Пролог

— Ну расскажи, расскажи нам подробнее эту историю! Я испустил досадливый вздох. — Не делайте вид, будто я не рассказывал вам об этом. Трое котят, маленьких, пушистых и таких неуклюжих, кружили вокруг, как стая птичек. Черненькая кошечка, старательно перебирая лапками, взобралась на мне спину. Крохотные коготки цеплялись за шерсть, заставляя малышку спотыкаться и падать, но она усердно карабкалась вверх и, взобравшись мне на лопатки, победно вздернула в воздух хвостик. После этого, тут же утратив интерес, сполна удовлетворенный победой, она кубарем скатилась вниз и задрала голову. — Рассказывал, но ведь не всё! Совсем-совсем не всё. — Что, прям-таки совсем-совсем? Я усмехнулся. Мне нравилось делать вид, будто бы я не заинтересован, и наблюдать за тем, как они прыгают вокруг и, едва ли не приплясывая на задних лапках, стараются уговорить, услышать хоть несколько подробностей этой удивительной для них истории. Меня переполняло странное чувство. Оно усиливалось с каждым глотком воздуха, в котором витал запах молока, таящий в себе нечто спокойное и родное. С каждым радостным писком, который раздавался, когда моя оборона наконец-то была сломлена и я поддавался их уговорам рассказать какую-либо байку или поиграть с моим хвостом. Кажется, это была нежность. «Эх, в кого же я превратился…» — Тебе есть, что еще рассказать, — хмуря бровки, пропищал брат черной кошечки. Его мордочка выражала крайнюю уверенность в том, что сегодня они непременно услышат мой рассказ. Я едва ли удержался от того, чтобы усмехнуться себе в усы. — И что же, например, вы хотите услышать? Солнце выглянуло из-за туч, и детскую наполнили его золотистые лучи. Свет пробивался сквозь ежевичные плети, приятно грел спину, и его светлые, ослепительные отблески, будто ежевичные шипы разрезая лучи на множество лоскутов, рассыпались по полу. Котята переглянулись. — Расскажи подробнее о том, как вы сражались с той собакой! — А лучше расскажи о том, как вам удалось помочь котам в горах! — А как там вообще, в горах? Там холодно? А у них есть такой же хвойный лес, как у нас? На меня посыпался град вопросов, и котята вскочили со своих мест, будто бы думая, что, если один из них будет прыгать выше других и кричать громче, чем остальные, я непременно первым делом удовлетворю именно его любопытство. И вдруг третья кошечка, смерив меня пытливым взглядом голубых глазенок, выступила вперед, и вкрадчиво произнесла: — А когда это произошло? Я вздрогнул. Именно этот вопрос эхом отозвался у меня в сознании. Тогда было тепло. Стояла благоприятная пора зеленых листьев. Я помню, как просыпался под розовыми небесами, что открывали свое не омраченное ни единой тучей полотно земле. Солнце садилось поздно, и часто-часто его свет догорал рыжим пламенем на фоне небосвода. Не помню, чтобы было много пасмурных дней. Колосилась рожь. Ее золотисто-серое море колыхалось под порывами ветра. Можно было потеряться в гуще спелых колосьев, которые то приветливо щекотали бока своими длинными усами, то больно кололи, словно старались прогнать из своих полевых владений. Но что главное — тогда цвели они. Эти удивительные цветы — васильки — жили вплоть до осенних заморозков. Эти удивительные цветы, никем не тронутые и одинокие, жили, не взирая ни на что. Эти удивительные цветы, спрятанные от посторонних глаз на лесной полянке, жили и не подозревали, сколько всего могло бы поджидать их в мире вокруг. Они не представляли, как изменились жизни других, пока полянка в лесу пылала синим цветом. Как изменилась моя жизнь. Невидящим взглядом я уставился перед собой, погруженный в личные мысли, и три пары глаз — наивных и беспечных, не видевших всех реалий жизни глаз — тем временем с вопросом глядели на меня. Я легонько тряхнул головой, возвращаясь в материальный мир из собственных воспоминаний. — Что ж… — я помолчал с мгновение, но почти сразу же продолжил, — это произошло в прошлый сезон зеленых листьев. А именно — пока цвели васильки…