Дальше нас двое

      Юле давно стало ясно, что ей нужен именно тот человек, которого она сейчас обнимает и позволяет себе пощекотать, даже зная, что их снимают, — только бы чаще видеть его улыбку. Насколько с ним стало привычно: Марк так плотно вошёл в её жизнь, что, кажется, по-другому уже никак нельзя — не бывает попросту, да и Юля будет совсем не та. Когда они только познакомились, её правда напугала разница в возрасте: за девять лет можно увидеть столько, сколько ей пока даже не снилось. Грань стиралась на гастролях Фабрики, и с каждым днём было всё проще ему доверять, открываться и быть на все сто процентов честной именно с Марком. Она однажды не задумываясь предложила разделить одну спальную полку в поезде, когда оказалось, что его боковая нижняя не разбирается — он помог ей доломаться окончательно, уронив на неё чемодан в попытках пристроить его куда-нибудь повыше. Конечно, было страшно тесно и до коликов смешно, но она точно знала, что Тишман сделал бы для неё то же самое. Он выбрасывает куда-то простыню, чтобы было чуть больше места, а сам он не отвлекался на приближающееся состояние падения, а после без слов — одними лишь руками — старается согреть, окольцевав ими её тело и занимая как можно большую площадь. Юля всё ещё иногда думает о разнице в возрасте и его невероятном интеллекте, уровню которого не хочет не соответствовать, чтобы не заставлять его скучать. Потом судьба разводит их по разным континентам, заставляет отдалиться, но это служит словно проверкой — Марк понимает за это время, что подруга делает его лучше во всех смыслах.       С тех времён прошло немало: Юля снова обожглась, снова работала над собой, снова искала кусочки своего сердца, восстанавливая его, вдребезги разбитое. Марк принял поражение в гонке за тем самым счастьем под названием семья, хотя зачастую, скрывая от Юли, предавался этой тревоге. Теперь они опять рядом, бок о бок, держатся друг за друга и не отпускают, кажется, ни на минуту: им в удовольствие проводить свободное время вместе — настолько сошлось всё даже здесь. Юля любит его уютные объятия, дарящие уверенность в завтрашнем дне, улыбается каждому кульбиту сердца и с радостью обнимает его в ответ, поглаживая спину и сжимая плечи. От его прикосновений в груди разливалось тепло, и Юля так надеялась, что дарит это ощущение ему в ответ, когда обнимает точно так же.       Марк позволил себе любить, но так и не разрешает строить нечто большее из этой дружбы: потеряет её — потеряется сам, заблудится в этих бесконечных джунглях, выхода из которых не существует. Ещё в юности он услышал, что если после расставания люди остаются друзьями, то либо между ними никогда не было любви, либо чувства ещё не угасли. Они с Юлей пробовали больше десяти лет назад, но не вышло, не срослось: оба сами не знали, что ищут; оба чувствовали какую-то спешку и пребывание не в своей тарелке, не на своём месте. Разошлись, конечно, мирно, но не без горького послевкусия. С тех пор они пообещали не пропадать, приглядывать друг за другом, быть самыми надёжными гарантами доверия и слово держат по сей день. Тишман рядом, привычно поблизости, за грань не заходит, хотя уверен как никогда — ненастоящими его чувства точно не назовёшь. Он неторопливыми шагами, не в силах сопротивляться, сближается с Юлей, а Паршута совсем не против — подпускает ближе и шагает навстречу сама. Оба знают: рано или поздно столкнутся. Что дальше — не знает никто. Юля рисует в голове картины, но они кажутся ей заоблачными далями, сюрреалистичными и нереальными, поэтому наваждения старательно отгоняет.       Марк же теперь уверен — когда-нибудь они проснутся вместе. Он боится греть надежду, что это произойдёт не один раз, но его с детства учили бороться со страхами, и Марк, чтобы себе и миру доказать, что на это способен, с каждым днём открывает в Юле всё новое, ни на что не похожее, поселяя в своём сердце. Он хранит тепло их объятий до каждой следующей встречи — они находят время друг для друга при первой же возможности — и восполняет его через секунды после столкновения его бездонных серо-голубых глаз с её глубокими зелёно-карими. Он мягко улыбается, читая Юлины слова об объятиях — кажется, ей и правда важно, чтобы дорогой сердцу человек был рядом, ощущался всеми органами чувств и позволял слышать ритм его сердца. Марк считает непозволительной роскошью приехать к Андрею Фомину на день рождения вот так, держась за руки, просто потому что их связывает такая история дружбы, хотя душа требует обратного. Юля, сдаваясь убеждениям Тишмана и отдавая ему свою куртку, чтобы он собственноручно её повесил, заканчивает приготовления и глазами ищет дверь, которая приведёт к имениннику. Марк появляется внезапно, подставляя локоть: Паршута награждает его уверенным взглядом, точным движением вкладывая руку и прижимаясь к нему ближе. Они идут, безусловно, вместе, не отрываясь, но в какой-то момент Юля просто дёргает его за руку, хватая ладонь, и ведёт в нужном направлении. Мужчина не предпринимал попыток освободиться, а она, казалось, держала лишь крепче, хотя надобность тянуть его куда-то пропала почти сразу. Марк бросает беглый взгляд на их переплетённые пальцы и выгоняет из головы всё, заменяя надежды и старательно подавляемые мечты поздравительной речью. Андрей встречает их с улыбкой и объятиями, они говорят на перебой, но по пришествии фотографа пришлось прерваться — женщина заявляет, что будет красиво. Тишман собирается нырнуть в толпу, чтобы вернуться к этому потом, но останавливается от одного лишь звука её голоса:       — Марик, иди сюда, — он оборачивается и видит позирующую пару, которую фотограф оживлённо запечатлевает. — Давай-давай-давай, пока ещё в адеквате.       Он плетётся к Юле, наигранно протестуя, а потом уверенно притягивает её к себе, расположив руку на талии, и улыбается в объектив, когда чувствует, что она прижимается в ответ. Он не считает, сколько раз увидел вспышку, но им пришлось дважды услышать дежурное «замечательно, всё готово», чтобы отлипнуть друг от друга и посвятить себя, наконец, празднику. И вроде всё обычно — музыка, смех, бесконечное движение и энергичные люди вокруг, но вышедший на сцену актёр, облачённый в костюм Джокера, сразу дал понять одним лишь взглядом, что ожидать можно чего угодно. Сначала Марк и Юля слушают его завороженно, забывая о необходимости проверять наличие скрытой съёмки в лице Артёма Голубева и не обращая внимания на оставшееся в бокалах игристое. Они стоят в миллиметрах друг от друга, но сейчас это никого не волнует.       — Юль, — его дыхание пробегает по шее, и Паршута чувствует приятную дрожь по телу, понимая, что такая реакция при практически полностью трезвом состоянии означает одно: пути назад давно уже нет.       Марк отходит, забирает бокал из её рук, опрокинув залпом и свой, ставит на поднос официанта и заглядывает в глаза, приглашая на танец. Девушка делает шаг навстречу, давая согласие, и мужчина галантно протягивает ей руку — вот он, истинный Тишман с манерами кавалера девятнадцатого века. Юля вкладывает свою ладонь в его, и Марк уверенно начинает вести их танец, но она нутром чувствует, что их движения — не совсем то, что пробуждает внутри музыка. Юля невольно заулыбалась: взглядом ведь приглашают танцевать танго. Она просит его расслабиться и освободить свои желания, чтобы отойти от вальса, но Марк, совсем неожиданно для Юли, вдруг колеблется:       — Юль, мы с танго на «Вы», — мужчина пытается свернуть с этой дорожки, потому что внутри него уже бушует неконтролируемый ураган.       — С ума сошёл? — её лицо вмиг оказывается в миллиметрах от его, Марк опускает взгляд на её губы, задерживая на несколько секунд, но это был последний момент, когда он хоть как-то медлил.       Он ей доверяет: из-за выпитого в обоих начинает играть слепой фатализм — будь, что будет; Марк считал, что Юля поступит ровно так, как чувствует, как подсказывает ей сердце. Он так устал бегать от себя, догонять свою гордость и пытаться обогнать призывы сердца, что запутался окончательно — сейчас так хочется сойти с дистанции, длину и направление которой он так и не может узнать, и пойти на поводу у желаний, больше не медля и не сдерживая себя, поддаваясь сомнениям: в конце концов, он не хочет всё упустить, чтобы винить себя потом целую вечность. Тишман располагает руки на её талии будто бы по привычке, прижимает её ближе к себе и уверенно ведёт танец, хотя танго ему доводилось опробовать лишь однажды — руки и ноги управляемы не им, а будто бы музыкой и той энергией, что исходит от Юли. Она не может оторвать взгляд от его губ, потому что ритм у них уже один на двоих, словно подсказанный кем-то всё знающим. Паршута облизывает губы и улыбается, пробегая взглядом по всем чертам его лица и запоминая каждую отточенную деталь, до всех мельчайших подробностей, прежде чем Марк, ещё сильнее опьянённый этим её жестом, чуть плотнее удерживает её и наклоняет вниз. Юля хочет почувствовать его дыхание, сдвигает пальцы на его шее, оказываясь ближе, и тут же ловит касание его губ на своих — короткое, но очень уверенное и страстное, вобравшее в себя всё от этого танца. Тишман поднимает её обратно, а она не хочет, чтобы он отпускал — чувство эйфории накрыло с головой. Марк хотел бы списать этот поцелуй на головокружительное танго, потому что он казался настолько естественным, правильным и уместным, но понимал, что просто не сможет ей лгать, глядя в эти глаза напротив. Он отдаётся эмоциям весь, без остатка, позволяя им найти отражение в его телодвижениях. Песня заканчивается, сменяясь более спокойной, и пары подходят друг к другу, приглашая на танец. Юля, снова чувствуя горячие ладони на своей талии, прижимается к нему всем телом, проникая руками под пиджак, и кладёт голову на плечо, будто стараясь успокоить дыхание и за Марка тоже.       — Марк, пойдём отсюда, пожалуйста, — Юля хочет переварить случившееся вдали от посторонних глаз.       Она знает, что Марку это нужно не меньше неё. Он кивает и касается мизинцем её руки, позволяя решить самой. Паршута вкладывает свою ладонь в его, и они торопятся к выходу, прокручивая в голове места, где будет тише всего. Они останавливаются там, где свет приглушён сильнее всего, и не увеличивают расстояние между друг другом. Марк впервые за столько лет не может подобрать слов, которыми мог бы начать диалог, хотя давно уже не считает себя робким с девушками. Юля — человек, с которым они обсудили уже, наверное, даже то, чего не существует, но сейчас оба стоят, ловят взгляды глаз друг друга с расширенными не только из-за полутьмы зрачками и не могут остановить свои мысли. Они всегда были очень схожи — решают прекратить молчание тоже одновременно:       — Этому есть объяснение.       — Хочу целовать тебя ещё.       Марк теперь плевать хотел на свои объяснения. Он точно уверен, что не ослышался: Юлины пальцы, сжимающие лацканы его пиджака, и закусанная губа врать не станут. Тишман уверенно накрывает её губы своими, получая ответный напор, и двигает девушку ближе к стене очень осторожно, чтобы она не споткнулась на высоких каблуках. Юля зарывается ладонью в его волосы, обводит скулы, пока его руки в который раз за вечер исследовали её талию. Когда Марк сильнее углубляет поцелуй, Юле требуется усилие, чтобы твёрже стоять на ногах. Они не сказали ни слова — совсем не хочется прерываться на объяснения, которые Марк обязательно изложит, если будет ещё уместно. Сейчас значение имеет лишь её сбитое дыхание и припухшие губы, сводящие с ума сильнее любых известных ему средств лишения рассудка. Юля улавливает сорвавшееся с его губ её имя — полушёпотом, но этого достаточно, чтобы время остановилось. Его никто вовсе не считал, конечно, но Тишман не сдерживает смех, когда видит сообщения Артёма с уведомлением о скором заявлении в полицию о пропаже людей без вести. Он поднимает глаза и видит встречный взгляд Юли, будто бы запоминающий все мелкие детали.       — Юль, ты как? Всё хорошо? — он обеспокоен, что сделал что-то не так, ошибся и навредил, усугубив ситуацию, и это только заведёт их в тупик.       Она смотрит на его большие пальцы, мягко поглаживающие тыльные стороны её ладони, и едва не задыхается от осознания, что привычка иметь несбыточные желания испаряется. Она сжимает его руки и наклоняет голову, пряча взгляд. Марк коснулся своим лбом её, проводя потом носом до макушки, и оставил лёгкий поцелуй на волосах, как можно тише вдыхая их запах.       — А дальше что, м?       Тишман искренне удивляется Юлиному вопросу, но через мгновение осознание настигает — всё-таки ей страшно.       — А потом ко мне, мы вроде так и договаривались, — он хочет оставить признание в самом важном на другой момент, чтобы не сваливать на неё всё сразу: на один вечер потрясений достаточно обоим.       — А после? — Юля сама не знает, какого ответа ожидает.       — Утром обещаю вкуснейший кофе и оладьи по рецепту твоей мамы.       — Марк, — она отчего-то робко берёт его лицо в свои ладони и смотрит так, что у Тишмана сердце сжимается в тисках, — а если ничего не выйдет? Если мы не сможем? Не сложится...       В её взгляде — неподдельный страх испортить оправданную в кои-то веки надежду. После горького опыта Юля вдруг теряет всю уверенность в своих силах и способности соразмерно отдавать Марку теплоту и внимание: ей кажется, что её действий окажется мало. Она начинает тревожно отводить взгляд, ища ответ где-то в себе, поэтому Марк действует быстрее, чем думает, — заключает её в объятия и шепчет что-то неразборчивое, но заканчивает отчётливо и уверенно:       — Юль, мы почти пятнадцать лет уже вместе. Думаешь, так просто будет всё испортить? Ни за что.       Паршута прячет лицо в его шее и закусывает губу, чтобы не улыбаться до сведённых щёк: Марку достаточно нескольких очевидных слов, чтобы она приняла ситуацию и поверила в давно уже известное. Тишман покрывается мурашками от её прерывистого дыхания, но держится стойко.       — Артём пишет, что нас там потеряли, но я так не хочу отсюда уходить, — Марк, отстранившись, касается кончиками пальцев ямочек на её щеках.       — Хорошего понемножку, — Юля, не знающая толком, откуда в ней появилось желание вернуться, разворачивается в сторону, ведущую к их прежнему месту пребывания. — У нас с тобой столько времени ещё впереди. Пойдём, а то Андрей подумает, что мы уехали.       От осознания, что Юля своими словами заверила его во взаимности чувств и желаний, ощущение предвкушения и неимоверной лёгкости накрыло с головой. Марк неторопливо начинает двигаться за ней, а потом, догнав, крепко обнимает сзади, оставив несколько лёгких поцелуев на её шее, чем заставляет Юлю задержать дыхание. Он ловит себя на мысли, хочет делать так каждый день.       — Вот теперь можем идти, — Тишман, найдя в себе силы убрать руки с её талии и отойти, сцепляет их мизинцы.       Когда они поют «Невыносимую», Марк хочет всему миру показать свои светящиеся от счастья глаза, когда поёт «моя, моя, моя», но взгляд обращает лишь к той потрясающей женщине, стоящей с ним сейчас на одной сцене. Юля разбавляет эту песню, подмешивая в интонации другие краски, — непроизвольно, бесконтрольно смешивая оттенки и делая каждое слово значащим гораздо больше и значимым дня них обоих.