how to escape?

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠстолько мыслей проходит через голову. Жестом вопиющим, жалким в эфемерном осознании, Михаэль хватает деревянную рукоять мачете, рывком устремляя в стекло перед собой. Такое далекое, словно вовсе искаженное дурманом отражение, не смеет ожидать дольше положенного. Звонко — точно вышивает новые измерения в ушных перепонках! — сокрушается, разлетается на мельчайшие куски, и более мелкими грязнит гладкий паркет ванной комнаты. Темно. Невинный свет тут не бьется. Не бьется через тюли, что за пределами ванной просто невозможно задернуть насовсем. Глухо и пусто. Хочется кричать. За уничтоженным в порыве гнева раскалывается, сплошным стелется полотно осколков — больше, чем полагается привычному облику, а Мелло такого не терпит. Не терпит лживой искренности, проявления слабости за гранью материального... Материальным под его ногами будут разве что белейшие плиты совершенно разных размеров. Голос, сплошь пожирающий нутро, оказался прав: на полу остались царапины. В раскаленном порыве Кель закусывает нижнюю губу. Рука опускается не то сама по себе, не то под воздействием возведенного в абсолют... Опустошения? Нет, не так. Без чужой помощи он не способен давать ассоциации. Без чужой помощи он не находит надобности и смысла — тлеет невечное, всенепременно правое. Тлеет там, где билось зарождение сущности. Не мраморной — очерненной соблазном нанести вред окружению, нежели самому себе уже выпачканным, изжитым. На грубой, избавленной от сдавливающих перчат (чтобы всецело! Чтобы ужас, как прежне, — каждой клеточкой тела) коже виднеется синеватое разветвление вен. Юноша еще бездушно и где-то очень автоматически сдавливает собственное запястье. Небрежно окольцовывает — только постепенно эта небрежность перерастет во что-то осторожное, бессловное, лишь чтобы спастись. Исхудалой рукой он стирает влажные скопища из уголков воспаленных глаз, опускается на паркет равнодушно, с излишками давно приевшегося... Мелло не вспомнит. Меж гландами путаются не то рвотные позывы, не то липкая, сравнимая с проглоченной капсулой зопиклона — такая же трясинная! — неритмичность. Скованные бременем усталости веки и растворенный ком ближе к ложбинке под ключицами. Удилами закованы последние мысли. Михаэль освобождает собственные плечи от кожаной тюрьмы, и его плотная бездушная жилетка грубо падает к стопам. Он молвит что-то бессвязное вновь, и шепот этот глубоко с корнями въедается в закоулки подсознания. Он чувствует отдаленно вяжущее на языке и алых деснах: былой, донельзя блаженный привкус победы, особенно отдается горечью его сигарет. Юноша (еще совсем-совсем, даже не на былую толику) с невероятной точностью уверен: этим мертвым вечером внутри что-то надламывается. Надламывается с душераздирающим треском. Ожидание уже не имеет смысла. Лишь только осязанием Кель находит последнее растленное — осколок, коим во множестве иных целой грудой сплелось бы его сердце. Стесненный выдох — больше как подтверждение собственной существенности — разбивается о стены. На впечатление, о диво, Михаэль как никто иной знает, что ждет его завтра! Знает, однако, о любом другом даже впотьмах не имеет представлений. Выберет одно слово из ста, чтобы описать все, что сейчас происходит. А дальше снова зима. Снова выявленные старым кривые дома.