-

Высокое полуденное солнце не пробивается под нависшие плиты бетона. Лампы раскололись, осыпались осколками и теперь лежат на пропортом трещинами асфальте разбитыми драгоценностями. Мир словно разделился на две части — черную и белую, туннель под мостом и все, что вне его. Несмешиваемые противоположности. Чуя медленно ступает между обломками — нет ни малейшего желания заляпать брюки и ботинки. Огибает нанизанное на арматуру тело — грудную клетку пронзило прямо напротив сердца, по пиджаку разлилось видимое даже в полумраке огромное пятно. Проходит мимо сплющенного месива, которое когда-то было тремя, кажется, людьми — кровь и рваные куски мяса, которые уже не идентифицируешь. Переступает через лужу, натекшую из пробитой головы кого-то из нападающих — точный удар мелким обломком бетона, на тот момент уже можно было не думать о боеприпасах, настолько разрушено было все вокруг. Дадзай лежит навзничь почти у самого выхода. Чужая кровь нимбом растеклась вокруг его головы, не скрытый бинтами глаз закрыт, руки раскинуты. У пальцев правой лежат чьи-то оторванные пальцы — кажется, посреди драки Чуя ударом ноги выбил у кого-то пистолет; видимо, не без последствий. Чуя обходит Дадзая с другой стороны и коротко пинает носком ботинка в бок: — Вставай, ты не ранен. Долгий миг тянется молчание, затем Дадзай медленно открывает глаз. Тускло и пусто смотрит куда-то вверх. — Давно хотел спросить: что ты чувствуешь, когда смерть касается твоей шеи своим ласковым дыханием? — его голос ровный и чужой, и от него Чую передергивает куда больше, чем от вида трупов с выломанными конечностями. В конце концов, трупы сопровождали его чуть ли не с самого детства. — Какое, к черту, «ласковое дыхание», что ты несешь? — Чуя собирается пнуть Дадзая еще раз, но в последний момент сдерживается. Дадзай переводит тусклый взгляд сначала на него, потом на оторванные пальцы. Поднимает один, подносит к глазам, разглядывает кость, которая даже в темноте белеет осколком из разорванной плоти. Одинокая капля крови падает Дадзаю на щеку, и он рассеянно ее стирает. — В самом деле, бессмысленно было тебя спрашивать, — говорит глухо и будто еще более отчужденно. Так, словно Чуя его разочаровал. Так, словно мог понять что-то важное, но не понял. Чуя чувствует, как от этих слов по спине неприятно бегут мурашки. — Вставай, скоро здесь будет команда зачистки, а у нас с тобой еще есть работа, — он отворачивается и первым выходит из тоннеля под солнечные лучи. Те заливают его с ног до головы, топят в ослепительном свете. Глаза режет до слез, и Чуя, зажмурившись, вытирает их тыльной стороной ладони. В квартире темно и сыро. Они уже третий день ночуют в панельном доме, затерянном среди одного из спальных районов Будапешта — кажется, у местных есть для них какое-то отдельное название, но у Чуи оно сразу выпадает из памяти. Третью ночь подряд Чуя не может нормально уснуть: план пока на стадии разработки, это сфера Дадзая, и самому Чуе сейчас нечего делать. Он лежит на кровати, закинув руки за голову, смотрит в потолок, и ему кажется, что мрак собирается из уголков комнаты, проходит через его глаза и растекается внутри чем-то тяжелым, почти неподъемным. Слишком похоже на смоляные объятия Порчи. Дадзай сидит на подоконнике, согнув одну ногу в колене. Неизменный черный плащ стекает с его плеч темными волнами, и в тусклом свете единственной на комнату лампы кажется, что его спина растворяется во мраке ночи за окном. Тонкие бледные пальцы медленно перебирают фотографии и распечатки. Иногда Дадзай неуловимым текучим движением соскальзывает с подоконника и цепляет что-то на растянутые по всей комнате нити, снимает несколько новых листков или раскладывает их на кровати, столе или полу по понятной только ему одному схеме. Дважды протягивает новые нити — а потом снова возвращается на подоконник и замирает там в той же позе, что и раньше. Чуя следит за этим из-под опущенных ресниц, и в тяжелом темном воздухе ему кажется, что он застрял в логове гигантского паука, почему-то решившего принять человеческий облик. Дышать тяжело — не то от сырости, не то от того, что Чуя пока ничего не может сделать. Бездействие душит горло липкими щупальцами, а за ним медленно проступает бесполезность. Спину неприятно морозит: больше всего Чуя ненавидит быть неспособным сделать хоть что-нибудь. Лучше уж рискнуть жизнью в попытках, чем остаться бессильным наблюдателем. Лампа несколько раз моргает, а потом гаснет. Дадзай шипит сквозь зубы проклятия и неохотно слезает с подоконника. Бесшумно ступает по полу, и черный плащ рассекает мрак, словно плавники акулы толщу океанской воды — Чуя не столько видит, сколько чувствует это всей кожей. На минуту или две Дадзай исчезает за дверью, затем возвращается — все так же во мраке, тихо цедя что-то о паршивой проводке. Снова садится на подоконник, включает фонарик на телефоне — синеватый свет мертвенной печатью ложится на его лицо. Чуя закрывает глаза. Ему кажется, что тьма накрывает его с головой и топит в своей бесконечной глубине. На дорогом красном ковре лужи крови почти не видно — зато выделяются скользкие кольца кишок и белесые ошметки мозгов. Чуя морщится и в очередной раз безуспешно пытается стереть кровь с перчаток: руки кажутся невыносимо грязными. Бой слишком затянулся. Дадзай сидит на столе по центру кабинета, покачивая ногами. Правым плечом он прижимает к уху телефон, в руках крутит глазное яблоко — заплывшее кровью, с тонким обрывком нерва. — Ты был прав, Одасаку, — тянет напевным голосом. — Будапешт — прекрасный город. Полчаса назад он пальцами вырвал этот глаз у охранника, который не хотел называть им код от последнего хранилища. Голова охранника — с пустой окровавленной глазницей, с вываленным посеревшим языком — сейчас лежит под столом. Из рваного края шеи торчит потрескавшийся кусочек позвоночника: на Дадзая бросились сзади, Чуя заметил в только последний момент и не рассчитал силы. В резком искусственном свете ламп мир кажется нереальным, словно протянешь руку — и сорвешь его, как нарисованную на холсте дешевую декорацию. Флешка с информацией, ради которой они здесь, безразлично валяется на столе рядом с заляпанными пятнами чужой крови коленями Дадзая — кажется, тот потерял к ней интерес сразу, как только все кончилось. Чуя подходит, переступая через тела, ковер гасит звук шагов, еще больше воруя реальность у происходящего. Дадзай поднимает на него тусклый взгляд, словно только вспомнив о его существовании — пустой глаз, в котором не отражается свет, наверное, так должна смотреть бездна, — затем молча отворачивается. — Да, я хотел бы съездить сюда с тобой, — отвечает тому, с кем разговаривает, таким голосом, каким обычно признаются в любви, а на тонких губах замирает мертвая улыбка. — Давай как-нибудь организуем. Чуя прячет флешку во внутренний карман пиджака. Снова рефлекторно пытается стереть с перчаток кровь — все так же безуспешно. — Нам пора, — бросает холодно и сухо, разворачивается на каблуках и первым выходит из кабинета. Ночь на улице встречает его распахнутыми объятиями мрака.