Проливается кровь

Кровь капает на пол. Руневский с утробным урчанием вгрызается в грудную клетку уже мёртвого революционера, чья голова валялась где-то поодаль, на полу. Рычаще-чавкающие звуки внезапно прерывают раздающиеся из коридора шаги. Александр поднимает взгляд, отрываясь от трапезы, и растерянно замирает. — Ну и что ты тут устроил? — деловито интересуется Свечников, скептически оглядывая комнату. Пол и стены были щедро забрызганы кровью, так, словно в помещении поработал неуклюжий маляр. За опрокинутым столом валялся ещё один труп, а компанию ему составлял третий, небрежно уложенный на кресло. Руневский, сидящий прямо на полу, около небольшой багровой лужи, неуверенно улыбнулся, облизывая клыки. Вся его одежда и лицо были покрыты пятнами крови. — Признаться, я не ожидал увидеть вас здесь так рано, — улыбаясь, словно нашкодивший мальчишка, произносит Александр. — Весьма неаккуратно, — критикующе отзывается Свечников, осторожно обходя лужу, чтобы приблизиться. Руневский усмехается и пожимает плечами. — Они сопротивлялись, — в его взгляде читается совершенно бессовестная насмешка, — Вы хотели, чтобы я вам оставил? Владимир Михайлович качает головой и дёргает уголком губ, пряча ухмылку. — Отнюдь. Я скорее поражён исчезновением твоих манер, — он усмехается уже открыто, кивая на, кажется, безнадёжно испорченную одежду собеседника, — Кто ж так неаккуратно ест? Разве так я тебя воспитывал? — Свечников качает головой и беззлобно вздыхает. — Саша, ты всё-таки дворянин. Соответствуй. Руневский в ответ лишь тихо посмеивается и медленно поднимается на ноги. Он сейчас действительно забыл обо всех чертах, присущих ему обыкновенно: аристократической элегантности, аккуратности, собранности и сдержанности. И явно ничуть этого не стыдился. — Позвольте, неужели вам самому не надоело? — Александр издаёт тихий смешок и отходит к оставленному на кресле трупу. — Во-первых, расправляться с вооружёнными преступниками "чисто", знаете ли, очень тяжело… — Но никто не заставлял тебя расчленять их уже после, — с едва уловимой усмешкой подмечает Свечников, оборачиваясь на оторванную голову и вскрытую грудную клетку одного из покойников. Руневский наклоняется, чтобы с поразительной лёгкостью подхватить труп, который выглядел наиболее целым из всех. Похоже, тому повезло быть случайно застреленным собственными товарищами. — Ну не лишайте меня моих маленьких радостей, — добродушно улыбается Александр. Выражение его лица было бы, наверное, абсолютно миролюбиво-очаровательно, если бы оно было не покрыто кровью почти полностью, а во рту не сверкали бритвенно-острые клыки. Руневский внезапно наклоняется и резко впивается ими в уцелевшую шею покойника. По всей комнате разносится довольное рычание. — А, во-вторых, — неожиданно продолжает Александр, на несколько секунд отвлекаясь от увлечённого разгрызания чужой артерии, — Я же, в конце концов, не на званом ужине. Все эти манеры… — он усмехается, сверкнув клыками. — Имидж поддерживать, между прочим, очень утомительно. Свечников снисходительно вздыхает и улыбается с долей покровительности. — Хотя бы не чавкай, — беззлобно ворчит он, когда Руневский вновь припадает к открытой ране, начиная делать жадные глотки. Александр издаёт булькающий смешок. — Точно не хотите составить мне компанию? — интересуется он через несколько секунд, вновь отрываясь от трапезы и облизываясь. — Пока ещё не совсем остыло. Свечников опять качает головой и усмехается внезапно мягко, подходя к уцелевшему стулу, чудом оставшемуся даже не перевёрнутым после суматохи. Владимир Михайлович садится и задумчиво хмыкает себе под нос. В Руневском всегда был какой-то такой особый огонёк жизни. Даже спустя сотню лет в нём сохранилась эта мальчишеская насмешливость, а ещё азарт и нотки такого же мальчишеского, вздорного непослушания. Пускай эта сторона и тщательно пряталась за внешним видом спокойного и рассудительного, статного аристократа, она никуда не исчезала. Свечников помнил, как вчера, как обращал Сашу, то, как тот хотел жить, и то, сколько мороки с ним было потом. Бойкого, острого на язык мальчишку пришлось долго приучать к законам их жизни и послушанию, а дольше всего – к правилам этикета. И временами из глубины глаз Графа Александра Константиновича Руневского выглядывал тот самый Саша. И порою его дурачество брало верх. — Задумались о чём-то? — тянет Руневский, наконец оставляя уже полностью обескровленный труп в покое. — Да так… — Свечников тихо усмехается и встаёт с места. — Ностальгирую. Прежде чем Александр успевает что-либо ответить, в руках Владимира Михайловича оказывается платок, который он тут же подносит к лицу Саши. — У тебя тут пятнышко, — насмешливо улыбается Свечников, мягко обтирая чужую щёку. Руневский, чьё лицо было чуть ли не по лоб в крови, не выдерживает и смеётся, но при этом не дёргается, позволяя оттирать почти запёкшуюся кровь. Последний оплот ностальгии, в конце концов. Ну надо старику иногда с ним повозиться, похлопотать над какой-нибудь мелочью. Владимир Михайлович Свечников в такие моменты особенно сильно походил на строгого, но крайне заботливого родителя. Лишь убедившись, что его воспитанник хотя бы относительно чист, он позволяет себе отступить. — А мне ещё за тобой убирать, — сетует Свечников, аккуратно сворачивая грязный платок. Словно Саша вазу случайно разбил, а не загрыз трёх человек, знатно при этом испачкав место преступления. — Ну, это наша работа, — спокойно возражает Руневский, улыбаясь своей фирменной мягкой улыбкой и глядя юным мальчишеским взглядом. И за этот взгляд Свечников готов был ему почти что угодно простить.