Чувствовать себя живым

• – Пойдём со мной, – звон стоит в ушах, но отдаленно слышен голос – Слышишь меня? – дыхание сбито, пульс учащен, а сердце стучит в груди – Э-э-эй!! Ты что, оглох? • Ты прекрасней первых двух глотков холодного пивка – Путешественница, – поворачивается к ней рыжая головушка – Я тут давно задумался, – начал было он интригующе – А что ты будешь делать, когда найдешь брата? – поглядывает задумчиво на собеседницу Та в ответ лишь вздыхает и опускает взгляд – Я не знаю, – и теребит в руках хрустальный бокал Чайльд на это ничего не отвечает, лишь задумчиво всматривается в собеседницу с едва уловимым прищуром – Ведь не бросишь меня здесь одного, правильно, хахах? – усмехается он, хоть и оба прекрасно понимают, что рано или поздно так и случится – Хм, – незаметно для обоих бокал в руках девушки сжался сильнее – Ну что ты, конечно нет. – какая явная ложь и лесть – Значит ли это, что ты останешься здесь вместе с братом? – но ответа не поступило Но в твоей дурной голове проблем безумно дохуя – Жить на этом мире восхитительно! – возбужденно отскакивает Одиннадцатый и отталкиваясь вновь бросается в бой Трава под ногами мнется, рвется, разбрасывается в стороны, земля летит, скрепит, дрожит, песок в глазах, волосах, в сапогах. Слух режут скрипы мечей и стрел из лука. Адреналин оглушает не только звук, но и разум, и мысли, и чувства. – Запомни, дружище, однажды я покорю этот мир! Это момент, когда ты остаешься один на один со своими инстинктами и навыками. – Будь ты хоть божеством, хоть монстром из Бездны - сразись со мной лицом к лицу. Но среди Предвестников есть люди, склонные к уловкам, заговорам и манипуляциям… Пожалуй, поэтому я не могу с ними поладить. Это момент, когда ты – тот самый монстр, которого ты хочешь прикончить. – Дружище, помни: никогда не неси пафосную чушь в пылу сражения. Может быть, все эти выкрики типа «Я горю!» и кажутся кому-то вдохновляющими, но ведь пламя оставляет после себя лишь пепел. – вдохновлено разговаривает сам с собой Голыми руками, втаптывая ногами, изрезая, искалывая и избивая заставлять жрать сырую землю, в которую это существо даже не будет похоронено. Так не по-людскому. Так зверски и противно. Кто ты сам, Чайльд, если не монстр? Холод сырого воздуха впитывается в кожу, будто тонкой плёнкой стягивая мышцы. Земля под ногами мягкая, размокшая — каждый шаг вязнет, оставляя глухие, тяжёлые отпечатки. Монстр дышит громко — слишком громко. Его хрип напоминает рвущуюся изнутри гниль, обнажённые рёбра под кожей вздымаются, будто что-то чужое двигается в нём, пытается вырваться наружу. Тарталья улыбается. Не радостно — хищно, привычно. Это не момент паники. Это момент истины. Первое движение — внезапное, неуловимое. Лезвие рассекает воздух так быстро, что звук вступает задержкой. Монстр отвечает рывком — тяжёлое, вытянутое предплечье, покрытое серой плотью, ударяет в землю рядом. Грязь брызжет на лицо. Солёная, влажная. Тарталья облизывает губы — чувствует вкус железа, будто предвкушает. Он вблизи. Всегда вблизи. Ему нужно чувствовать противника, слышать частоту дыхания, дрожь сухожилий, момент слабости. Монстр снова бросается. Из разорванной пасти тянется тухлый запах. Тарталья уходит в бок — плавно, как будто танцует, и вонзает клинок под ребро. Там, где плоть мягче. Там, где заканчивается защита. Кровь вырывается густая, тягучая — не красная, а тёмно-бурой, почти болотной. Она липнет к рукояти, к пальцам. Монстр ревёт — громко, отчаянно, звук режет виски. Но Тарталья слышит только ритм. — Давай… — шепчет он, — Ещё. Он хочет почувствовать сопротивление. Хочет, чтобы монстр дрался, а не просто умирал. Монстр пытается схватить его, когти срывают часть ткани на плече, оставляя горячие, мгновенно пульсирующие полосы. Боль режет, но она ясная, контролируемая — она делает мир чётче. Тарталья смеётся. В голос, хрипло, срываясь. Он прыгает выше, чем должен. Быстрее, чем можно. Клинки в его руках — как продолжение позвонков, нервов, дыхания. Раз — сухожилие на шее. Два — по суставу лапы. Три — под череп, в точку, где кость тоньше. Монстр падает. Тяжело. Земля под ним вздрагивает. Тарталья остаётся стоять, грудь вздымается рвано, в горле стучит кровь. Он смотрит вниз — не с жалостью. Не с ненавистью. С удовлетворением, отстранённым, почти философским. Это он — тот самый монстр, которого кто-то хотел убить. И он знает это. Что-то ломается внутри, ты девочка-авария – И мою родину, и это место укрывает одно и то же небо. Когда я поднимаю голову и вижу снежно-белую луну, я думаю, что люди на моей родине тоже видят её. Надеюсь, с моими братьями и сестрой всё хорошо… Стали ли они великими воинами? – Одиннадцатый обессилено смотрит в небо и шепчет будто сам себе, но будто и всему миру одновременно – Тарталья, какого Архонта ты здесь валяешься!? – Люмин замечает знакомый силуэт ещё издалека и тут же мчится – Время течёт быстро. Однажды ты увидишь, как я покоряю этот мир и троны богов рушатся от моих рук. А до того момента не вздумай умирать, Путешественница. – Что ты несёшь?? – подлетает Паймон и сердито сжимает кулачки в ругательной позе – Это ты здесь сейчас помрешь!! – топает ножками в воздухе и машет руками Путеводитель – Ты должна жить во что бы то ни стало, Путешественница. – веки тяжелеют, тело немеет – Тарталья..? Э-эй, Тарталья… – голос Люмин едва дрогнул, кажется путешественницу впервые за долгое время путешествия постигло искреннее сожаление – Ну-у, ну-у, дружище. – хмыкает Чайльд – Неужели переживаешь за меня? – лыбится тот, лёжа на холодной земле, пока на теле его и живого места нет – Подойди,.. прошу. – веселье не длится долго, без сил и его улыбка быстро исчезает Аякс лишь хотел, чтобы Люмин признала его, похвалила, приласкала.. убаюкала... погладила.... Ты даже до конца не веришь, дура, реален ли я – Чайльд, ты придурок. – Люмин так и не подходит к нему ближе, чем то расстояние, которое было покрыто кровью и следами боя Отвратительно. Безрассудно. Взрослый мужчина, а ведёт себя как ребенок. Раз такой умный, значит разберётся сам. Вот ещё, помогать такому безответственному дурачку. Люмин лишь рассерженно и разочарованно убегает продолжать свою миссию. А я вытащу тебя со дна, ведь только лишь одна Убегает. Бежит и старается не оглядываться. Сердце рвёт. Мечет. Она злится, но злость — это просто тонкая корка над тем, что ломается в груди. Люмин бежала. Сначала — быстро, решительно, будто действительно могла оставить всё позади. Слова, кровь, глупую ухмылку Аякса — всё. Грязь хлюпала под сапогами, ветви хлестали по щекам, но ей казалось, что бежать — правильно. Что иначе она утонет в его безрассудстве, в его вечной тяге к краю. «Пусть разбирается сам», — повторяла она, шаг за шагом, словно заклинание защиты, но голос был фальшивым. Пустым. Где-то между вдохом и выдохом, между ударом сердца и следующим, внутри что-то хрустнуло. Так тихо. Так болезненно. Будто сам воздух перестал помещаться в лёгких. Она остановилась. Мне ты нужна, чтоб чувствовать себя живым, блять А потом — в горле поднялось жжение. Слёзы. Глупые, ненужные, некрасивые. Сдавленный скулёж и соль на губах. Как низко с её стороны. — Аякс… — воздух сорвался. — Дурак… идиот… — слова ломались на всхлипах Она развернулась и побежала назад. Не быстро — бессильно отчаянно, будто каждая секунда опаздывала. Когда она добежала до поляны, земля была уже словно выжжена. Монстра не было — лишь пепел, рассыпанный неровными пятнами, впитавшийся в грязь. И он — лежащий почти спокойно, будто просто отдыхает. Тарталья весь в крови — своей и чужой — неразличимо. Грудь едва шевелится. Глаза закрыты. Я сгорю дотла лишь бы ты могла Люмин падает на колени рядом — тяжело, больно, так, что колено скользит по мокрой земле. Её руки дрожат, когда она тянется к его лицу. Грязь. Тёплая ещё кровь. Под пальцами его кожа, живая. Лёгкая пульсация где-то внизу шеи. — Тарталья… пожалуйста… пожалуйста… — голос срывается, становится почти детским, беззащитным. Его ресницы дрогнули. Немного. Еле-еле. Он открывает глаза — не сразу фокусируясь, взгляд мутный, тяжёлый. Но он видит её. И улыбается. Слабо. Неправильно. Но по-настоящему. — Л.. Люмин… ? — хрипот почти растворяется в воздухе, тянется тонкой нитью Люмин не отвечает словами. Только сжимает его лицо в ладонях, прижимаясь лбом к его щеке, горячо, мокро, отчаянно. И в этот момент нет ни битвы, ни монстра, ни крови. Есть только она, наконец нашедшая его, и он, который, как всегда, пошёл слишком далеко. Хоть на крупицу быть ещё со мной счастливей – Аякс.. – Паймон сжавшись в ужасе шепчется где-то под боком Местные лекари забрали Чайльда Комната у лекарей была небольшой, низкой, с потолком, закопчённым от старых свечей. Воздух пах травами — терпкими, смолистыми, холодно-острыми, как сама Снежная. Над печью булькали отвары, и пар от них собирался на стеклах, расплывал окна мутными пятнами. Тарталья лежал на деревянной кушетке — не привязанный, не стянутый, просто спящий неестественно глубоко, как те, кто выложил всё до последней капли. Его грудь поднималась ровно. Не ровно-спокойно, а ровно-натужно — будто тело забыло, что такое отдых. Его кожа действительно казалась почти белой, но не от крови — от усталости, от выжженного до дна ресурса. Порезы на плечах и боках были обработаны — тонкие полосы лечебной мази блестели на свету, стягивая кожу прохладой. Это не были раны, угрожающие жизни — это были следы перегиба, когда человек переступил через свой предел и не остановился. Лекари двигались вокруг молча. Мужчина средних лет с узкими глазами и аккуратно подстриженными усами проверял температуру кожи на лбу и шее. Его руки были тёплые, уверенные — руки профессионала, который привык работать с телами воинов и знавал худшие случаи. Он говорил негромко, спокойно, будто каждое слово было отмерено: — Организм просто ушёл в глубокий отдых. Это… хм… характерно для тех, кто умеет себя насиловать ради победы. После такого обычно спят долго. День, иногда два. Женщина-лекарь, тонкая, с серебристой прядью в косе, перетирала травы в ступке. Её движения были медленные и мягкие, похожие на покачивание колыбели. — Он упрямый. Выдержал больше, чем должен был, — сказала она, не осуждая, просто констатируя. — Но сердце стучит ровно. Люмин стояла поодаль, выражая своё безразличие. Тарталья во сне не улыбался. Не ухмылялся. Не играл маску героя или маньяка арены. Он выглядел слишком молодым для войн, крови и того монстра, что она только что видела в нём. — Он… — голос сорвался, и Люмин сжала губы, чтобы они не дрогнули. — Он всегда так. Женщина-лекарь подняла на неё взгляд. Усталый. Знающий. — Да. Такие мужчины всегда так. Душа бежит впереди тела. Иногда слишком. Паймон сидела на табурете у окна, обнимая себя за плечи, уже не плача, но всё ещё вздрагивая иногда, как от эха. Время от времени она поглядывала на Тарталью — не с обидой, а как на кого-то страшного и родного одновременно. Люмин опустилась на колени рядом с кушеткой, осторожно взяла его ладонь. Её пальцы обхватили его пальцы — тёплые, живые, расслабленные. — Если надо… — прошептала она тихо, словно делилась тайной не для чужих ушей, — я и правда пойду за тобой. Не спасая. Не удерживая. Просто рядом. И в ответ его рука — пусть даже во сне — едва заметно дернулась. Не сильнее дыхания. Но вовремя. Хватило, чтобы ей снова стало чем дышать.