Часть 4: Я обещаю: со мной ты будешь в порядке

Итак, Эндрю Миньярд понял две вещи: первая — эмоциональные качели максимально далеки от зоны его комфорта, но они являлись неотъемлемой частью Натаниэля; вторая — фостерная опека пинком заставит пройти через диспансеризацию в целях специфической профилактики и проверки на хронические заболевания. Это руководствовалось неким кодексом свыше, поэтому их не остановит даже терминатор и вся внешняя опрятность Натаниэля. К слову, Эндрю достаточно удивился, когда приметил впечатляющую ухоженность Веснински: его чистую кожу (за исключением редких веснушек), пышную копну волос, обработанные и ровные ногти на руках. Потом же он мысленно ударил себя по лбу. Идиот. Натаниэль может быть и был сиротой, пережив неимоверный стресс, но тем не менее это не означало его пристрастия к бомжам или происхождение из неблагополучной семьи, которая не заботилась бы об аккуратности своего сына. Хотя о каком благополучие может идти речь, когда мальчишка осыпан многочисленными ссадинами разной степени осложнения? Да и вообще: когда в генеалогическом древе Миньярдов звучало слово «благополучие» в своём истинном значении? Эндрю стало дико смешно из-за своей же абсурдности и того, насколько глупо эти мысли прозвучали в его голове. Ещё глупее было то, что у него в кои-то веке появились проблемы, возникшие на почве чего-то спонтанного и требующие посторонней помощи. Но Эндрю умер, если бы признался кому-то, что привёл в свою обитель напуганное рыжее чучело с глазами, цвета голубой гортензии. Тогда третий номер вынужден будет отвечать на многочисленные вопросы своей команды, которые сейчас были самым последним в его приоритетах. К тому же надо было разобраться с Аароном, тихонечко прижав его тушу где-нибудь в темном углу Лисьей раздевалки и подробно расспросить, что он там интресненького наговорил сотрудникам программы. Спросить про то, какой Эндрю благотворитель несчастных и сломленных сердец; какой он хорошенький, белый и пушистый, что идеально подходит на роль нянечки для маленьких деток. В каком-то смысле Эндрю не мог полностью опровергнуть слова Аарона, потому что у него действительно прижился так называемый ребёночек — Кевин Дэй, — но этот белобрысый придурок жестко лоханулся ещё тогда, когда решился взять трубку и ничего не рассказать об этом своему близнецу. Уж черт с этими прелюдиями, но недосказанность — своеобразная разновидность лжи, а Эндрю Миньярд числился как Джек-потрошитель подобного дерьма, особенно, когда дело касалось настолько серьёзных вещей. Если с внеплановым осмотром врачей можно было смириться, успокаиваясь тем, что это заберёт не менее двух часов, то эмоциональная нестабильность — вещь катастрофическая и крайне щекотливая. Загвоздка заключалась в том, что Эндрю в принципе не способен на чувственность и эмпатию, свойственную многим молодым парам в период их светлого родительства. Он не думал, что Натаниэль сможет смягчить его характер, как говорила про это Бетси, но все же Эндрю Миньярду — смелому и законному опекуну Натаниэля Веснински придётся совершать тринадцатый подвиг Геракла. На самом деле от его смелости было только жалкое название, состоящее из пяти согласных и двух гласных, а от законного опекунства — юридическая сила подписанных бумажек. Несмотря на то, что ответ все ещё был «да», обстоятельства все равно вызывали беспричинную тревогу. Сколько Эндрю себя помнил, он никогда не боялся нести ответственность за чужую жизнь — примером служит его семья, — но вся его семья совершеннолетняя и была осведомлена про важные пунктики своего родственника. Они знали главные правила: никаких внезапных прикосновений, никаких «пожалуйста» и «недоразумение» в определённых контекстах и никаких телячьих нежностей. Этим правилам нужно было следовать, в избежании отрубленных конечностей или нечаянно вставленного лезвия в глотку. Аарон с Никки уважали поставленные границы и не придирались к эгоистичным замашкам своего брата. Это до сих пор удивляло: как они ещё терпят дикие выходки Эндрю? Как терпели его психозы и ломки во времена приёмов таблеток? Но потом он вспоминал: его семья — семья во всех смыслах: и в плане родства, и в плане неплохих взаимоотношений. Они вместе сумели пережить долгий, тернистый путь к выздоровлению. Как-никак Эндрю впустил их в свой близкий круг людей, позволив находиться рядом и поддерживать, а те отплатили пониманием. Все разворачивалось как нельзя лучше, и он, возможно, начинал жить, а не выживать, а Бетси становилась похожей на родную мать, однако появляется смазливое лицо Натаниэля, и… Шестеренки ходуном закрутились в голове. Юнец был чем-то кардинально другим, непохожим на остальных, словно зелёный пришелец, прилетевший с другой планеты и имеющий другие взгляды на мироздание. И это способствовало возникновению существенных резонансов. Первый резонанс осуществился тем же вечером, после того, как они вдвоём сели в машину и отправились в удручающую дорогу. Эндрю знал, что ему придётся вылезти из вакуума привычности и дать опору маленькому ребёнку; учиться доверять и стимулировать Натаниэля на рассказы о своём прошлом. Без этого они не смогли бы произвести обязательный шаг в их дальнейшую совместную жизнь, но он был настолько сложным, что Эндрю искренне радовался тому промежутку, когда их отношения ещё не были похожи на братскую любовь. Что же он мог поделать, если все это — негармоничная пьеса с такими же негармоничными аккордами? Если бы Рахманинов, Мусоргский или Прокофьев были бы живы, то даже такие гении оперного мастерства, как они, не смогли написать четкий лейтмотив к Эндрю Миньярду, а уж тем более — к Натаниэлю Веснински. Чтобы хоть как-то не начинать с чистого листа, Миньярд занялся поиском полезных статей из интернета, которое могли бы ответить на вопросы: «Что такое ребенок?» и «Как правильно обращаться с детьми?». Он надеялся, что прочтение поможет справиться и более-менее подготовить ко «взрослой жизни», но, к сожалению, пользы от этого практически не было. Популярные источники и проверенные психологи твердили: дети — хрупкие, чувственные существа, которых обязательно нужно любить и лелеять. Их мозг устроен иначе, чем у взрослых, поэтому детское восприятие на критику довольно уязвимо. Слишком просто ранить чувства ребёнка, но слишком сложно восстанавливать потерянную связь, и бла-бла-бла. Такое чувство, будто такие ответы на Mail.ru попадались специально, сговорившись против Эндрю и держа его за больного психопата, которому нужно разжёвывать очевидные факты. Как будто Эндрю не был таким же беззащитным ребенком, нуждающийся хотя бы в теплом взгляде или в простых объятиях. Но разве ему давали ласку? Это всегда являлось огромным месивом кошмаров и боли. И Миньярд бы мог, следуя по зову жестокости и несправедливости махнуть рукой на Веснински, как делали те самые настоящие равнодушные люди, однако беспредельная ярость с частичками обиды — вредящий сорняк, который не должен глубоко пускать корни и распространяться на невинных жертв. Поэтому Эндрю пообещал. Пообещал, в первую очередь, самому себе: он будет стараться делать исключения хотя бы своему младшему брату. Возможно, он чертовски скуп на эмоциях, а само слово «ребёнок» кричало о трепетных и больших чувствах, чем есть во всем Эндрю вместе взятых, но даже в таком бездушном человеке нашелся плюс: он знает границы дозволенного как и то, что крыши над головой недостаточно для полного воплощения идеи по поводу воспитания малолетних. Миньярд бы сказал, что каждому будущему родителю нужно было бы пройти курс психиатрии, прежде чем задумываться о ребёнке, а в магазинах возобновить продажу контрацептивов. Слишком уж часто люди пускали все на ветер или, чего хуже — бросали своё потомство. Печально, учитывая двадцать первый век на дворе и разработанную технологию. К великому счастью, Эндрю Миньярд не окончательно внесён в чёрный список Санты-Клауса и все ещё мог рассчитывать на новогодний подарок, несмотря на конец мая. Их поездка протекала относительно спокойно и даже хорошо: Эндрю аккуратно вёл машину, загрузив небольшую сумку с вещами в багажник и не спеша подъезжал к многоэтажному зданию. Он сейчас не был настроен на какие-то душеспасительные разговоры, поэтому лишь по-быстрому дал наставления: какую комнату займёт Натаниэль, какие у них планы на завтра и что можно, а что нельзя трогать в его доме. Веснински обладал какой-то врождённой проницательностью и сразу уловил нездоровую энергетику, так что не особо возражал и на все покорно кивал головой, сидя тише воды, ниже травы. Он изредка поглядывал в сторону старшего, но в остальное время был занят исключительно рассматриванием пейзажей, быстро мелькающих перед его огромными голубыми глазами, и рисованием всяких мордочек на вспотевшем стекле. Они оба молчали, не зная, как начать диалог. Единственное, о чем ещё спросил Эндрю, это было: — Ты голоден? И Натаниэль, на минуту оторвавшись, дал отрицательный ответ, хотя сам Эндрю ссылался на то, что Веснински это сделал машинально, нежели от правдивого состояния своего желудка. В любом случае обстановка не была напряженной, а мальчишка не был склонен к чрезмерной разговорчивости. Блондин с облегчением выдохнул, радуясь, что все направляется в лучшее русло. Он лениво задумался о том, что все оказалось не таким уж и сложным. Зря он так беспокоился о каких-то вероятных недопониманиях, о которых предупреждала Добсон. Кевин и то был похуже — капризным и ворчливым до жути, хотя тому было уже за восемнадцать. Как оказалось, преждевременных выводов не стоит делать никогда. Первый день, а точней оставшийся вечер проходил так, как стоило бы ожидать от маленького ребёнка, попавшего в дом к незнакомому человеку: Натаниэль был сконфужен и терялся в масштабности квартиры; мышкой ходил по комнатам и лишний раз не попадался на глаза, пока Эндрю раскладывал продукты и готовил ужин. В разговорах со страшим, Веснински использовал исключительно деликатный тон, которой был слишком искусным для речи маленького мальчика, хотя сам Миньярд не ограничивал себя в выражениях. Его бы, наверное, за такое убили правильные и типичные я-же-мамки, но с какой стати мат — это криминально? Сука — литературное слово, а все остальное — грамотный способ выразить своё возмущение. Пускай учиться с детства посылать всех негодников. Это никогда не бывает лишним. С одной стороны, Эндрю пока что не беспокоили детские оры и вечные: «Эндрю, я хочу это; Эндрю, я хочу то», но с другой — Миньярд не подходил к Натаниэлю, Натаниэль не подходил к Миньярду. Они зашли в тупик, потому что между ними образовалась пропасть. И он действительно хотел провести с ним светскую беседу, поговорить, поэтому после приготовленного ужина сразу пошел звать «гостя» за стол, но когда зашёл к нему, то увидел до боли умилительную картину. Похоже, Натаниэль буквально через двадцать минут отрубился в своей новой комнатке, свернувшись любимой позой калачика и обнимая лисёнка, которого, кстати, Кузя зовут. Эндрю посчитал жестокостью потревожить чужой сон и не стал его будить, лишь доставая с верхней полки тёплый плед, подаренный Никки на Рождество. Он аккуратно накрыл им маленькое тельце, позаботившись о том, чтобы Веснински не замёрз ночью, и выключил свет. Эндрю пытался игнорировать тот факт, что Натаниэль — самый милый ребёнок на свете, когда спит, поэтому поспешил вернуться к домашним делам. На тренировку и в университет он не собирался ни завтра, ни послезавтра, устроив себе внеплановый отпуск, так что теперь можно было не думать о режиме. Он поужинал в гордом одиночестве, а затем до трёх часов ночи смотрел какую-то сопливую дораму про музыкантов, которую выслала ему Рене ещё на прошлой неделе. Таким образом, их первый день закончился, и Эндрю надеялся, что дальше будет все так же тихо. Какой же шок словил Миньярд, когда следующим утром от прежнего Натаниэля осталась только одёжка да внешний облик. Стоило только освоиться, то на ребёнка обрушилась какая-то непонятная энергетическая сила, которая могла бы уничтожить всю Вселенную. В интернете его, в принципе, предупреждали об этом, как и работницы фостерной системы, проводящие с детьми достаточно времени, чтобы понять особенности их психики, но Миньярд не ожидал такого резкого перехода от идеального порядка к полному беспределу. Поблизости был только Эндрю, поэтому, собственно, именно Эндрю попался под штормовую погоду эмоций. Настроение Веснински с бешеной скоростью менялось: он то затихал, то снова начинал бунтовать, словно американские горки. Это пугало, в каком-то смысле, но это было нормальным явлением для семилетнего ребёнка. Эндрю сказал бы: «Он перевозбудился», и это было бы чистейшей правдой. Его любопытство перевесило инстинкт самосохранения и он ракетой начал изучать все интересные места, суя нос куда не полагается. И интересных мест было много, учитывая шесть комнат и чердак. Но знаете, что больше всего удивило Миньярда? Его удивил контраст двух темпераментов, которые жили в мальчике двумя разными личностями. Первая — как раз та самая, отвечающая за смиренность и кротость, но вторая — полная противоположность. Смышлёность, заинтересованность, длинный и умный язык — все это было под властью второй. И Эндрю не заметил, как вместо времяпровождения с мороженым на диване начал бегать за Натаниэлем по всем апартаментам, предотвращая его знакомство с опасными предметами или острыми углами. Он пытался поймать его за шкирку, чтобы хоть как-то приостановить гиперактивный заскок, но этот черт был настолько быстрым и увертливым, что ни одна шваль не поймала бы его. — Ты можешь, черт возьми, успокоиться уже?! У тебя что, шило в заднице?! — зло кричал Эндрю, растеряв всю свою тактичность и прыгая в след за Натаниэлем по диванам. Он даже успел поверить в Бога, чтобы только этот рыжий скорострел не добрался до чердака. — Не хочу успокаиваться, — дулся Натаниэль в ответ. — Не моя вина, что ты настолько медленный, что даже поймать меня не можешь. С тобой играть просто не-воз-мож-но. — Протянул последнее слово по слогам, Натаниэль увернулся от рук Эндрю и ускакал в другую комнату. — Что за игры у тебя такие? Разве нельзя выбрать что-то менее травмоопасное? — дико возмущался Миньярд, у которого уже ноги заболели от такой «игры». И ладно бы, если дело было только в его ногах, так ведь Натаниэль совсем не смотрел, куда скачет и пару раз чуть не встретился с полом. Это напоминало погоню за зайцем: так же не было никаких шансов поймать настолько быстрое существо голыми руками. — Фуууу, как дед сейчас сказал, — послышался далекий голос Веснински, который был наполнен фальшивым разочарованием. — Мы с отцом часто в такое играли в качестве тренировок. Он действительно был лучшим игроком, потому что даже я не был достаточно быстрым, чтобы убежать от него. Почему-то последние слова заставили Эндрю резко остановиться. Он не мог понять, что вызвало такую сумбурную реакцию: то ли внезапное откровение, то ли интонация, с которой было это озвучено. Ему на мгновение показалось, что Натаниэль это сказал не как ребёнок, говорящий о хороших воспоминаниях, а как свинья, убегающая от лап мясника. Миньярд сам удивился такому странному сравнению, но именно оно больше всего подходило под ситуацию. Его вдруг посетила спонтанная мысль, что род Миньярдов — источник для неудач, иначе блондин не мог объяснить такое совпадение с ужасным детством у себя, у Аарона, у Натаниэля. И только сейчас до Эндрю западало дошло, что ребёнок убегал от него, будто от этого зависела вся его жизнь. Ох, это не было детской игрой, это была игра на выживание. Эндрю слегка покачнулся на месте и втянул воздух в лёгкие. — Натаниэль? — аккуратно позвал он, когда не смог услышать топот детских ножек, несущихся вперёд к неизведанному. В ответ была только гробовая тишина, словно мальчишка каким-то неземным способ испарился. — Натаниэль? — повторил более настойчиво Эндрю, но и это не принесло успеха. Если бы его сущность относилась к типам заботливых мамочек, трясущихся за каждый шаг своего дитя, то он бы уже напридумывал целую гору сценариев, конец которых заканчивался непременной смертью голубоглазого рыжика. К примеру: а вдруг он бежал и расшиб голову? Вдруг поскользнулся и умер от потери крови? И тому подобное. Хотя это было крайне маловероятно из-за того, что тогда бы Миньярд услышал писк Веснински и его предсмертные кряхтения. В любом случае Эндрю не отличался особым чувством материнства и панические мысли за жизнь кого-либо — чужды для него. Поэтому он спокойно вышел из комнаты и так же спокойно начал осматривать другие на наличие рыжей макушки, изредка выкрикивая его имя. Он бы даже не удивился, если бы выяснилось, что Натаниэль где-то тайком притаился и специально не отвечает, решив сыграть на нервах своего опекуна. Но все же Веснински нашёлся в спальне Миньярда с включённым ноутбуком, который тот, видимо, забыл выключить, когда пересматривал последнюю игру Лис с Черепахами. Да, вы представляете? Эндрю Миньярд пересматривает игры с турниров даже не потому, что это обязанность, и тренер будет орать за пофигистичный настрой к предстоящим соревнованиям, а просто из-за своего великолепия. Блондин никогда не мог похвастаться высокой самооценкой, но в этой экипировке, с этой сосредоточенной стойкой он выглядел весьма сексуально. Это подтвердил даже Роланд, а у него те ещё завышенные стандарты на парней. Эндрю вальяжно облокотился о косяк двери и равнодушно наблюдал как Натаниэль смотрит в экран и внимательно следит за каждой траекторией мяча. Зачарованный, он совсем забыл про свою ужасную «игру» как и про то, что Миньярд буквально вчера упоминал, что не любит, когда его личные вещи становятся жертвами лапанья посторонних лиц, и что эта комната - почти что единственное место во всем доме, куда он не разрешал заходить. Блондин предпочёл тактично умолчать. — Знаешь, я уже имею дело с одним экси-наркоманом, и он чертовски меня раздражает. Не хотелось бы, чтобы число наркоманов увеличивалось, — подал голос Эндрю, замечая, как мальчишка еле заметно вздрогнул. Он медленно повернулся к старшему всем телом, после того, как закрыл крышку ноутбука. Его вид был таким, будто к его виску приставили дуло пистолета. Помните, что Эндрю говорил про эмоциональные качели? Так вот. Если бы Эндрю сказали, что сидящий перед ним ребёнок пару минут назад игриво бегал от него и нахально огрызался, то он бы не поверил. У Натаниэля в глазах застыл лютый страх. — П…прости, — смущённо начал юнец, судорожно перебирая шнурки на своей серой кофте. Блондин вопросительно поднял бровь, не совсем догоняя, за что ребёнок просит прощения. — Ты злишься? Прости. Я знаю, что ты предупреждал мне про то, что я не должен трогать твои личные вещи без твоего разрешения и заходить в эту комнату, но…Понимаешь, я просто хотел… Посмотреть? Прости, я… Я больше не буду этого делать, обещаю. С каждым словом его голос ломался все больше и переходил на шёпот, а сам он иррационально отодвинулся к стенке и подтянул коленки к груди так, словно его поймали за каким-то ужасным преступлением. Эндрю устремил свой взгляд вниз, на разбитые чашки колен мальчика и сделал мысленную пометку, что после он обязательно должен обработать все раны, даже если означает сопротивление со стороны оппонента. Дезинфекция в большинстве случаев не несёт за собой приятные ощущения, поэтому Эндрю морально готов столкнуться с просьбой, чтобы он подул на раны. Но сейчас не об этом. Его глаза скользили по тщедушной фигуре ребёнка, а затем он посмотрел вверх, и черт возьми. Тот маленький комочек, который Эндрю подобрал несколько часов назад, - снова вернулся. И снова то странное жжение в груди начало нарастать и отдаваться пульсацией во всех органах. Он все ещё не знал всех подробностей, касаемо прошлого Натаниэля, но уже мог с уверенность сказать: ничего хорошого в нем не было. Эндрю смотрел, как Натаниэль в своей привычной манере уткнулся лицом в ткань кофты и до сих пор пытается извиниться за то, в чем Эндрю вообще не видел его вины. Подумаешь, посмотрел что-то в ноутбуке. Миньярд, может, и не любит, когда берут его вещи, но он даже не упрекнул за это, а Натаниэль сжался колючим ежом, словно его за это сейчас бить начнут. Что-то неладно было в детстве и в прошлом Веснински, потому что ну не может присутствовать такая реакция у психически здорового человека. Дело даже было не в потере родителей, а в том, как мальчик реагировал на Эндрю. Слишком неестественно. Миньярд отлип от двери и аккуратно сел на другой конец кровати. Матрас под его весом прогнулся, выпуская отвратительный скрип, от которого хотелось рефлекторно поморщиться, но он сдержался. Эндрю сидел достаточно близко, чтобы протянуть руку и ухватиться за штанину не коротких шорт, но сохранял дистанцию между их телами, чтобы не нервировать мальчика лишний раз. Он вспоминал действия и слова Би, когда сам был поглощён панической атакой и не мог нормально воспринимать прикосновения. Эндрю не стал дотрагиваться до него и хватать за заднюю часть шеи, как проворачивал это с Кевином, но он также не бездействовал, не позволяя ситуации плыть по течению. — Натаниэль, — ровно позвал его Эндрю. — Взгляни на меня. Но Натаниэль не слышал его, не слышал слова, явно представляя вместо блондина кого-то другого. Отца? Вероятней всего. Миньярд сделал ещё пару попыток достучаться до глухого разума, но когда даже это не произвело должного эффекта, то он использовал самый проверенный способ — холодная вода. Глазами он осматривал комнату, ища хоть что-то, что могло бы содержать в себе жидкость, и его чуткий взгляд неожиданно наткнулся на прикроватную тумбочку, на которой стояла целая бутылка с минеральной водой. Миньярд быстро, не мешкая, взял бутылку и обхватил горлышко губами, позволяя свежести проникнуть в рот. Он не проглотил, а выплюнул содержимое на Натаниэля. И это отрезвило Веснински. По крайне мере, он перестал судорожно повторять заезженные извениния. — Натаниэль, просто подними голову и взгляни на меня, — повторил Эндрю недавнюю реплику, но пытался внести в свой голос что-то похожее на мягкость, которой было чертовски мало в движениях и мимике Миньярда. — Просто сделай это. Я большего от тебя не жду. Ребёнку потребовалась минута, чтобы сообразить, что голос его отца был намного ниже и более грубым, нежели тот, что говорил с ним прямо сейчас. Веснински бездумно поднял голову к верху и встретился с ореховыми глазами напротив, в которых не было ненависти, не было отвращения. Только уверенность. Эндрю придвинулся ближе, наблюдая за состоянием мальчика, и не встретив испуга, аккуратно поддел пальцем подборок, поднимая голову чуть выше. Он говорил четко и ровно, без запинок: — Я не в курсе, какую херню тебе пришлось пережить, и каким плохим человеком был твой отец или вся твоя семья. Возможно, в них не было ничего хорошего и их убийство — лучшее, что могло произойти с тобой за всю твою короткую жизнь и лучшее, что смог сделать этот придурок Ичиро вместе со своими людьми. И возможно, я тоже плохой человек, угрожающий ножами и расправой каждому второму, но я никогда не стану поднимать руку на людей без причины и уж тем более, — указательным пальцем Эндрю тыкнул в грудь Натаниэля, — на детей. Я не насильник и уж точно не питаю к этому любви, уж прости. Так что даже не вздумай меня бояться и предполагать, что я буду мудохать за какой-то жалкий проеб. Ничто не заставит мою ярость вымещать на тебе. Не в моих это принципах, знаешь ли. И я буду очень благодарен, если ты не будешь падать в обморок от одного моего присутствия. Тебе ничто и никто не угрожает. Кивни, если ты меня понял. Натаниэль кивнул и проглотил комок, прочищая горло. — Прости, я не…- попробовал начать крутить свою прежнюю шарманку мальчишка, но он был резко перебит ладонью Миньярда, которая внезапно упала на его рот, не сильно, но ощутимо зажимая. — Тихо, молчи. О чем мы только что говорили?  — пробормотал Эндрю. — Мне не нужны твои оправдания, понимаешь? И мне не нужны твои жалкие извинения. Не надо бояться, потому что я не собака, чтобы кусать. Просто попытайся наладить со мной контакт и расслабиться, ладно? Я обещаю: со мной ты будешь в порядке. Это было первое обещание, которое дал Эндрю спустя практически два года. И это обещание отличалось от тех, что давал он ранее. Взять хотя бы то, что в обычных случаях он заключал сделку, в которой что-то получал взамен за гарант защиты. Но чтобы взять и дать слово о безопасности ребёнка, жизнь которого находится под загадкой… Это что-то новенькое. Миньярд думал, что он больше не будет коллекционировать сломленных чудиков, но, как видимо, у судьбы были совершенно иные планы. Не то, чтобы Эндрю сильно жаловался — ему нравится, когда в нем видят защиту, а не монстра, — но порой этих чудиков становится слишком много. В конце концов, Эндрю Миньярд не резиновый. — Я понимаю, — тихо проговорил Натаниэль, после того, как Эндрю убрал свою руку. Мальчик оторвал взгляд от блондина и вытянул ноги вперёд. — Просто это… У меня случаются такие моменты, и я не в силах их контролировать. Дело не в тебе. — Ох, ну конечно же ты не сможешь их контролировать, — фамильярно цокает Эндрю и закатывает глаза. — Это же тебе не выработанный рефлекс «собака Павлова.» В ответ Натаниэль только нерешительно пожимает худыми плечами, не находя слов, чтобы поспорить со старшим. Он наклонил голову вниз, как самый несчастный человек на земле, и под таким ракурсом его рыжие локоны закрывали лицо. Миньярду вдруг напомнило это бездомного кота, которого тот пару дней назад видел около подъезда — такого же мокрого и одинокого, с худыми лапами и ободранным хвостом. Из-за этого Эндрю больше не находит в себе сил, чтобы съязвить или как-то задеть Натаниэля. Заместо этого, он обречённо вздыхает и перекладывает на колени нагретый ноутбук, который, наверняка, посылал Эндрю трёхэтажным матом за то, что не перевёл его в спящий режим. Он пару раз тыкает мышкой по картинке с их игрой, призывая систему начать работать. Тут же видео оживляется, и на экране начинают двигаться люди, в которых не так сложно узнать Кевина и новенького нападающего Стена. Из динамиков грохочет голос комментатора и слышатся визги болельщиков, поэтому Эндрю приходиться сделать звук потише. — Иди сюда, — говорит Эндрю и хлопает рядом с собой. — Досмотрим твоё экси. Лицо Веснински озаряет аккуратная улыбка, которая отдаётся небольшими ямочками на щеках. Он придвигается ближе, но все равно старается держаться на расстоянии вытянутой руки. На это блондин лишь шепчет недовольное: «Угомонись уже» и правой рукой обхватывает плечо мальчишки, придвигая к себе вплотную. Это странно, потому что на протяжении многих лет любые прикосновения были под запретом. Он не любил, когда его трогают и не позволял себя обнимать даже тем, кого считал семьей, а сейчас, будто в него вселился кто-то другой, - спокойно разрешал положить лохматую рыжую голову на своё твёрдое плечо и смотреть раздражающий турнир по экси. Это было… Неплохо. Тепло исходило от ребёнка, и он прижался к Эндрю так, будто искал в нем некую поддержку. Миньярд даже не вздрогнул. Он мог считать это огромным достижением как и то, что он не заснул на финальном голе Кевина Дэя.