёт своего голоса и ощущает, как воспалённо от слёз снова болят глаза. — Ванда, даже не думай! Не смей отгораживаться, слышишь?! — надрывается лучник. — Оставь меня в покое! Не появляйся больше здесь, понял?! — Алая Ведьма на этот раз кричит по-настоящему громко, но не от злости, а от боли, смешанной с обидой. — Все вы вокруг твердите, что надо жить дальше, что я должна быть сильной и двигаться вперёд! Ничего я и никому не должна, Бартон! Ни-че-го! Ты пытаешься убедить меня, что надо жить настоящим, а не прошлым, но прошлое — это всё, что у меня осталось! И я не стану двигаться вперёд, пока не захочу, а я не хочу!.. — она выдыхается на краткий миг. — Пожалуйста, Ванда… — голос Клинта тихий и слегка приглушённый. — Я всё сказала. Прощай, Бартон. — она нарочно называет его по фамилии, подводя черту. — Максимофф!..       Но голос Клинта тонет в протяжном и безнадёжном гудке, завершившим разговор.       А вслед за этим, мобильник к чертям летит в стенку, а Ванда съезжает на пол. Ещё только утро, а она уже так устала… Глаза закрываются неумолимо, но она не хочет спать, а её мозг продолжает работать, перебирая в голове картины минувшего вместе с деталями только что завершившегося разговора…       И Ванде хочется не только одолжить у Стрэнджа всемогущий Камень Времени, но и отмотать время назад и сделать так, чтобы они с братом никогда не встретились со Мстителями. И всё равно, что тогда она не встретила бы Вижна!       Потому что сейчас слишком больно. Слишком много от сразу двух потерь… Да и не только от двух, если разобраться… Ведь каждый из этих «спасателей мира» стал для неё ближе, чем она могла себе позволить изначально, чтобы потом не страдать. Ванда теребит остервенело и со злостью прядь собственных, уже ни раз перекрашенных волос…       Наташа Романова. Всегда спокойна, всегда всё знает, умеет, и также, как и Алая Ведьма имеет сложное прошлое… Она многому её научила. И сейчас бы, наверное, полупрезрительно усмехнулась бы, увидев эти слёзы. Ванда уже не стремиться остановить солёный поток слёз и плачет в голос, ногтями вгрызаясь себе в кожу на ладонях…       Тони Старк. Человек, которого она думала, что будет ненавидеть, а в итоге сумела даже подружиться. Остряк, гений с невыносимой манией величия и целым багажом «скелетов в шкафу», которые он упрямо маскирует. А ещё спаситель всех мстителей и всей Земли.       Чёртов Старк! Алая Ведьма тихонечко подвывает, чувствуя себя жалкой, и понимая, что теперь не способна ненавидеть даже того, из-за кого когда-то осталась без родителей. Ничего она теперь не может. Она — Алая Ведьма и кажется, она сломалась… Подобно тому, как ломалась и до этого каждые выходные. И дело не в надтреснутом голосе. Она сломалась целиком и полностью.       Струи ярко-красной тёплой волны разносятся по комнате ярким туманом, а кончики пальцев побаливают…       «Я тебя здесь не оставлю.» Пьетро.       «Останься…останься со мной…» Вижн.       «Во-первых, не будем преувеличивать. Во-вторых, это для твоего же блага…» Старк. Боль становится удушающей в один момент. Всё летит, словно в глухую пропасть… — А-А-А! — Ванда кричит так, что мгновенно начинает болеть горло, а алые искры пронзают всю квартиру вокруг. — Я не хочу, не хочу так жить! Не хочу! Не могу! — она бормочет бессвязно и зарывается пальцами в собственные волосы, не обращая внимания, что отблески магии обжигают. — Не могу…       Щека «встречается» с полом — Ванда просто распластывается на паркете, а затем кое-как сворачивается калачиком. Чуть легче дышать. И поверхность прохладная. Она лежит, не закрывая глаза и ощущая, что слёзы попросту кончились и из глаз больше ничего не течёт.       Зато на стенах красуются пульсирующие красные следы её магии, которые ещё нескоро пропадут, а рама на одной из картин разбита пополам…       Ремонт в ближайших планах обеспечен!       Вот только, ей бы себя «отремонтировать» сначала. — Погром? Право же, сестрёнка, я думал ты это только в лаборатории делала, — знакомый, сейчас несколько насмешливый голос достигает слуха, поражая на миг. Ванда поднимает с трудом голову…и видит в нескольких шагах от себя стоящего брата. Ей сначала кажется, что привиделось, а потом… — Пьетро? Пьетро! — она выкрикивает его имя так, как выкрикивала, когда чувствовала, как в него вонзаются пули и потом — когда хоронила.       Он кивает. В глазах его всегда таких весёлых застыла боль, и кажется…вина. Алая Ведьма щурится, словно бы у неё вдруг началось двоение в глазах, а потом глаза её расширяются, и не совсем понятно, что в них плещется — Н-нет…ты не можешь быть здесь… Ты же умер…н-нет-нет… — бормочет она, опуская голову и едва не утыкаясь лбом в пол так, что становится совершенно неудобно находится в таком положении. — Ты просто плод моего расстроенного сознания… — Ну, не оскорбляй меня. Может быть, это ты моя галлюцинация! — голос Пьетро на этот раз кажется на миг пропитан смешинками. — Я скучал.       И услышав эти два тихих слова, Ванда мысленно машет рукой на здравый смысл. Вздрогнув, поднимает голову и ползком направляется к брату, не имея возможности встать из-за слабости. — Пьетро, боже мой… Это ты! Пьетро!       И тут же руки брата легли на плечи, Ванда ощутила его мягкое поглаживание по спине. Он присел на корточки и…она, приняв полу-сидячее положение уткнулась лицом в его так услужливо подставленное плечо. Свитер на нём был серый и совершенно не пах гарью и кровью, а наоборот — им самим. Как давно Ванда мечтала ощутить этот запах, вдохнуть его полной грудью! Она всхлипнула, но скорее от переполнивших её эмоций, чем от истинного желания заплакать. Да и слёз уже не осталось совершенно. — Давно я не был твоей персональной жилеткой, сестрица, — тихий, всё ещё виноватый голос Пьетро источал в тоже время и немного сарказма. — Но признаю, мне это приятно, — улыбаясь уткнулся носом в волосы сестры. Алая Ведьма чуть слышно хмыкнула в ответ.       Если это был сон или бред, то она хотела бы остаться в нём на всю оставшуюся жизнь или безоговорочно сойти с ума. — Сестрёнка? Ванда, — наконец позвал негромко Пьетро. — Ну же, посмотри на меня. — Нет, не хочу, — замотала она головой. — Не хочу. — Почему? — удивился брат. — Разве я стал так страшен в твоём воображении? Пропустив шутку мимо ушей, Ванда ответила глухо: — Потому что если я посмотрю на тебя, то ты тут же исчезнешь… Ты ведь за этим пришёл, Пьетро? Чтобы исчезнуть? Ванда скорее почувствовала, чем угадала его неудержанный вздох. А потом он сказал, успокаивая: — Я никуда не исчезну, Ванда. Пока ты будешь помнить обо мне. — Но ведь…если я тебя сейчас вижу и чувствую…почему я не могу всегда делать также? — спросила шёпотом Ванда, одновременно вцепляясь в ткань свитера брата сильнее. — Потому что пока ты будешь изводить себя ты не будешь жить. — Но… — Ты доводишь себя до такого состояния, что у тебя могут появиться галлюцинации, а магия может выйти из-под контроля. — Пытаешься запугать меня, братик? А ведь я гораздо дальновиднее тебя. — Зато младше, — Максимофф чмокнул сестру в лоб, излюбленным жестом проведя ладонью по её длинным прядям. Ванда засмеялась и впервые за много месяцев её смех не прозвучал тускло. — Ты помогаешь мне жить, — скорее не проговорила, а прошелестела Алая Ведьма. — Я знаю, — последовал короткий ответ. — Не уходи, прошу… — жалобно попросила она. Объятье брата вдруг стало сильнее. Ванда даже почувствовала, как становится немного трудно дышать — настолько сильно он прижимал её к себе. — Я не могу, сестрёнка, не могу с тобой остаться, — наконец тихо прошептал Пьетро и подавил её попытку вырваться. — Подожди, послушай… — Нет, Пьетро, нет! Я…я устала я больше не вынесу всего этого! — с отчаянием в голосе крикнула Ванда. — Думала, что после победы над Таносом станет легче, но легче не становится!.. — слёз не было, но плечи дрогнули. — Все считают меня сильной, а я… — А ты ещё сильнее. Она аж замерла от таких слов. — Откуда…откуда ты можешь это знать, если я рассыпаюсь будто на мелкие осколки?! — голос повысился сам собой, потому как она не выдержала напряжения. — Поверь мне, я ошибался во многом, но только не в своей сестре. Ванда, — вновь окликнул её, не давая опять заговорить, — ты никогда не будешь одна. У тебя есть те, кому ты нужна и кому твоя судьба небезразлична. Тебе просто надо это понять. — И кто? Кто эти люди? Все те, кого я считала близкими мертвы, — сипло отозвалась Алая Ведьма. — А Клинта я сегодня сама и оттолкнула… — жгучее чувство вины заставило залиться краской и поджать губы. — Да? А я вот отчего-то уверен, что уже едет сюда, — голос брата на этот раз действительно смеялся. — Эх, Ванда-Ванда, и кто из нас скажи, владеет телекинезом и телепатией? — Но ошибки будет совсем непросто исправить… — Ошибки исправлять всегда непросто, сестрёнка, но ты справишься, я уверен. — И что мне нужно сделать? — Для начала: поехать вместе с Бартоном загород и развеется. А затем… А затем сделать в квартире ремонт, потому что в таком виде ты не сможешь сдавать свои хоромы в аренду, как хотела, — вот здесь уже Пьетро смеялся в голос. — Слово-то какое выдумал… — пробормотала Ванда, против воли тоже начиная посмеиваться. — А я вот не хочу сдавать свою квартиру в аренду и всё тут, — решительно заявила. — Тогда не продавай. Но в меланхолию и скуку я тебе впадать запрещаю, — почти строго отрезал брат. — Обещаю, Пьетро, — произнесла она утвердительно. Собственный голос зазвучал многоголосым эхом, и Алая Ведьма поняла: сейчас всё закончится. Рутина сероватых и безрадостных дней обрушится неотвратимо. — Пьетро… — Прощай, сестра, и помни о том, что мне пообещала, — голос брата прозвучал совсем рядом, согревая дыханием волосы. — Помни… — его голос стал затихать и удаляться.       Ванда открывает глаза. Несколько секунд требуется на осознание того факта, что она снова в своей квартире и совсем одна. Алая Ведьма, пошатываясь встаёт, направляется к окну и открывает его, рванув на себя ручку. Воздух, словно дождавшись позволения, врывается в до того душное помещения, играя со шторами и оседая приятной прохладой где-то на уровне пола… Ощущая свежесть, заполняющую лёгкие, Ванда впервые по-настоящему улыбается: сначала почти принуждённо, а затем уже более искренно.       Вытянув вперёд ладонь и увидев меж пальцев алые всполохи, Ванда рисует ими в воздухе незамысловатые узоры. Потом поворачивает голову, оглядывая своё обиталище, сильно пострадавшее от последствий её подавленности. Взгляд упирается в красноватые мигающие следы на стенах, которые остались после мощного выброса её магии.       И кажется или не кажется, что эти магические отметины алого цвета, взметнувшиеся чуть ли не до потолка, складываются на миг в слово «помни»…       Уборка квартиры занимает меньше времени, чем кажется на первый взгляд. Уже через полчаса всё выглядит, как прежде. Ванда удовлетворённо оглядывается и уголки губ не могут не дрогнуть в улыбке. Переодевшись из халата в какой-то светлый джемпер и тёмно-синие джинсы (о, да, она изо всех сил старается выглядеть стильно! Хотя бы ради чувства собственного достоинства), Алая Ведьма замечает недочёт в своей уборке.       Пальцы касаются треснутой рамы, из-под которой выглядывает полотно какой-то картины. И в этот момент раздаётся громкий и настойчивый стук в дверь. Рука дёргается и палец скользит прямиком по трещине, но не испытывает дискомфорта. — Максимофф, открой! Открой дверь, я знаю, что ты дома! — голос Клинта Бартона был бы узнаваем даже, если бы она не разговаривала с ним полтора часа назад по телефону. И Ванда, ощущая вину за собственную грубость, убирает коротким движением прядь волос за ухо и едва слышно выдохнув, делает лёгкое движение пальцами, отчего замок становится практически бесполезным, говорит: — Открыто!       Дверь открывается тут же. И на пороге стоит действительно Бартон. Ванде стыдно за грубости что она ему наговорила, и она пытается невзначай пальцами ухватится за рукав своего джемпера, хоть от того, что она растянет ткань ничего, конечно же, не изменится. Они смотрят друг на друга. И этот взгляд напоминает молчаливый допрос со стороны одного из них и попытка объяснения — со стороны другого. — Прости меня, Клинт. Я не должна была говорить тебе такие вещи, даже ради тебя самого, — наконец заговаривает Ванда. — Но я думала, что так тебе будет лучше. Все мои друзья рано или поздно попадают из-за меня в неприятности, не хочу, чтобы это коснулось и тебя, — добавляет спокойно и пытается улыбнуться, как бы завершая свою речь.       Лучник молчит, но вдруг обретает способность двигаться: ровным шагом он доходит до девушки и останавливается. Она продолжает смотреть на него, желая знать, какой речью он будет сейчас «промывать» ей мозги, и понимая, что ей самой нечего добавить к сказанному. Но Бартон вдруг просто вздыхает. — Как же ты меня злишь, Максимофф, — бормочет он и вслед за тем обнимает подругу, позволяя уткнуться лицом себе в плечо. И характер Ванды хоть и не слишком располагает к подобным нежностям, но всё же она обнимает его в ответ, посмеиваясь над его словами. — Когда ж ты наконец поймёшь-то, что жизнь отняла у тебя не всё? — вопрошает Бартон несколько недовольно. Вот тут Алая Ведьма отстраняется сама, и выдержав строгий, почти наставительный его взгляд, отвечает с лёгкой усмешкой: — А я уже и так поняла, что не всё. Правда-правда, — убеждает она. — С чего бы вдруг такие перемены? — Клинт недоверчиво изгибает бровь. — Ну, ты же сам говорил, что мне надо повзрослеть? — Ванда отходит от него на несколько шагов и в глазах её пляшут какие-то весёлые чертенята. — Вот, я кажется, повзрослела, поздравь, — делает неопределённый жест руками и смеясь хмыкает. Бартон добрых две минуты молчит, разглядывая лицо подруги. — Как там твои планы на этот выходной? — наконец уточняет. — Ты знаешь, похоже…планы отменились, — с наигранным сожалением отвечает Ванда, приняв правила этой игры. — Да ну? — вторит ей шутовским тоном лучник, вскинув брови. — Ну да, — парирует она. — Значит не придётся разочаровывать моих: я сказал им, что привезу тебя к нам в дом сегодня, — говорит Бартон и поворачивается в сторону входной двери. — Пошли к машине, только поживее. Тут уж Ванда смеётся. Благодарно улыбается за поддержку без слов, и прихватив с собой куртку следует за другом. — Клинт, ты неисправим! — Неужели? — Не сомневайся! — Пошли, говорю. Не хотелось бы, чтобы обед успел остыть. — А, ну если только из уважения к еде Лоры!.. — Ну и кто из нас неисправим? — Всё равно ты, Клинт, как ни старайся! — Увидим.       Она — Алая Ведьма.       И она помнит о том, что обещала жить.       И теперь, надо надеется, не забудет.       А рядом будут друзья, чтобы напомнить, если что…