Неподвижное тело не было Пиррипом

Окно было холодным и влажным на ощупь, словно впитало в себя всю сырость октября. За ним простирался мир, погруженный в серый, промозглый свет. Небо было сплошным, низким одеялом из свинцовых туч, из которых то и дело моросил ледяной дождь, оставляя на стекле тонкие, быстро стекающие ручейки. Листья, которые еще неделю назад были яркими пятнами кармина и золота, теперь превратились в липкую, темную кашицу на мокром асфальте школьного двора. Деревья, казавшиеся голыми скелетами, дрожали от порывов ветра, который гудел, как далекий поезд, проносясь мимо здания. Воздух пах сырой землей, прелой листвой и озоном — предвестником настоящих заморозков. Даже солнце, если оно и пробивалось, выглядело бледным и безжизненным пятном, неспособным согреть этот унылый пейзаж. Филип Пиррип был мёртв, но это не так. Неподвижное тело на сыром асфальте в ту страшную ночь не было Пиррипом. Я знал, Филип сейчас в другом месте. Может пьёт чай из старой фарфоровый чашки в поместье старухи Хэвишем. Или же кормит уток на старом пруду нашего маленького городка. А может даже гуляет по улицам бедного района. В светлом школьном кабинете кипела жизнь: начиная от голосов девочек, которые сдвинули последние парты и, сев за импровизированный стол для собраний, обсуждали последнюю коллекцию туфель, что завезли в магазин пару дней назад. А продолжая смехом мальчишек, которые, устроив простую засаду из стульев и натянутой между ними верёвки, в очередной раз заставили своего одноклассника в голубой кофте прокатиться лицом по грязному полу. Филип не умер в ту ночь. Я сказал себе, что он не умер. Но ведь убеждений мало. Старая парта, которая была украшена всеми обзывательствами мира, что были начирканы на ней чёрным спиртовым маркером, ныне пустовала. И когда пейзаж за окном начал вводить в откровенную апатию я прошёл ближе к ней, проходясь глазами что размытым пятнам: в прошлом матерным словам, которые хозяин парты четно пытался оттереть самостоятельно с помощью тряпки и воды. Я не успел сказать «прости». Я не успел сказать «спасибо». Я не успел сказать, что я рад, что он есть. Что он был рядом. Что слушал мои рассказы про Англию, про странного Француза, что так любил копаться в земле, про приключения и про то, какой красивый закат можно встретить в этом маленьком городе осенью. Теперь я могу говорить это только ветру, который гудит за окном. Я могу кричать это в подушку. Но он не услышит. И это знание — оно холоднее любой октябрьской ночи. Я несу это с собой. Это не просто память. Это вечный, невыполненный долг.