Часть 26

Камилле стало резко хуже. Инфекция, воспользовавшись истощением организма, вызвала сепсис. Тело не справлялось. Врачи говорили о часах. Возможно, минутах. Ольга и Вадим стояли у ее кровати, не в силах вымолвить ни слова. Руки их были сплетены в тугой, болезненный узел — последняя опора друг для друга. Камилла дышала тяжело и хрипло. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием. Но она была в сознании. Ее невидящие глаза были открыты, будто она всматривалась в что-то за гранью этого мира. — Мама... папа... — ее голос был едва слышным шепотом, похожим на шелест сухих листьев. — Мы здесь, солнышко, мы с тобой, — Ольга припала к ней, целуя ее холодную ладонь. Слезы капали на простыню, оставляя темные пятна. — Я... я, кажется, ухожу, — просто сказала Камилла. В ее голосе не было страха. Лишь усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Нет! — вырвалось у Вадима, и его голос сорвался на рыдание. — Держись, рыбка! Пожалуйста! — Я... я очень старалась, — прошептала она, и уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Но я... я устала. Очень. Ольга, рыдая, прижалась лбом к ее руке. Она понимала. Понимала, что дочь отдала все силы в этой войне и у нее просто не осталось ресурсов. — Лиза... — позвала Камилла. Лиза, стоявшая у изголовья, всхлипнула и шагнула ближе, взяв сестру за другую руку. — Я здесь, картошка. — Ты... самая лучшая сестра, — выдохнула Камилла. — Не плачь... по мне. Живи... за нас обеих. Будь... счастлива. Лиза, не в силах сдержаться, разрыдалась, прижимая к губам тонкие пальцы сестры. Камилла повернула голову в сторону Ольги. — Мама... прости, что... не дотянула. Что не смогла... дождаться, когда ты... совсем выздоровеешь. — Не проси прощения, — рыдала Ольга. — Это я должна просить. Я должна была защитить тебя. Я твоя мать! — Ты... лучшая мама, — Камилла слабо сжала ее пальцы. — Ты... научила меня бороться. И... я боролась. Как могла. Потом ее лицо повернулось в сторону Вадима. — Папа... Он опустился перед ней на колени, его могучие плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я здесь, дочка. Твой папа здесь. — Спасибо... что вернулся, — ее голос стал еще тише, едва различимым. — Спасибо... что был моим папой. Настоящим. — Я всегда буду твоим папой! — крикнул он, сжимая ее руку так, словно мог силой воли удержать ее душу в этом мире. — Всегда! Слышишь? Всегда! — Кита... — прошептала Камилла. — Дай мне... моего кита. Вадим подал ей огромную белую игрушку. Она обняла его ослабевшими руками, прижала к груди. — Помнишь... — ее дыхание стало прерывистым, слова пробивались сквозь хрипы. — Ты... рассказывал... что кит... уплывает... в океан... когда приходит... его время... — Помню, — Вадим, захлебываясь слезами, уткнулся лицом в край одеяла. — Мое... время... пришло, — выдохнула Камилла. И в ее невидящих глазах, казалось, вспыхнул последний, прощальный свет. — Я... уплываю. Не грустите... слишком сильно. Я... буду... вашим китом... в большом... океане... и буду... всегда... смотреть на вас... с любовью... Ее грудь замерла в середине вдоха. Рука, державшая кита, разжалась. Голова беспомощно откинулась на подушку. Тишина. Она была оглушительной. Абсолютной. Ее не нарушал даже звук дыхания. Ольга замерла, не в силах пошевелиться, не в силах осознать. Потом из ее груди вырвался нечеловеческий, животный вопль, от которого содрогнулись стены. Она рухнула на бездыханное тело дочери, обнимая его, тряся, пытаясь вдохнуть в него жизнь своим отчаянием. Вадим не двигался. Он стоял на коленях, уставившись в одну точку, и по его лицу текли ручьи слез. Он был пуст. Выжжен. Его дочь, его рыбка, уплыла. В тот самый океан, из которого он когда-то, много лет назад, вытащил ее, больную и испуганную, и дал ей шанс. А теперь она вернулась туда. Навсегда. Лиза, схватившись за спинку кровати, рыдала, ее тело содрогалось в конвульсиях горя. В палате пахло лекарствами, смертью и сломанными судьбами. А на груди у маленькой, хрупкой девочки лежал большой белый кит. Как символ долгого, мучительного путешествия, которое наконец-то завершилось. Она уплыла. Оставив их на берегу — израненных, опустошенных, навсегда изменившихся. С огромной, зияющей дырой в душе, которую уже ничто и никогда не сможет заполнить.

***

День похорон был холодным и безразличным. Небо затянуло сплошной серой пеленой, с которой медленно падал мокрый, тающий снег. Он ложился на черные одежды собравшихся, на темный лакированный гроб, на плечи Вадима, который казался высеченным из камня. Ольга стояла, закутанная в черное пальто, и не плакала. Слезы, казалось, высохли в ней за те три дня, что прошли с того страшного вечера. Она смотрела на маленький белый гроб — такой же белый, как ее кит, — и ее взгляд был пустым и сухим, как пепел. Она держалась за руку Вадима, но это было не для поддержки. Это было просто прикосновение, подтверждение, что они еще живы. Пока еще. Лиза, стоявшая по другую сторону, рыдала беззвучно, ее тело время от времени содрогалось от подавленных спазм. Она смотрела на гроб и видела не его, а сестру — смеющуюся, упрямую, живую. Когда гроб начали опускать в землю, Ольга вдруг сделал шаг вперед. Все замерли. Она подошла к самому краю могилы и бросила туда большую, потрепанную игрушку — того самого белого кита. Он упал на крышку гроба, ярким огромным пятном на фоне темного дерева. — Плыви, моя рыбка, — прошептала она так тихо, что слова унес ветер. — Плыви спокойно. Мы... мы всегда будем помнить тебя. Вадим, услышав это, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не смотрел в могилу. Он смотрел на Ольгу, на ее спину, сгорбленную под тяжестью невыносимой утраты, и чувствовал, как что-то внутри него окончательно и бесповоротно ломается. Когда все начали расходиться, бросая в могилу по горсти земли с глухими, окончательными стуками, Ольга не двигалась. Она стояла и смотрела, как снег медленно укрывает белое пятно кита, словно сама природа пыталась укутать ее дочь в последний, вечный сон. Вадим подошел к ней и осторожно положил руку ей на плечо. — Оль... пора. Она медленно повернулась к нему. И в ее глазах он увидел не боль, не тоску. Он увидел пустоту. Такую же бездонную и холодную, как та, что осталась позади, в больничной палате. — Она осталась одна, — сказала Ольга ровным, безжизненным голосом. — В темноте. И в холоде. — Она не одна, — голос Вадима дрогнул. — С ней ее кит. И наша любовь. Ольга покачала головой, и в этом движении была такая безысходность, что у него сжалось сердце. — Любви недостаточно, Вадим. Ее не было достаточно тогда, чтобы спасти ее. Ее не достаточно теперь, чтобы согреть ее там. Она отвернулась и пошла прочь от могилы, не оглядываясь. Ее фигура в черном растворилась в кружащемся снегу, словно призрак. Вадим остался стоять один у свежей могилы. Снег падал ему на лицо, смешиваясь со слезами. Он смотрел на белую землю, под которой лежала его дочь, и понимал, что Ольга была права. Любви, какой бы сильной она ни была, оказалось недостаточно. Она не смогла победить болезнь. Не смогла победить смерть. И теперь им, живым, предстояло научиться жить с этой страшной правдой. С правдой о том, что самое светлое, что у них было, они похоронили в холодной земле, в серый зимний день. И что белый кит, символ их надежды и спасения, уплыл в самое долгое плавание, оставив их на берегу — с разбитыми сердцами и пустотой, которую уже ничто не могло заполнить. Он еще раз посмотрел на могилу, повернулся и пошел вслед за Ольгой. Домой. В дом, где не будет звонкого смеха, где на полке будет пустое место, где белый кит останется лишь горьким воспоминанием. Их битва была проиграна. И теперь начиналась новая — битва с горем. И он не знал, есть ли у них силы на нее.

***

Ольга не пошла домой после кладбища. Она вернулась в больницу. Словно ее ноги сами понесли ее в единственное место, которое теперь имело смысл. В ту самую палату, где всего несколько дней назад еще билось сердце ее дочери. Она стояла на пороге и смотрела на застеленную чистыми, безжизненными простынями кровать. Воздух все еще пах лекарствами и смертью. Ее тело, которое она с таким трудом заставляло бороться, теперь казалось ей чужим, ненужным сосудом, в котором осталась лишь одна боль. Вадим нашел ее там. Он не стал уговаривать ее уйти. Он просто вошел и встал рядом. Они молча смотрели на пустую кровать, и в этой тишине было громче любых слов. — Я не могу без нее, — тихо сказала Ольга, не глядя на него. Ее голос был плоским, как поверхность мертвого озера. — Я знаю, — ответил Вадим. И он действительно понимал. Он чувствовал то же самое. Врачи, увидев Ольгу, снова положили ее в палату. Ее анализы, и без того плохие, покатились вниз с пугающей скоростью. Но на этот раз Ольга не боролась. Она не заставляла себя есть. Не делала упражнений. Она просто лежала, уставившись в потолок, и позволяла болезни забирать себя. Она отказывалась от капельниц, от лекарств. Она была пассивна в своем угасании. Вадим видел это. Он умолял ее, кричал, плакал. Но она смотрела на него пустыми глазами и шептала: — Пусти меня к ней. Она одна. Ей страшно в темноте. На третий день после похорон Камиллы у Ольги отказали почки. Окончательно и бесповоротно. Врачи предлагали диализ, отчаянные меры. Она покачала головой. — Нет, — сказала она твердо. — Довольно. Ее перевели в палату интенсивной терапии. Вадим не отходил от нее. Он держал ее руку и говорил. Говорил о Камилле. О том, какая она была смешной и упрямой. О том, как она его простила. Он говорил о их любви, о той, что была до болезни, до Торонто, до всего этого кошмара. Ольга слушала, и иногда в ее глазах вспыхивала искорка — отголосок той, прежней Ольги. Она слабо сжимала его пальцы. — Прости меня, — прошептала она ему перед самым концом. — За все. И... спасибо. За то, что был ей отцом. Настоящим. — Я люблю тебя, — сказал он, целуя ее похолодевшую руку. — Всегда любил. И буду любить. Она улыбнулась. Слабой, едва заметной улыбкой. И закрыла глаза. Ее дыхание стало реже, тише, а потом и вовсе прекратилось. Она не боролась. Она просто отпустила. И ушла вслед за своей дочерью. Чтобы та не была одна в темноте. Вадим сидел, держа ее остывающую руку, и не мог поверить, что мир может быть настолько жестоким. За несколько дней он потерял все. Двух самых дорогих людей. Свой дом. Свой смысл. Он вышел из палаты в пустой, ярко освещенный коридор. Было утро. Тот самый рассвет, которого не увидела Ольга. Он прислонился лбом к холодной стене и зарыдал. Громко, безутешно, как раненый зверь. Он рыдал о двух самых прекрасных женщинах в его жизни, которых забрала одна и та же беспощадная болезнь. Он рыдал о своей вине, о своем бессилии, о своей сломанной жизни. А потом наступила тишина. Та самая, оглушительная тишина, что остается после бури, унесшей все на своем пути. Он остался один. Совершенно один. В огромном, безразличном мире, где больше не было ни Ольги, ни Камиллы. Только память. И боль. И тихий, невыносимый вопрос: как жить дальше? Но ответа не было. Была лишь пустота. И холод. И понимание, что его личная война закончилась полным, сокрушительным поражением. Врага победить не удалось. Он забрал все. До последней капли надежды. До последнего вздоха любви.