В садах…

От крепкого сна Хорнет отрывает подувший в сады ветерок. Она бы и хотела вернуться сейчас в сладкие Грёзы, чтобы наконец докушать ту самую вкусную булочку с мясом, но как бы принцесса не ворочалась в невысокой, совсем недавно подстриженной дворцовыми слугами траве, разум всё не хотел засыпать. Умаявшись вертеться с одного бока на другой, паучок лениво присел, оперевшись на всё ещё крошечные, тонкие и слишком слабые ручки, чтобы удержать нечто тяжелее её собственного тела. Хорнет протяжно зевнула, сладко причмокивая из-за ещё не успевшего отойти ото сна разума, который до сих пор был наполовину застелен сладкой пеленой. Ветер продолжает приятно обдувать кончики рогов, а алое платье вздымается от сильных порывов, запуская под себя прохладный воздух. Так свежо… Сейчас только недавно закончился обед у слуг и всех прочих жителей дворца. Многие всё ещё спят. Вокруг, неожиданно для проснувшейся намного раньше обычного Хорнет, было абсолютно пусто. Никого вокруг: ни слуг, ни Великих Рыцарей, ни папы (который, должно быть, вовсе не пообедал и до сих пор сидит в кабинете), ни королевы, даже те чёрные воины в доспехах — и те куда-то пропали! В коридорах дворца не было, казалось, никого, а особенно никого не было во внутренних садах, куда в принципе никто часто не ходил, за исключением садовников. Не было никого, кроме… Хорнет любовалась белоснежными цветами (даже цветы во дворце были белыми, странно, что не трава тоже), когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она, без лишней резкости или медлительности, повернула голову влево. — Пустыш… — Так Хорнет прозвала странного малявку, от одного взгляда которого можно было испугаться. Она не знала, старше он или младше, но всю себя, что она помнит во дворце — был и Пустыш. В нём странным было… всё. И это «всё» тянулось в бесконечный список, начиная от манер и того, что он вечно куда-то пропадает, и заканчивая его… особенностями. Пустыш никогда не ел, не пил, не спал, не смеялся, не плакал, не злился, не говорил. Казалось, в нём не было вообще ничего. Он отличался от всех других жуков с поверхности, которых Хорнет когда-либо видела, но этим Пустыш и привлекал её! Потому когда с тех пор, как они впервые встретились, юная ткачиха смотрела на него, как на статую, если тот ничего не делал или на причудливого зверька, если он вёл себя странно. Хорнет лишь на секунду повернула голову обратно к цветам. — Скажи мне… — Она снова смотрит прямо ему в глаза и под белым плащом совершенно незаметно, как маленький, хладнокровный сосуд отчего-то сжал лапки. — …Почему ты совсем-совсем не говоришь? — Мягкий голосок Хорнет задавал совершенно простой, можно сказать наивный, но… на самом деле сложный вопрос. Для сосуда он был сложный. Он отвернулся от Хорнет, уткнувшись взглядом в траву и думал… думал… ещё думал… Отец никогда не говорил с ним, как Хорнет, так… близко. Никогда не рассказывал ему ничего, если это не было связано с гвоздём или магией. И слуги не говорили с ним, и рыцари, и то большое белое растение. Никто не говорил, лишь приказывал. Только Хорнет отличалась ото всех и только она была такой. Ярким красным пятнышком посреди слепящей белизны, давящей отовсюду. Внутри Пустышки болезненно кольнуло, он стал… сильнее? Он не знает. Но внутри тепло и это тепло идёт всё выше и выше. Он помнил одно заклинание. Тепло хотело вырваться из него и был наверное способ, как это сделать. Пустышка всеми силами пытался выдавить его из себя. — Х… Хор… Хо… Хор-…-нет… — И о хвала всем богам, он смог сказать это! Он был так счастлив, но отвернулся. Он боялся, что Хорнет не понравится. И его накажут, или ещё что-то сделают и будет страшно. Он не знал, потому и боялся. Но внутри было до сих пор тепло, намного теплее… — О божечки… — Пустыш сжался в свой плащ ещё сильнее, надеясь скрутиться в ничто и исчезнуть отсюда поскорее. — …Ты сказал моё имя! — Две тонкие ручки обхватили его, заставив повернуться лицом к той, чьё имя он и произнёс. Он ожидал встретить что угодно, но увидел полное радости налитое небольшим румянцем лицо. Хорнет сжала его руки ещё сильнее. — Ты можешь повторить?! Можешь-можешь?! — Сосуд задумался, но она просит, значит он сделает. Ради сестры. — Хор-…-нет. — Её глаза налились ещё большим счастьем. Маленькая паучиха уже чуть ли не была готова прыгать с Пустышкой в руках на месте от счастья. Она взяла его обеими руками за маску. Внутри стало горячо… невыносимо горячо. — Прошу, скажи ещё раз! — Хорнет. — Странный голос был у Пустышки, будто несколько маленьких жуков говорят одновременно, а звук отдаётся единым эхо в пещере. Но это было ничем по сравнению с тем, что он наконец-то говорит. — Хорнет! — Пустышка вкладывал в голос всю свою силу, все ранее недоступные эмоции. Ему… им было хорошо. Очень хорошо вместе. — Хы-хы-хы! — Хорнет по-доброму смеялась, прикрыв рот обеими руками. — А ты забавный! Возможно мне стоит называть тебя по-другому. «Пустышка» уже не подходит тебе. — Он смотрел на неё в непонимании, не зная, что и сказать дальше. И Хорнет тоже смотрела теперь уже не Пустышке в глаза, в которых сейчас, помимо пустоты, было что-то ещё. Что-то хорошее. — Л-а-а-а-дно… — Довольно протянула Хорнет. — Раз так, пойдём драться на мечах. А там… — Она сделала максимально вдумчивое лицо, как у очень заинтересованного учёного. — А там я и придумаю тебе новое имя, обещаю! — Радостная Хорнет тянула его за руку, ведя по коридорам дворца. Никогда ещё прежде она не раздавалась таким звонким смехом. И, определённо, её радостный вид стоит любых усилий, какие бы Полому не пришлось приложить. Для неё он сделает всё, что угодно.