***

В полуночном Нью-Йорке снег падал густой пеленой. Присев за небольшой столик у окна гостиной, Куини с опаской взглянула в сторону спальни — не хотелось случайно разбудить Якоба. Но слабый шум его сопения не изменился, и потому она сосредоточилась на очень дорогой сердцу вещи. В холодном свете, исходящем от налипшего снега и полной луны за стеклом, чёрный кристалл на подставке казался иномирным предметом. По нему змеились тонкие рыжеватые прожилки, разбавляя непроницаемую темноту. Он выглядел мёртвым, но Куини знала, что это лишь иллюзия. Кристалл хранил магию своего создателя, а Куини — память о нём же, о проведённом в его замке времени и о лунной ночи, с которой всё началось. Тогда она долго стояла у высокого окна в замке и смотрела на тянущиеся до горизонта горы, чувствуя такое же бесконечное одиночество. Где-то там, во Франции, Англии или где-то ещё Тина, Якоб и Ньют уже десять дней чем-то занимались без неё. Наверняка считали легкомысленной и глупой, скорее всего — жалели, с очень большой долей вероятности пытались хоть что-то о ней узнать. Их команда была способна на многое, однако резиденция Геллерта Гриндевальда оставалась неприступной, а те, кто к нему присоединился, всерьёз горели общей целью и стремились к такому же благу. Куини приходилось нелегко днём, когда шум их мыслей сливался в гул из множества голосов, и она полюбила ночи, дающие долгожданную тишину. Больше тревоги за судьбу сестры, любимого и друга её занимал лишь собственный выбор, то, что ей удалось пройти невредимой сквозь дьявольский огонь, хотя она не разделяла ни идей Гриндевальда, ни его целей. Она всё ждала, что её уличат в обмане, однако пролетали дни, а к ней никто не подходил. Обитатели замка относились к ней как к гостье, проявляли вежливость, изредка перекидывались парой фраз. И только. В этот раз однако вышло иначе, и приближение Гриндевальда Куини заметила по отражению в окне, после чего спешно развернулась. — Вам не спится, милорд? — Я нечасто ложусь раньше полуночи, Куини, — спокойно ответил Гриндевальд, неторопливо подходя к окну. — Но, как и ты, нахожу особую прелесть в тишине, пусть и по иным причинам. — В тишине лучше думается, — тихо произнесла Куини, провожая его взглядом, пока он не остановился у стекла по левую руку от неё и не принялся разглядывать заснеженное ущелье. В его присутствии сердце всегда билось чаще, дышалось — труднее, а прочесть, что у него на уме, не получалось вовсе. — На самом деле, тебе это по силам. Куини в ужасе распахнула глаза, услышав ответ на собственные мысли, и тут же принялась корить себя за неуместную попытку. Её спонтанная легилименция была чем-то вроде рефлекса, и каждый закрытый разум вызывал инстинктивное желание пробиться за стены. — Милорд, я прошу прощения, — забормотала она, нервно улыбаясь и потирая руки. — Мне не стоило… — Куини, — Гриндевальд повернул к ней голову. — Осознай то, что я говорю. Ты способна прочесть любого, если направишь на это все силы и перестанешь их тратить на шум. Я бы мог тебя научить. — Зачем вам это? — Потому что ты талантлива, очень талантлива, Куини. И ты выбрала следовать за мной. Не выдержав взгляда в глаза, Куини опустила голову, чувствуя себя усталой и больной. Десять дней лжи, десять дней притворства, попыток стать своей в Нурменгарде, не выделяться из толпы всё прибывающих приспешников. Десять дней страха оттого, что её маленький эгоистичный план раскроют, и ещё большей боязни, что этого не случится. Ожидание выматывало крепче самой нудной работы и практически достигло точки, за которой становилось всё равно. — Я поступила так не ради вас. — Разумеется. Ты сделала это, чтобы защитить свою семью. Твою сестру-мракоборца. Твоего любимого маггла. Ты решила, что от тебя будет больше пользы для них на другой стороне, Куини. И поступила так ради личного блага, ведь общее, за которое все мы боремся, тебя не беспокоит. Поражённая правдивостью услышанных слов, Куини подняла глаза и посмотрела на невозмутимого Гриндевальда. — И вы знали об этом с самого начала, милорд? Он едва слышно вздохнул и понизил голос: — Тебе стоит понять, Куини, что магический огонь открывал мне ваши подлинные намерения, и я решал, как с вами поступить. Твои мотивы были мне понятны. Ты повела себя смело, очень смело, чем заслужила этот шанс. Но сможешь ли ты его использовать? В комнате стало очень тихо. Глядя на Гриндевальда, Куини пыталась сообразить, что он имеет в виду. Как ещё ей проявить храбрость, стоя здесь, в ночи, в одном шаге от него? О чём-то спросить? Или же… Замерев от нечаянной догадки, Куини нервно сглотнула. — Я хотела бы попросить вас об одолжении, милорд. Чтобы ничего не случилось с Тиной и Якобом. — И только? — Ещё с Ньютом. Знаю, у вас как-то всё не задалось, но его любит Тина, а мне важно счастье моей сестры, — вымученно улыбнувшись, Куини почесала запястье и добавила: — За это можете на меня рассчитывать, как угодно. — Мне не нужна сделка, Куини, — с достоинством возразил Гриндевальд. — Я выполню твою просьбу и без неё. — Правда? — удивлённо распахнула глаза Куини. — Да. — Спасибо, милорд! Не представляю, как вас благодарить… — Пустое. Если это знание поможет тебе уснуть, я буду удовлетворён. Если же ты захочешь научиться контролировать свой дар, Куини, подойди ко мне завтра после ужина. И мы вместе посмотрим, что можно сделать с ним. — Я… Я подойду. * * * Приказ Гриндевальда приспешникам — не причинять вреда близким тех, кто пошёл за ним — снял у Куини огромный камень с души. Но по-настоящему крепко спать по ночам она стала после того, как пришла на первое занятие по ментальной магии и отучилась слышать чужие голоса. Шаг за шагом, днями и неделями напролёт она открывала возможности своего разума и поражалась, сколь терпеливым учителем оказался тот, кого боялся весь знакомый ей магический мир. На вопрос: «Зачем вам это?» — она однажды услышала: «Мне доставляет интерес работа с истинно одарёнными людьми», и получила предложение попрактиковаться в ментальной магии на допросах. Сидя на стуле в углу камеры, она вслушивалась в чужие мысли, отделяла правду от лжи, узнавала больше о мотивах и планах тех, кто сражался на другой стороне. Её интерес был учебным, пока в плен не попал рослый молодой человек с рыжими волосами и не взялся уверять тюремщиков в своей невиновности. — Поймите, мне нужно вернуться к сыну! Кроме меня, у него никого нет, а ему только семь. Пожалуйста, поверьте мне, я ничего не сделал вашим людям! — Мистер Кристенсен, вы были на площади в момент атаки, которая унесла жизни двенадцати наших людей. — Совершенно случайно, честное слово, мэм! Я шёл через неё, чтобы купить сыну цветные карандаши. — Вы не пострадали при взрыве. — Потому что как раз споткнулся о собственные шнурки и оказался за бортиком фонтана. Он прикрыл меня. Мэм, умоляю! Пристальнее вглядевшись в его воспоминания, Куини увидела лишь подтверждение его слов. Сбежавшую с любовником жену. Озорного ребёнка с веснушками. Здоровающихся соседей, поддерживающих его как отца-одиночку. — Мне жаль, мистер Кристенсен, но мы не делаем исключений. Винда Розье встала, чтобы выйти из камеры. Куини тоже вскочила со стула и кинулась наперерез. — Винда, Винда, подожди! Но он же и вправду ни в чём не виноват, я могу это подтвердить. Я это видела в его разуме. — Куини, это не имеет значения. Наш хозяин дал нам чёткие правила: после допроса от пленных полагается избавляться. — Да, но это же от наших врагов. — От всех пленных. Розье шагнула к двери, и Куини придержала её за руку. — Ну а если я поговорю с нашим хозяином и объясню ему всё? — Ты зря потратишь время. — Ну а всё-таки? Знаешь, я готова его потратить. Главное, чтобы вы ничего не сделали с мистером Кристенсеном. Совсем ничего. И я уверена, наш хозяин изменит своё мнение. — Пожалуйста, — умоляюще прошептал пленник. С сомнением глянув на него, Розье неохотно смирилась: — У тебя время до субботы, Куини. В субботу нам понадобится эта камера. — Я тебя поняла! Спасибо! — выпалила Куини и выбежала в коридор на поиски Гриндевальда. Но, к её огорчению, в замке его не оказалось, притом то, когда он вернётся, не мог сказать никто. Так прошли среда и четверг, затем ещё более тревожно — пятница. Сон не шёл к Куини, и задремать ей удалось лишь на рассвете в субботу. Вновь открыла глаза она уже при дневном свете, ужаснулась от мысли, что всё было напрасно, кинулась к камерам — Кристенсен всё ещё сидел на месте, и, лишь выдохнув, осознала, что не встретила никого из знакомых людей. С часто забившимся сердцем она дошла до зала, где обычно проводились общие собрания, и выдохнула, увидев Гриндевальда перед полусотней человек. Вероятно, сделала это слишком шумно, поскольку он прервал речь на полуслове и устремил взгляд на неё. — Куини. — Прошу прощения, что помешала вам, милорд, — торопливо идя по центральному ряду, начала Куини. — Я бы не сделала этого без крайней нужды. И я отниму буквально минуту вашего времени. Помедлив всего мгновение, Гриндевальд кивнул. — Разумеется, Куини. Что ты хотела сказать? — Последние две недели я участвовала в допросах, как вы и велели. Однако три дня назад в камере оказался человек, который не виновен. Он случайно проходил по площади, где погибли наши люди от взрыва. Он всего лишь шёл за карандашами для своего маленького сына, только ради сына, милорд! Он никогда не выступал против нас, он вообще не хочет выступать против кого-то, а только растить своего ребёнка. Его бросила жена и... — вынужденно замолчав от нехватки воздуха, Куини сделала судорожный вдох. — Но я узнала, что он все равно обречён на смерть, как и все, кто попадает сюда. Милорд, он клянётся, что если его отпустят, никогда не пойдёт против нас! Он вернётся к сыну. И я прошу, прошу вас, милорд, дать ему шанс: отпустить под непреложный обет! В звенящей тишине Гриндевальд уставился Куини в глаза, и она постаралась сосредоточиться на воспоминании о допросе Кристенсена. Правда затем с тревогой поняла, что смотреть его не стали. Её разум вообще остался неприкосновенным. Дисциплина среди приспешников Гриндевальда была настолько строгой, что за время его раздумий никто не проронил ни слова. — Что ж… я склонен удовлетворить твою просьбу, Куини. Я приму клятву у этого волшебника и у тех других, невинных, на кого укажешь ты. За кого поручишься в том, что они не причиняли вреда нашим братьям и сёстрам. — Благодарю вас, милорд! — радостно выдохнула Куини. — Сейчас же ступай. Расскажи ему о непреложном обете, обрадуй его. — С удовольствием, милорд. Куини почтительно поклонилась и в тишине спешно вышла из зала. Но, оказавшись за стенами, она остановилась, чтобы перевести дух, а потому расслышала вопрос Розье: — Почему вы приняли предложение Куини, милорд? — Потому что в нём проявилось её политическое чутьё. В любой войне есть нейтралы, Винда. И, благодаря Куини, они не станут врагами для наших братьев и сестёр. — Вы верите, что Куини верна вам? — Не верна, нет. Но лояльна. Она верна себе, своему возлюбленному магглу, сестре и другу. Её идея о неприсоединении ни к кому ради личного блага сохранит жизни тем, кто предан нашему делу, Розье. Особенно когда её разнесут все, кого мы отпустим. Другие узнают, что у них есть выбор, есть возможность не воевать ради защиты близких. И этим Куини уменьшит число тех, кто может ударить нас в спину. — Значит, думая о себе и этом пленнике, она помогает нам. — О да. И за это я прощаю ей отсутствие личной преданности мне. Сегодня Куини доказала свою полезность нашему делу. * * * Пробный камешек с заступничеством и клятвой вызвал лавину, которая вскоре приняла вид движения неприсоединения под неформальным лозунгом «ради личного блага». Волшебники и волшебницы по всему миру публично заявляли о своём желании остаться в стороне. Они вешали на дома специальные таблички, поднимали открытые ладони, стоило лишь кому-то угрожающе вытащить палочку, давали обеты приспешникам Гриндевальда, после чего их имена добавлялись в специальный артефакт, копию которого каждый боец тёмной стороны носил с собой. Для Куини с согласия Гриндевальда начался новый этап в работе на него. Она отчаянно ухватилась за возможность приносить пользу людям, старалась участвовать во всех допросах, чтобы не пропустить тех, кому можно помочь. Постепенно об этом стали писать в европейских газетах, где давали интервью помилованные Гриндевальдом волшебники. Они благодарили Куини и приглашали непременно зайти в гости после всего. Идиллия гармонии с собой для Куини закончилась на допросе Алана Уилкса. Этот благообразный старичок произвёл приятное впечатление даже на Абернети. Он со вкусом рассказывал о своём небольшом садике и самодельных игрушках для маленьких правнуков. Слушая его истории, Куини ждала появления Гриндевальда, уже начавшего принимать клятвы в других камерах, когда внезапно… — ...И я сказал Джеку: «Конечно, о чём речь, сынок! Привезу я тебе взрывчатку с завода, у меня связи ещё есть». Вот ею он потом тот склад югославский и подорвал… — Постойте, мистер Уилкс! Вы говорите о складе продуктов на окраине Белграда? — Ну да! Всех гриндевальдовцев по стране кормил. Ох и полыхнуло там, милочка! Мы с Джеком еле ноги унесли. — Понятно. Настроение у Куини резко испортилось. Она помнила правило: отпускать только тех, кто не причинял вреда людям Гриндевальда, и поняла, что мистер Уилкс под него не подходит. Милый, душевный старичок, мечтающий поскорее вернуться к правнукам и доделать им паровозик. Шаги за дверью заставили часто забиться сердце, а появление Гриндевальда в камере вызвало у Куини шальную мысль не рассказывать ему об участии Алана в том взрыве. — Абернети сказал, здесь находится волшебник, что не враг нам, — негромко произнёс Гриндевальд. — А как же! Никакой я вам не враг, вот прям нисколечко! — с энтузиазмом откликнулся Уилкс. Куини с сомнением просмотрела на него, пытаясь убедить себя, что этот старичок заслуживает шанс, ведь взрыв тот случился уже давно и вряд ли повторится, так что угрозы нет. Достаточно просто кивнуть — и его отпустят к правнукам, веселью и поделкам для ребят. — Вот вернусь домой — и носа не высуну, господин! — Похвальное желание. Куини даже зажмурилась, внушая себе, что это очень просто — спасти жизнь пленника Уилкса. Хватит и пары слов. Всего-то надо — солгать в глаза Гриндевальду. Ложь во спасение, буквально! — Куини? Она встретилась взглядом с Гриндевальдом и перестала слышать что-то, кроме биения своего сердца. На несколько долгих секунд понадеялась на контакт разумов, однако так и не почувствовала касания к своему. Куини увидела в этом проявление доверия и предельно ясно поняла, что солгать не сможет. — Если вы хотите принять решение по поводу мистера Уилкса, милорд, вам нужно поговорить с ним о взрыве белградского склада. И, краем глаза уловив потрясение на лице Уилкса, Куини торопливо покинула камеру, почти бегом добралась до своей комнаты и упала на кровать лицом в подушку. Она чувствовала себя отвратительно. Все благие намерения, все желания поступать правильно и творить добрые дела пошли прахом. Одного шага не хватило, чтобы спасти человеку жизнь, одного кивка. И более того: она использовала то, чем Уилкс поделился с ней наедине, чтобы подписать ему приговор. Тихий звук открывшейся двери заставил её замереть. Куини не требовалось смотреть на гостя, чтобы понять, кто пришёл — такой плотной магической ауры не было в замке ни у кого, кроме хозяина. Как и тишины в разуме без проблеска даже случайной мысли. Ей было нечего ему сказать, а потому Куини лишь отчаянно желала, чтобы он ушёл, и Гриндевальд, постояв немного, что-то со стуком поставил на стол и вышел из комнаты. Куини облегчённо выдохнула и повернулась на бок, провела ладонью по лицу. К досаде из-за собственного поведения прибавилось лёгкое любопытство: на письменном столе появился новый предмет. Не удержавшись, Куини приблизилась к нему и обнаружила чёрный магический кристалл на бронзовой подставке. Он казался мёртвым и словно втягивал в себя свет, однако стоило взять его в руки — и тьма рассеялась. Вместо неё внутри кристалла возникла знакомая фигура Якоба за столиком в кафе в окружении Тины и Ньюта. — …Получается, Куини ушла к нему, чтобы помогать нам? Ну, не прямо нам, но всем, кто туда попадает? — деловито произнёс Якоб. — Получается, что так, Якоб, — подтвердил Ньют, подкармливая свою лечурку. — Да, и мистер Стеббинс тут специально указал, что она старается бывать на всех допросах, чтобы каждый невиновный получил шанс, — отметила Тина, тыкая пальцем в газету. — Куини — золото! — Якоб широко и счастливо улыбнулся. Куини тоже улыбнулась, глядя на него и ощущая, как сильно успела соскучиться. По всем троим — здоровым и невредимым, пусть и на другой стороне. И лишь гораздо позже обнаружила на подставке гравировку: «Лояльность вознаграждается». * * * Как вскоре выяснилось, подарок Гриндевальда был настроен персонально на Якоба и показывал его в любое время дня и ночи, стоило лишь взять кристалл в руки. Это очень скрасило Куини все последовавшие месяцы и разбавило чувство одиночества. Она всё так же участвовала в допросах и слушала других на собраниях, следила за новостями в газетах и общалась с разными людьми. Однако едва на небе загорались звёзды, Куини возвращалась в свою комнату и обхватывала ладонями кристалл, чтобы увидеть любимое лицо. Её радовало, что и Якоб помнил о ней: жадно вчитывался в строчки интервью с бывшими пленниками Гриндевальда, обсуждал новости с Тиной и Ньютом, переезжая с ними по каким-то поручениям Дамблдора из страны в страну. Горячо и с надеждой выдыхал её имя в ночи перед тем, как уснуть, чем заставлял уже её вспоминать, как хорошо им было, когда они стали близки. …Это случилось во время третьего визита в его булочную, между ароматным яблочным пирогом и штруделем со спелыми вишнями. Сидя на небольшом диванчике в гостиной на втором этаже, Куини ясно уловила мысль: «Какая же ты сладкая, солнышко, зацеловал бы тебя всю!» — и неожиданно для себя предложила: «Попробуй». Ошарашенный Якоб тут же развил бурную деятельность: поручил общаться с клиентами своему помощнику, велел ни в коем случае не мешать до утра, запер дверь на второй этаж и расстелил постель. Покорно пересев по его просьбе на кровать, Куини заворожённо вслушивалась в поток обещаний и комплиментов в его разуме, позволяя себя раздевать и целовать, гладить кончиками пальцев и сжимать ладонями. Её очаровывала его нежность, она почувствовала жар, когда Якоб впервые склонился к её груди и осторожно сжал губами левый сосок, поласкал его языком. Затем повторил то же самое с правым. — Куини, детка, я так сильно тебя люблю! Знала бы ты, чего ещё я хочу… — Я это знаю, Якоб, — задыхаясь от его эмоций, заметила Куини. — Я слышу всё, о чём ты думаешь, дорогой. Тебе вовсе не нужно отвлекаться, чтобы сказать это вслух. Кажется, его это даже напугало. — Куини, солнышко, но у меня не все мысли пристойные. Особенно сейчас, когда передо мной такая ты. Так стоит ли их слышать? — Я не подумаю о тебе хуже, Якоб. Я ведь приняла тебя таким, какой ты есть. — Куини… — Кто ещё согласился бы быть со мной, зная, как много я слышу, просто потому, что любит меня? Тревога в глазах Якоба сменилась восхищением. В его разуме промелькнуло: «Моя милая смелая Куини! Детка, только не разочаруйся!» — и Куини растроганно улыбнулась: — Никогда. Я доверяю тебе, милый. — Я люблю тебя. Поцелуев и прикосновений стало больше, а с ними и желания угодить, бесконечных немых вопросов: «Мне сжать сильнее?». — Нет, вот так хорошо. «Хочешь, чтобы я повторил?» — Пожалуйста, да… К удовольствию Куини Якоб вошёл во вкус очень быстро, целуя её так горячо и интимно, что хотелось лишь выгибаться навстречу умелому рту, просить: «Милый, тебе нужно крепче держать меня за бёдра, нет, ещё крепче!» — и желать, чтобы пальцев внутри стало больше. — Куини, детка, мне кажется, ты готова меня принять. — Давно готова, Якоб, — выдохнула Куини и не пожалела об этом, когда он медленно в неё вошёл. «Ох, какая же ты потрясающая! — зазвенело в голове, а следом сразу же: — Солнышко, я долго так не продержусь. Только намекни, когда привыкнешь и будет можно двигаться...» — Уже можно. — Я так сильно люблю тебя! С Якобом оказалось изумительно приятно заниматься любовью. Он всегда сам проявлял инициативу, но чутко реагировал на любые замечания и просьбы, вскоре привык мысленно задавать вопросы и использовать ответы, чтобы ей с ним было ещё лучше. В замке Гриндевальда Куини очень скучала по своему любовнику Якобу и знала, благодаря кристаллу, что он так же сильно тоскует по ней, засыпала, вглядевшись в его лицо. Привычный ритуал был нарушен февральским вечером. Куини налила себе чашку ароматного чая, с ногами забралась в кресло в своей комнате, настроившись помечтать о любимом, но вдруг увидела его среди серых стен и булькающих пробирок вместе с Тиной и Ньютом. — …И мы не знаем, почему гриндевальдовцы её оставили, Ньют? — громко прозвучал голос Якоба. — Увы, нет, Якоб. Но они все покинули лабораторию сегодня утром. Тина видела, как уходили последние. — Неизвестно правда, надолго ли, но это хороший повод выяснить, чем они тут занимаются. — Не нравится мне это… — хмуро проговорил Якоб, уперев руки в бока. — Что, и даже охрану не оставили? — Может, они ушли ненадолго? В конце концов, это их единственная лаборатория в Риме и… Дальнейшее Куини не слушала, лишь, охнув, зажала рот рукой. Римская лаборатория Гриндевальда! Экспериментальный полигон, где больше месяца пытались стабилизировать перспективное зелье, однако сутки назад стало ясно, что реакция необратима. Сотрудники получили приказ очистить весь квартал, а Гриндевальд лично ещё ночью накрыл его магическим куполом, который не пропустит наружу ничего... И, вероятно, никого. Куини взглянула на настенные часы — стрелки показывали без четверти восемь. Побледнев, она вскочила с кресла и выбежала из комнаты, отчаянно надеясь, что в этот раз хозяин окажется в замке. Гриндевальда она обнаружила в гостиной вместе с Криденсом — они о чём-то говорили, сидя у камина. — У меня к вам очень-очень важное дело, милорд! — задыхаясь, выпалила она. — И очень срочное! Гриндевальд и Криденс с одинаковым удивлением посмотрели на неё, явно не ожидав увидеть босиком в халате и ночной сорочке, торчащей из-под него. Затем Гриндевальд повернул голову к Криденсу. — Мы продолжим позже, мой мальчик. Кивнув, Криденс молча вышел из комнаты. Куини посмотрела на часы-ходики: до взрыва осталось тринадцать минут. — Чем могу быть полезен, Куини? — Милорд, это касается Тины, Якоба и Ньюта! Я прошу помощи для них, милорд, они каким-то образом оказались в нашей лаборатории в Риме! Они смогли в неё зайти, чтобы посмотреть, что там есть, но они же не знают о взрыве и о куполе. Они не смогут выйти! А до взрыва чуть больше десяти минут, и они все трое там погибнут, пожалуйста, милорд! — ноги у Куини подкосились, она в отчаянии опустилась на колени. — Я знаю, что они выступали против вас, но я умоляю вас их спасти! Пожалуйста, я вас прошу! Я прошу… Слёзы отчаяния ненадолго скрыли для Куини мир вокруг, а когда она вновь стала видеть, первой в поле зрения попала протянутая рука. — Мне не нужны унижения от той, кого я считаю другом. Куини подняла глаза. — Милорд. — После моей встречи с твоей названной семьёй, можешь звать меня Геллертом. Рывком поставив её на ноги, он исчез. Медленно выдохнув, Куини перевела взгляд на часы (десять минут в запасе) и побежала обратно в комнату, где остался кристалл. — …То есть как это мы не можем выбраться, Ньют? — возмутился Якоб. — Ничего не действует, Якоб. Трансгрессия не работает. — Ньют прав, — подтвердила, озираясь, Тина. — И у меня не получается создать портал. — Постойте-ка минутку! То есть мы заперты с какой-то булькающей штуковиной, которая вот-вот рванёт, и никак не можем отсюда выйти? Это ловушка, что ли?! — Похоже на то, — признал Ньют. — Не совсем, — послышался низкий голос слева, и все трое повернулись на него, при этом Тина и Ньют тут же вытащили палочки. — А-а! — вскрикнул и подпрыгнул Якоб. — Это вы! — Ни с места! — сердито приказала Тина. — Мисс Голдштейн, — светски улыбнулся Гриндевальд, стоя с опущенными руками так, что одна накрывала другую. — Мистер Скамандер. Вы ведь не станете атаковать меня в месте, где любое проявление волшебства ускорит детонацию? Тина и Ньют с сомнением переглянулись. — Оно не задумывалось как ловушка, нет. Скорее, как склеп, где должно сгинуть одному неудачному эксперименту: тринадцатому применению крови дракона. И вы не можете отсюда выйти, потому что защиту от последствий взрыва ставил я. — И зачем вы пришли сюда? — спросил Якоб, пока Ньют и Тина немного опустили палочки, но не убрали их совсем. — В смысле, из-за нас, или у вас тут ещё дела? — Я здесь по просьбе моего друга Куини. — Куини! — воскликнул Якоб. — Она жива?! Она в порядке? — Пребывает в добром здравии и изрядном беспокойстве за вас троих. Ей не понравилось то, что вы решили покончить с жизнью здесь. — Куини, золотко моё… — И как нам поверить? — спросила Тина. — В то, что моя сестра в порядке, мистер Гриндевальд? На секунду он пожал плечами, а потом махнул рукой в сторону стены, и пару мгновений спустя Куини увидела, что все присутствующие в лаборатории смотрят прямо на неё. — Куини! — прозвучал хор из трёх голосов. — Куини, солнышко моё, это правда ты? Ты в порядке? — выпалил Якоб. Чувствуя, как перехватило горло, Куини только кивнула и прошептала: — Я люблю тебя, Якоб. — Я тоже тебя люблю, родная! Золотко моё, тебя не обижают? Куини быстро помотала головой. — Нет. — Я так рад… Она перевела взгляд на умилённо смотрящую Тину и дружелюбно улыбающегося Ньюта. — Мы очень рады, что у тебя всё хорошо, Куини, — сказал Ньют, затем повернул голову к Гриндевальду: — Надеемся, что так и будет. — Само собой, — подтвердил тот и снова махнул рукой. Куини поняла, что видеть её они перестали, но демонстрацию оценили — Ньют и Тина убрали свои палочки. — Куини наслаждается моим гостеприимством, но её очень удручает безрассудное поведение её возлюблённого. — Моё? — встрепенулся растроганный Якоб. — А что с ним не так? — Вы не даёте ей спокойно спать, подвергая себя риску на не вашей войне. Она видит это всё время. — В смысле, вот как сейчас видела? Она может в любой момент увидеть меня? — Да, мистер Ковальски. И ей было бы гораздо легче, если б вы вернулись в свою булочную и занялись ею. Даю слово, что в этом случае ни один из моих людей не переступит её порог, чтобы вам навредить. Якоб размышлял недолго. — Согласен! Ньют, Тина, рад был вам помочь, но за меня волнуется моя Куини. Не хочу добавлять ей хлопот. — Конечно, Якоб, — улыбнулась Тина. — Мы понимаем, — кивнул Ньют. — Вот. Готов вернуться, если вы отпустите нас. Вы ведь отпустите? — Для того я и здесь. Гриндевальд поднял правую руку и разжал кулак. На ладони блеснули золотые монеты. В тот же миг из пальто Ньюта вылез нюхлер и цапнул одну из них. — Так вот кто это был, — сузил глаза Гриндевальд. Тина и Якоб быстро разобрали две другие монеты, Ньют же прикрыл обеими руками нюхлера и отступил к стене. — Прошу, не злитесь на это существо. Нюхль не контролирует себя. Он просто не может удержаться! — Да, подтверждаю, — авторитетно покивал Якоб. — Чуть что блестящее увидит — и пиши пропало! Не будете же вы злиться, что он забрал для хозяина монету? — Дело не в монете, — возразил Гриндевальд каким-то странным тоном. Куини ни разу не слышала у него такого, но заметила, что, в отличие от Якоба и Тины, Ньют явно понял, о чём речь. Ссутулившись, он стал выглядеть ещё более виноватым. — Нюхль никогда не мог удержаться, мистер Гриндевальд. — И вы передали добычу по назначению, верно? Ньют молча кивнул. Несколько секунд Гриндевальд молча разглядывал любопытную мордочку Нюхля, потом открыл часы на цепочке, посмотрел на циферблат и вздёрнул подбородок. — У вас минута, чтобы убраться, господа. Пароль к порталу — моё имя. И исчез. Якоб покрутил пальцами монету. — Его имя? Это «Геллерт» что ли? И с воплем исчез из склепа, чтобы парой секунд спустя приземлиться перед стеклянной витриной булочной «Ковальски». Поозиравшись, Якоб подкинул монетку, сунул в карман пиджака и сказал: — Где б ты ни была, Куини, я жду тебя домой. * * * Жизнь с пониманием того, что любимый занят обожаемым делом, а не рискует собой в алхимических лабораториях, болтаясь по Европе, нравилась Куини куда больше, чем всё время до этого. Периодически к нему захаживали Тина и Ньют, обсуждали последние новости. Впрочем, куда больше ей доставляло удовольствие то, что Якоб завёл привычку обращаться к ней перед сном, заверяя в своей любви. Весной 1945-го года в замке Нурменгард осталось очень мало людей. Куини тревожило предчувствие чего-то нехорошего, и в один из дней Гриндевальд попросил её задержаться после завтрака. Её сердце забилось чаще, когда она увидела на его лице то же странное выражение, что и в лаборатории во время разговора с Ньютом. — Полагаю, нет смысла больше откладывать, Куини. Тебе пора домой. — Прошу прощения? — Куини, мои дни сочтены. Очень скоро за мной придёт тот, кто получил эту возможность стараниями мистера Скамандера и его магического существа. Эта война закончится не в мою пользу, и тебе нет нужды на это смотреть. — Я хочу остаться. Гриндевальд мягко улыбнулся. — Не стоит. Надо уметь проигрывать, Куини. Мне, но не тебе. И я надеюсь, ты станешь поминать меня добрым словом хотя бы за то, чему я научил тебя. Он поднял руку и показал на ладони золотую монету. Куини всхлипнула, чувствуя, как по щекам заструились слёзы. — И что, ничего нельзя сделать? Совсем ничего? Идём со мной, идём к нам, я смогу тебя спрятать! — Я не стану ни убегать, ни прятаться, Куини. Свою судьбу я встречу здесь. Шагнув навстречу, Гриндевальд сам вложил в руку Куини монету и сжал пальцы вокруг неё. Это стало последней каплей: Куини разрыдалась и крепко обняла его, прижавшись к груди щекой. Слишком больно было прощаться. — Всё будет хорошо, Куини. — Геллерт… — прошептала Куини, и в тот же миг сработал портал. * * * После возвращения Куини в Америку прошло полгода. Она слышала о том, как закончилась магическая война и был заключён в тюрьму Геллерт Гриндевальд, знала, что ею, по согласованию с Альбусом Дамблдором, стал замок Нурменгард. Время от времени она рассматривала подаренный чёрный кристалл (сова принесла его на следующий день после прибытия в Нью-Йорк) и думала о последних трёх годах. Ночь накануне Рождества тоже стала ночью воспоминаний, и, перебрав в памяти узловые моменты, Куини аккуратно перевернула кристалл и прочитала гравировку на подставке: «Лояльность вознаграждается». А потом потянула за маленькую защёлку, отчего отпала крышка, и из подставки вывалилась золотая монета со знакомым профилем. Безумная идея мелькнула в голове. Куини встала, осмотрела себя — платье выглядело достаточно приличным, и взяла монету. — Куини, солнышко, не спишь? Вздрогнув, Куини торопливо сказала: — Сейчас приду, милый, — и оглянулась на голос, но было поздно: Якоб уже появился в дверях. — Куини? Детка, ты куда-то собралась пойти? — Э-э… я… Якоб мог быть совершенно не сведущим в магии магглом, но вовсе не идиотом. Приблизившись, он посмотрел на монету и спросил: — Это ведь то, о чём я думаю? — Милый, я понятия не имею, о чём ты… — Брось! Ты всегда это знаешь. И сейчас хочешь повидаться с ним, я прав? После уроков Гриндевальда от спонтанной легилименции Куини отучилась. Теперь она требовала специальных усилий, и лезть в голову к любимому ей было откровенно страшно. Кажется, Якоб что-то такое понял, его взгляд смягчился, он взял её за руку. — Куини, золотко, ты же знаешь, я на твоей стороне. Мне ты можешь рассказать обо всём. Она вздохнула. — Я просто хотела его проведать. Всего лишь проведать в эту праздничную ночь. Я даже не знаю, получится ли это, но если так, он там совсем один и обречён быть один навечно! — пауза. — Милый, я люблю только тебя. Он мой друг! — Я понимаю, — кивнул Якоб. — Правда? — Да. Куини, детка, я понимаю: он твой друг, никаких проблем. Но одна ты к нему не пойдёшь. — Якоб… — Мы пойдём к нему вместе! — Якоб решительно отобрал монету и покрутился на месте, оглядываясь. — Так, я соберу свежих булочек. Ни к чему являться в гости с пустыми руками. Я мигом! Глядя на то, как засуетился Якоб, Куини просияла улыбкой, чувствуя тепло на душе. Она оценила и его самоотверженность — Якоб побаивался Гриндевальда всегда, но решился на встречу с ним ради неё, — и воспитание. Понадеялась, что монета действительно окажется порталом в Нурменгард, — и так и вышло. Десять минут спустя, видя, как вполне доброжелательно раскланиваются друг с другом Якоб и обрадованный их визитом Геллерт, Куини подумала, что это, пожалуй, лучший способ встретить Рождество.