Часть 9

Новое звание «папы» витало в палате почти осязаемо. Вадим не стал сразу менять свое поведение — он был тем же внимательным, уставшим мужчиной, что и раньше. Но в его движениях, в том, как он теперь смотрел на Камиллу, появилась какая-то особая, отцовская нежность. И Камилла отвечала ему тем же. Она не стала вдруг болтать без умолку, но теперь ее молчание было наполнено не болью, а спокойным доверием. Она могла просто смотреть на него, и в ее взгляде читалось: «Мой папа здесь. Все будет хорошо». Ольга, наблюдая за ними, чувствовала, как понемногу затягиваются ее самые страшные раны. Да, между ней и дочерью все еще была осторожность, но лед тронулся. И присутствие Вадима, его новая, официально признанная роль, стала для них всех опорой. Именно в этот момент болезнь решила напомнить о себе. Вечером у Камиллы внезапно подскочила температура. Не та, привычная, что сопровождала химиотерапию, а высокая, лихорадочная, за 39. Ее начало бить ознобом, маленькое тело сотрясала мелкая дрожь. — Это нейтропеническая лихорадка, — быстро сориентировалась Аня, вызвав дежурного врача. — Инфекция. На фоне нулевого иммунитета. Опасно. Палата снова наполнилась суетой. Врачи, медсестры, капельницы с антибиотиками. Но на этот раз все было иначе. Камилла не лежала пассивно. Она плакала, она звала. — Мама! Папа! Больно... страшно... И они были рядом. Ольга села с одной стороны кровати, взяла дочь за руку, прижимая ее холодные пальцы к своей щеке. — Я здесь, родная. Держись за меня. Вадим встал с другой стороны. Он не знал медицинских терминов, но он знал, что нужно делать. Он наклонился над Камиллой, закрывая ее собой от мельтешащих врачей, и начал говорить. Громко, уверенно, перекрывая гул голосов. — Все в порядке, дочка. Папа с тобой. Никто тебя не обидит. Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох... выдох... И Камилла, сквозь слезы и жар, смотрела на него. Она ловила его взгляд, как якорь в бушующем море боли и страха, и пыталась синхронизировать свое прерывистое дыхание с его ровным, глубоким. — Песню... — выдохнула она. — Спой, папа... И Вадим, не смущаясь присутствия врачей, снова запел. Ту самую, блатную, нелепую песню о Клавке. Его голос был хриплым, не всегда попадал в ноты, но в нем была такая непоколебимая сила и нежность, что Ольга, слушая, плакала, не стыдясь своих слез. Он пел, а Ольга гладила Камилле лоб мокрым полотенцем, шепча слова любви. Они работали как один механизм, дополняя друг друга. Где не хватало ее материнской ласки, вступала его отцовская твердость. Где его голос срывался от напряжения, ее шепот подхватывал и успокаивал. Врачам удалось сбить температуру. Кризис миновал. Когда суета улеглась, и Камилла, обессиленная, уснула, они остались вдвоем у ее кровати. Оба были измотаны до предела. Вадим тяжело опустился на стул и провел рукой по лицу. — Черт, — выдохнул он. — Это... это было страшно. — Но мы справились, — тихо сказала Ольга, садясь на пол рядом с его стулом и прислоняясь головой к его колену. — Вместе. Он положил руку на ее голову, и его пальцы запутались в ее волосах. Это был жест абсолютной близости, доверия и усталости. — Да. Вместе. — Он помолчал. — Когда она позвала меня... папой... там, в самый пик... я понял, что это самое важное звание в моей жизни. Важнее всех титулов и должностей. Ольга закрыла глаза, чувствуя тепло его руки. Она думала о том, как всего несколько месяцев назад они скрывались ото всех, играя в холодную войну на совещаниях. А теперь они сидели здесь, в больничной палате, связанные самой прочной в мире связью — совместно пройденным адом и любовью к больному ребенку. — Она научила нас, — прошептала Ольга. — Своей болезнью. Она заставила нас стать семьей. Настоящей. На следующее утро Камилла проснулась ослабленной, но в сознании. Первое, что она увидела, — это Вадима, спящего в кресле, склонившего голову на ее постель, и Ольгу, дремавшую на полу, прижавшуюся к нему. Она слабо пошевелилась, и Вадим мгновенно открыл глаза. — Что, солнышко? — его голос был хриплым от недосыпа. Камилла посмотрела на него, потом на маму, и слабо улыбнулась. — Ничего. Вы оба здесь. И в этих простых словах был весь смысл. Весь итог их долгой, страшной битвы. Они были вместе. Все трое. И теперь ни болезнь, ни страх, ни боль не могли их разлучить. Потому что они наконец-то нашли друг в друге то, что искали всю жизнь — дом.

***

Идиллия длилась недолго. Всего несколько дней. Потом анализы Камиллы, которые только-только начали подавать робкие признаки улучшения, вдруг обрушились в пропасть. Уровень лейкоцитов не просто не рос — он падал. Бластные клетки, которые должны были исчезать под натиском химии, проявили чудовищную устойчивость. Профессор Леви пришел на консилиум с лицом, из которого ушла даже тень осторожного оптимизма. — Резистентность, — сказал он, и это слово прозвучало как молоток по стеклу. — Организм не отвечает на терапию первой линии. Мы исчерпали возможности этого протокола. Ольга стояла, опершись о подоконник, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Она смотрела на профессора, но не видела его. Она видела будущее, в котором не было Камиллы. — Что... что дальше? — выдавила она. — Протокол второй линии, — ответил профессор. — Более агрессивный. Более токсичный. Шансы... ниже. И риски выше. Отказ почек, печени, необратимое повреждение сердца. Вадим, стоявший рядом, сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Какие шансы? — его голос был низким и опасным. Профессор Леви развел руками. — Десять... может, пятнадцать процентов. И это при условии, что организм выдержит саму терапию. Пятнадцать процентов. Почти приговор. Решение нужно было принять немедленно. Врачи вышли, оставив их наедине с этим выбором. Лечить и почти наверняка убить ребенка токсинами. Или не лечить и позволить болезни сделать свое дело. Ольга медленно сползла по стене на пол. Она сидела, обхватив колени, и качалась вперед-назад, как раненое животное. Из ее горла не вырывалось ни звука. Это было молчание глубже, чем у Камиллы в самые страшные дни. Это было молчание пустоты, в которой умирала последняя надежда. Вадим сел рядом с ней. Он не пытался ее обнять. Он просто сидел, разделяя с ней эту бездну. — Оль... — начал он, но слова застряли. — Я не могу, — прошептала она, не глядя на него. — Я не могу подписать ей смертный приговор. Я не могу решить... как ее убить. Медленно и мучительно ядом... или быстро болезнью. — Это не мы решаем, — голос Вадима был хриплым. — Это болезнь решает. А мы... мы можем только сражаться. До конца. — Какой конец? — она подняла на него глаза, и в них было безумие отчаяния. — Конец, где она умрет в муках от токсинов? Или конец, где она задохнется из-за того, что опухоль передавит легкие? Какой конец ты выберешь для своей дочери, папа?! Он вздрогнул, как от удара. Ее слова были отравленным клинком. Но он не отстранился. — Я выберу бой, — сказал он тихо, но с непоколебимой силой. — Всегда. Пока есть хоть один шанс из ста. Пока она дышит. Потому что если мы сдадимся сейчас... мы никогда себе этого не простим. В этот момент из кровати послышался слабый звук. Они оба обернулись. Камилла смотрела на них. Она не плакала. Она просто смотрела, и в ее взгляде было странное, недетское понимание. Она слышала. Она все поняла. — Мама... папа... — ее голосок был слабым, как шелест сухого листа. — Мне больно. Я устала. Ольга ахнула и бросилась к кровати, падая на колени. — Держись, солнышко, пожалуйста, держись... — А если я... не смогу? — прошептала Камилла, и по ее бледным щекам покатились слезы. — Если я очень устану? Вадим подошел с другой стороны. Он взял ее руку, ту, что была без капельницы, и прижал к своей груди, чтобы она чувствовала, как бьется его сердце. — Тогда мы будем держать тебя, — сказал он, и его голос дрожал, но был твердым. — Мы с мамой. Мы будем держать тебя вдвоем. Мы не отпустим. Ольга смотрела на него через кровать, на свою дочь, зажатую между ними, и в ее душе что-то переломилось. Он был прав. Сдаться — значит предать ее сейчас. Бороться — значит предать ее, возможно, позже. Но между «сейчас» и «позже» была жизнь. Пусть короткая. Путь мучительная. Но жизнь. Она выпрямилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на Вадима. — Хорошо, — сказала она. — Бой. Он кивнул, и в его глазах вспыхнула знакомая, воинственная искра. Искра проректора Казанцева, который никогда не сдается. Они подписали согласие на терапию второй линии. Это была самая тяжелая ночь за все время лечения. Новые препараты били по Камилле с утроенной силой. Рвота была такой, что казалось, она выворачивает наизнанку ее крошечное тело. Боль была настолько сильной, что девочка не могла даже плакать, она только стонала, зарывшись лицом в подушку. Ольга и Вадим дежурили у ее кровати, сменяя друг друга. Он держал ее, когда ее выворачивало, она обматывала ее голову мокрыми полотенцами, пытаясь сбить жар. Они были покрыты потом, рвотными массами и слезами. Они были на краю. Но они были вместе. Под утро Камилла наконец впала в забытье. Ольга, обессиленная, рухнула в кресло. Вадим стоял у окна, глядя на поднимающееся солнце. Его фигура была напряжена, как струна. — Я ненавижу себя, — тихо сказала Ольга в тишину. — За этот выбор. За каждую ее боль. — Я тоже, — не оборачиваясь, ответил Вадим. — Но я ненавижу болезнь еще сильнее. И я буду ненавидеть ее до конца. Как бы этот конец ни выглядел. Они смотрели на спящую дочь, чья жизнь теперь висела на волоске, завися от яда, который лили в ее вены. Они выбрали бой. И теперь им предстояло жить с последствиями этого выбора. С мыслью, что каждый новый день они могут быть тем днем, когда они убьют ее своим лечением. Или тем днем, когда оно ее спасет. Надежда умерла. Осталась только ярость. Ярость и любовь. И они цеплялись за них, как утопающие за соломинку. Потому что больше цепляться было не за что.

***

Вторая линия химиотерапии была не лечением. Это был акт отчаяния, медленное, методичное убийство с призрачным шансом на спасение. Каждый день приносил новые муки. Помимо неукротимой рвоты и язв, начались спазмы в животе, такие сильные, что Камилла не могла лежать, она сворачивалась калачиком и беззвучно кричала, закусив губу до крови. Ее кожа, и без того бледная, покрылась синяками от малейшего прикосновения. Волосы, которые еще держались после первого курса, теперь выпадали клочьями, оставаясь на подушке тонким, пепельным пухом. Ольга перестала быть матерью. Она стала роботом. Роботом, который менял судна, убирал рвоту, смазывал трескающиеся губы, держал за руку во время бесконечных процедур. Она не плакала. Не говорила. Она просто функционировала. Ее глаза были пусты, как у Камиллы в самые тяжелые дни. Она смотрела на дочь и видела не ребенка, а совокупность симптомов, набор боли, объект для медицинских манипуляций. Вадим пытался быть сильным. Для всех. Он был стеной для Ольги, развлечением для Лизы, которая звонила каждый день с испуганным вопросом: «Как сестра?», и папой для Камиллы. Но стена давала трещины. Он ловил себя на том, что засыпает на ходу, что забывает, какой сегодня день, что смотрит на свои руки и не понимает, чьи они — уверенного проректора или этого изможденного, пахнущего больницей мужчины. Именно он первым заметил новую напасть. На коже Камиллы, между пальцами ног, появились крошечные, прозрачные пузырьки. Герпес. Обычный вирус, который для человека без иммунитета превращался в смертельную угрозу. Врачи ввели новые противовирусные препараты. Но было поздно. Вирус попал в кровь. Начался вирусный энцефалит. Камилла впала в кому. Это не было тем забытьем, в которое она проваливалась после химии. Это была настоящая кома. Ее тело обмякло, дыхание стало ровным и механическим, поддерживаемым аппаратом. Ее глаза были закрыты, и ничто — ни голос матери, ни прикосновения отца — не могло до нее дотянуться. Именно это стало последней каплей для Ольги. Она стояла перед кроватью, глядя на дочь, опутанную проводами и трубками, и тихий, сдержанный щелчок в ее сознании прозвучал громче любого взрыва. — Все, — сказала она ровным, безжизненным голосом. Вадим, делавший очередной круг по палате, остановился. — Что «все»? — Все, — повторила она, не глядя на него. — Хватит. Прекращаем. Он подошел к ней, пытаясь поймать ее взгляд. — Ольга, о чем ты? Прекращаем что? — Лечение, — она произнесла это слово так же просто, как «принеси воды». — Мы ее убиваем. Своими руками. Я больше не могу быть ее палачом. Вадим схватил ее за плечи, заставив повернуться к себе. — Ты с ума сошла?! Мы не можем просто так остановиться! — Почему? — ее глаза, наконец, встретились с его, и в них бушевала черная, ледяная буря. — Чтобы она так и не проснулась? Чтобы эти мучения длились еще неделю? Месяц? Чтобы она умерла не от лейкоза, а от того дерьма, что мы в нее вливаем? НЕТ! Она вырвалась из его хватки. — Я ее мать! И я говорю — ХВАТИТ! Я не позволю вам больше мучить моего ребенка! Она бросилась к кровати, к капельнице, с намерением вырвать ее из вены дочери. Вадим с ревом набросился на нее, оттаскивая от Камиллы. — Остановись! Ты ее убьешь! — Я СПАСАЮ ЕЕ! — закричала она, отчаянно вырываясь, царапая ему руки. — ОТ НАС! ОТ ЭТОГО АДА! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА СПОКОЙНО! БЕЗ БОЛИ! ПОНИМАЕШЬ?! БЕЗ БОЛИ! Они боролись у кровати их умирающей дочери — два изможденных, обезумевших от горя существа. Он — пытаясь сохранить призрачный шанс на чудо. Она — пытаясь положить конец мучениям. В дверях появилась перепуганная медсестра. Вадим, задыхаясь, крикнул ей: — Успокоительное! Ей нужно успокоительное! Ольга, услышав это, замерла. Ее борьба утихла. Она смотрела на него с таким леденящим душу презрением, что он отшатнулся. — Ты... ты хочешь заткнуть меня? Как мы заткнули ее боль? Ты хочешь сделать со мной то же самое? Превратить в овощ, который не чувствует? Ее голос упал до шепота, полного яда. — Ты не папа. Ты такой же палач, как и я. Она больше не сопротивлялась, когда пришел врач и сделал ей укол. Она позволила отвести себя в ту самую комнату для сопровождающих и уложить на кровать. Она лежала и смотрела в потолок, и по ее щекам текли слезы, но на ее лице не было никаких эмоций. Только пустота. Вадим стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Его тело трясло. Он слышал ее слова. «Ты не папа. Ты палач». И самое страшное было то, что он сам в этом не был уверен. Он проиграл. Не болезни. Он проиграл Ольгу. И, возможно, проиграл сам себя. Потому что впервые за всю эту войну он посмотрел на свою дочь, подключенную к аппаратам, и подумал: «А может, она и права? Может, это и есть милосердие?» И эта мысль была страшнее любой болезни. Страшнее смерти. Потому что она отнимала у него последнее, что у него было — веру в то, что они поступают правильно.

***

Укол успокоительного погрузил Ольгу в тяжелый, неестественный сон, но не принес покоя. Она металась в кошмарах, где ее руки были в крови, а голос Камиллы безостановочно кричал: «Мама, больно! Прекрати!» Она проснулась с одним четким, огненным импульсом в мозгу: **Беги.** Это не было решением. Это был инстинкт загнанного зверя, который предпочитает умереть на свободе, чем в клетке. Клетке больничных стен, запаха смерти и вины. Была глубокая ночь. В палате горел ночник. Вадим, изможденный, спал на раскладушке у двери, его сон был похож на забытье. Дыхание Камиллы по-прежнему отсчитывал аппарат ИВЛ. Ольга медленно, бесшумно поднялась. Она не смотрела на дочь. Не могла. Один взгляд — и эта хлипкая решимость рассыплется в прах. Она натянула на пижаму пальто, взяла сумочку с документами и кошельком. Ничего больше. Никаких вещей. Никаких записок. Она шагнула к двери, обходя раскладушку. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она приоткрыла дверь — скрип показался ей оглушительным. Вадим пошевелился, что-то пробормотал. Она замерла, не дыша. Он повернулся на другой бок и снова затих. Выскользнув в коридор, она почти побежала. Ноги были ватными, земля уходила из-под ног. Она не думала, куда бежит. Просто вперед. Прочь от этого ада. От запаха антисептика. От писка мониторов. От образа дочери, умирающей по их с Вадимом решению. Она выбежала на улицу. Ночной Тель-Авив встретил ее теплым, влажным воздухом, чужими голосами и огнями. Она шла, не разбирая дороги, пока больница не скрылась из виду. Потом ее ноги подкосились, и она рухнула на скамейку в каком-то чужом, тихом парке. И тут ее накрыло. Вся боль, весь ужас, вся вина, которые она держала в себе все эти недели, вырвались наружу с такой силой, что ей показалось, ее разорвет на части. Она закричала. Тихо, в ладонь, но это был крик ее разрывающейся души. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, такие сильные, что ее рвало желчью прямо на аккуратный израильский асфальт. Она была матерью-убийцей. Она подписала дочери смертный приговор. Дважды. Сначала — согласием на химиотерапию. Потом — своим побегом. Она бросила ее. Окончательно и бесповоротно. «Камилла... прости... прости меня... я не могу... я не могу больше...» Она сидела на той скамейке несколько часов, пока ночь не начала отступать. Первые лучи солнца осветили ее опустошенное, серое лицо. У нее не было сил даже плакать. Она была пустой скорлупой. Она достала телефон. Десятки пропущенных звонков от Вадима. Она открыла галерею. Последнее фото Камиллы, сделанное до болезни. Она смеется, на ее голове — корона из одуванчиков, а глаза горят озорными искорками. И Ольга все поняла. Она сбежала не от боли Камиллы. Она сбежала от себя. От матери, которая не смогла спасти. От женщины, которая сломалась. Она пыталась убежать от вины, но вина сидела внутри нее, и убежать от себя невозможно. Она подняла голову и посмотрела на розовеющее небо. Потом медленно, как восьмидесятилетняя старуха, поднялась с скамейки и пошла. Не на вокзал. Не в аэропорт. Она пошла обратно. В ад. К своей дочери. Потому что ад, переживаемый вместе, был лучше рая одиночества. Потому что ее место было там. У той кровати. Даже если это место — у постели умирающего ребенка. Даже если ей придется держать ее руку, когда та сделает последний вздох. Когда она, бледная, в грязном пальто, переступила порог больницы, ее уже ждал Вадим. Он стоял в холле, его лицо было изможденным, а в глазах — не злость, не упрек, а бездонная, уставшая боль. Они смотрели друг на друга через весь холл. Никто не делал первого шага. — Я знал, что ты вернешься, — тихо сказал он. — Потому что иначе ты не ты. Ольга ничего не ответила. Она просто подошла к нему и уткнулась лбом в его грудь. Он обнял ее, и они стояли так, двое сломленных людей, нашедших в себе силы не бежать друг от друга. — Я не прошу прощения, — прошептала она в его куртку. — Потому что я не заслуживаю. — Никто из нас не заслуживает, — ответил он, гладя ее по спине. — Мы просто делаем то, что должны. День за днем. Она подняла голову. — Как она? — Без изменений. Ольга кивнула. Она отпустила его и пошла по коридору к палате. Ее шаги были твердыми. Она больше не была роботом. Она была просто матерью. Матерью, которая вернулась в ад, потому что ее ребенок был там. И больше никуда она не денется.