Часть 1

Взгляд Рин скользит по потолку. Её руки над головой, запутаны в волосах всё время, пока она созерцает тёмное дерево над собой. Солнце отражается от растений в саду, окутывает их жёлто-зелёной дымкой. Тени образуют пятнышки на потолке, и видно пыль и следы сигаретного дыма. Слышно, как снаружи перекликаются насекомые: зычный стрёкот цикад в середине лета. И Шигурэ. Между её ног. Он склоняется над ней с отточенной лёгкостью, два пальца внутри проворачиваются совсем слегка — как раз достаточно для того, чтоб её спина изогнулась, а рот беззвучно распахнулся. Бёдра Рин покоятся на его плечах, и свободной рукой он раздвигает её чуточку шире: теперь из её горла вырываются тихие звуки. Она знает, что он улыбается. Ублюдок. Шигурэ принял её предложение. Удивительно, но вместо отчужденного траха, которого Рин ожидала, он в основном старается доставлять ей удовольствие пальцами и ртом. Может быть, так он убеждает её, что она действительно этого хочет. А может пытается убедить себя. Что бы это ни было, когда она приходит, он неизменно стягивает с неё белье, задирает юбку и наблюдает, как она кончает. — Не обязательно их надевать, — сказал он в прошлый раз, уронил смятый лоскут ткани у своего стула. Рин надевает всё равно — возможно, цепляясь за остатки своей гордости. Проклятие разбивается, думает она. Курэно свободен. Не такое решение она искала, но и это неплохо. И оно сойдет. Её мозг никак не может перестать буксовать — что же такого сотворил Курэно, чтоб освободиться? Что он сделал? Шигурэ говорит, оно просто рассыпалось из-за своей древности, от времени, но она не очень-то этому верит. Даже сейчас есть вероятность, что он что-то от неё скрывает. Слои за слоями правды. Шигурэ издаёт особенно громкий хлюпающий звук, и Рин закатывает глаза. Он отрывается от неё на мгновение, склоняется, чтобы оставить поцелуй на её бедре. Пальцы всё ещё внутри, и Рин слышит, как влажно они движутся. — Я слышу, как ты думаешь — произносит Шигурэ. Это всего лишь фигура речи, но, может, он и правда слышит. Связь — сплошная мистика, и иногда Рин улавливает осколки и кусочки эмоций Шигурэ. По большей части ему или скучно, или любопытно. — Я тебе тело своё пообещала — отвечает она. «А не душу» — читается между строк. Шигурэ вздыхает: — Просто расслабься, Рин, — звучит раздражённо: будто он говорит ей положить на место одну из своих книг или отстать, а не кончить для себя просит. — Я расслаблена. Он сухо усмехается в ответ: — Ты никогда не бываешь расслаблена. Рин раздражённо вздыхает, а потом закрывает глаза и пытается сосредоточиться на том, как Шигурэ ощущается между её ног. Он удовлетворённо хмыкает и снова начинает лизать: засасывает клитор, и её ноги мелко дрожат. — Хорошая девочка, — мурчит Шигурэ и в награду сгибает пальцы. Наверно, это какая-то демонстрация силы. Так похоже на Шигурэ — думать, что раз он может довести её до оргазма, то у него есть над ней какая-то власть. Её глаза снова раскрываются, взгляд фокусируется на особенно тёмном пятне от дыма над головой. Шигурэ, должно быть, часто сидит на этом месте, прямо возле дверей, чтоб можно было раскрыть их для сквозняка. Сейчас они только слегка приоткрыты: середина дня, жарко, и лёгкий ветерок проникает в комнату. И даже так это опасно. Детей не будет ещё несколько часов, но в семье достаточно Сома, заявляющихся без приглашения. Хотя Рин бы не удивилась, пользуйся Шигурэ своим тонким слухом, чтоб узнавать, не идёт ли кто по дорожке. Она позволяет голове перекатиться набок и наблюдает, как ветви дерева покачиваются от ветра. Вздох не планировался, но всё равно срывается с губ, и Шигурэ отстраняется. — Я тебя утомил? — его голос холоден. Рин пожимает плечами, не отрывая взгляда от растений на улице. — Страстная ты, конечно, любовница, — подначивает он. — Мы не любовники, — отвечает она. Шигурэ смеётся. Он вытаскивает из неё пальцы. Мягко шуршит, развязываясь, ткань оби. Перед толчком внутрь Шигурэ даже не утруждает себя презервативом, а она не напоминает. Он не настолько глуп, чтобы забыть вовремя вынуть. Рин сжимается от ощущения проникновения, и Шигурэ опускает руку на её живот, удерживая на месте. Она поднимает взгляд, задерживается на его лице, наблюдает, как его глаза закатываются, рот раскрывается. Губы и подбородок всё ещё влажные оттого что он доставлял ей удовольствие ртом. Она всегда знала, что Шигурэ привлекателен, видела, как женщины на него реагируют. Просто слишком хорошо его знает, чтобы искренне таковым считать. Но видя его вот таким, со влажным лицом, не знающего, что она наблюдает, — она почти понимает, почему женщины вешаются на него. Почти. Он быстро приходит в себя, беззащитное выражение сменяется чётко выверенной улыбкой. Шигурэ утирает рот рукавом юкаты, скалится, глядя на неё. — Ты такая узкая, Рин-чан, — дразнит. Она закатывает глаза, специально особенно очевидно, чтоб он точно заметил. В ответ он усмехается: — Ты кончаешь ужасно много для человека, которого всё это раздражает. Лицо Рин заливается краской: — А ты всё ещё скрываешь что-то. — Правда думала, что сможешь вытянуть из меня все мои секреты? — парирует Шигурэ. Его голос лёгок, — Или, возможно, даже что-то большее? — Он выходит, затем снова двигает бёдрами внутрь, жёстко и глубоко. Рин выгибается в спине, непроизвольно вздыхает. Секс с Шигурэ другой: он уверен в себе, опытен, он точно знает, под каким углом нужно войти в неё, чтобы из её горла полились звуки. В его касаниях нет ни капли сомнения. Он не спрашивает, нравится ли ей — просто знает, потому что до интимного жутко знаком со всеми реакциями и движениями её тела. — Хотеть, чтоб тебя касались, нормально, — шепчет Шигурэ. — Ты скучаешь за Хатсухару? — Он спрашивает, одна его рука покоится на её талии, а вторая опускается между её ног. Рин прикусывает губу, борясь с противоречивыми ощущениями от пальцев Шигурэ между своих ног и тошноты, поднимающейся из живота от имени Хару. — Не надо его вспоминать, — говорит Рин. — Можешь представлять, что я это он. — Я бы ни за что не стала, — шепчет она. — Тогда почему ты всегда кончаешь с закрытыми глазами? Вопрос виснет в воздухе. Рин прячет лицо за руками, шипит: — Ненавижу тебя. Руки между её ног и на талии исчезают, а затем Шигурэ внезапно хватает её запястья, переплетает свои пальцы с её, прижимает тыльные стороны её ладоней по обе стороны от головы. Она зажмуривается, роняет голову набок. Шигурэ вдавливает её руки в пол, жёстко требует: — Посмотри на меня. Рин открывает глаза, пялится на свою руку какую-то секунду, отмечает, насколько маленькой она кажется рядом с Шигурэ. Его пальцы всё ещё блестят и липнут в напоминание о том, что совсем недавно они были внутри неё, и она чувствует влагу на своих ладонях. Она медленно перекатывает голову обратно, встречается со взглядом Шигурэ. Он нависает, вдавливается в неё настолько глубоко, насколько возможно. Глядит с таким напряжением, которое — она выучила — означает, что он зол. — Ты запугать меня пытаешься? — спрашивает Рин. — А ты боишься? — он возвращает вопрос. — Нет. — Я был очень добр к тебе, — мягко произносит Шигурэ, — я не настаиваю на визитах. Ты приходишь в мой дом, когда сама этого хочешь. Ты ешь мою еду, читаешь мои книги, я позволяю тебе ночевать здесь, когда ты не хочешь идти домой, — он толкается особенно жёстко и наблюдает, как ресницы Рин дрожат от интенсивности ощущений. — У нас был уговор. Я рассказываю тебе свои секреты. Я мог бы заставить тебя приходить каждую ночь и оставаться в моей постели. Я мог бы трахать тебя до синяков или заставить отсасывать мне, пока ты не начнёшь давиться моей спермой. Рин смотрит на него. Она не сомневается, что Шигурэ может. Она слышит тихую угрозу в его голосе, чувствует, как он возбуждается от мыслей об этом. — Но вместо этого… — Шигурэ дышит, — Вместо этого я отлизываю тебе. Я нежен с тобой. Я довожу тебя до оргазма так часто, как ты хочешь. По крайней мере не отрицай, что ты вся течёшь, — будто ради демонстрации. Он выходит полностью, и они оба слушают хлюпающие звуки оттого, что он снова погружается в неё. Рин дрожит. — Я знаю, что ты любишь Ха-куна и не испытываю иллюзий о причине твоего здесь нахождения. И тем не менее тебе можно получать от этого удовольствие. Шигурэ едва ли движется теперь, разве что слегка покачивается — будто напоминает, что всё ещё глубоко внутри неё. — Мне больно, — тихо произносит Рин. Он отпускает её запястья. Садится на пятки, оставаясь внутри неё, но больше не двигается — наблюдает, ожидая реакции. Рин пялится в потолок. — Я должна быть благодарна, что ты не насилуешь меня каждую ночь? Шигурэ хмыкает: — А насилие ли это, если у нас была сделка? — Не будь таким гадким. Он роняет руки на её бёдра, гладит почти что утешающе. — Не в моих инетересах причинять тебе боль, Рин. — А звучит, будто да. — Не в моих интересах причинять тебе боль, пока ты сама не попросишь об этом, — тон Шигурэ ровный, — и, учитывая твоё прошлое, не думаю, что тебе бы этого хотелось. Рин резко втягивает воздух. Так в его стиле вспомнить её родителей во время секса. Он, наверное, специально — чтобы выбить её из колеи. — Тогда зачем же ты этим угрожаешь? Шигурэ вздыхает: — Я не хотел угрожать тебе, — он снова скользит к её центру рукой, трёт клитор, с врачебной отсранённостью наблюдая, как красные пятна расцветают на её щеках. — Я пытался сказать, что не хочу, чтобы для тебя всё выглядело как наказание. — Почему тебя так сильно волнует? — Не волнует. Не так сильно, — отвечает он. Надавливает на клитор чуть сильнее, и дыхание замирает в горле Рин, стон затухает внутри. — Но я думаю, если бы ты перестала переживать о том, что предаёшь Ха-куна, для тебя это было бы гораздо менее болезненно. Ты пообещала мне себя до конца своих дней. Хочешь всё это время относиться к происходящему как к скучной домашней работе? — Я не отношусь -… — Относишься, Рин. Каждый раз ты вздыхаешь и заставляешь себя продолжать, как ребёнок, которому сказали мести пол, — Шигурэ слегка выскальзывает и мягко движется внутрь, медленно возвращаясь к ритму. — Я не верю, что тебе и правда скучно. — Ты слишком самоуверен, — комментирует Рин. — Да, — соглашается он. — Но как-то поздновато для защиты. Я помню, как после всего, что я делал с тобой прошлой ночью, ты не могла стоять на ногах. Это правда. Он лизал ей, пока она кончала снова и снова, а когда, наконец, перестал, её ноги так дрожали, что пришлось сидеть какое-то время, прежде чем она смогла идти. Шигурэ смеялся над ней, а потом встал заварить ей чаю. — Никто не узнает, — произносит Шигурэ, входя в неё резко, — здесь только я и ты. Не дай своей гордости испортить себе удовольствие. Вот только гордость — то немногое, что у неё осталось. Она потеряла Хару — к лучшему, конечно, раз уж её тело теперь продано Шигурэ. Крошечная искорка надежды ешё теплится внутри — надежда, что скоро Хару освободится. Рин знает, что конец близок. Она думала, что это принесёт ей успокоение, но теперь внутри осталось только одиночество. Она прикрывает глаза предплечьем, прячется от залитого солнцем кабинета Шигурэ в надёжной слепой темноте. В этот раз Шигурэ не заставляет её смотреть. Вместо этого он начинает трахать её по-настоящему. — Хочешь кончить ещё раз? — спрашивает спокойно. Она кивает. Пальцами он подводит её к краю, а потом медленно трахает сквозь тихий оргазм. Рин чувствует его взгляд на себе, когда её накрывает, и, не издавая ни звука, в звенящей тишине слышит, как он подавляет стон, сжимая зубы. После того, как она кончает, он крепко держит её бедра и входит в неё резко и сильно, быстро, глубоко — только для своего удовольствия. Его дыхание тяжело, пальцы впиваются в её кожу. Рин всё так же прикрывает глаза предплечьем, остаётся в комфорте и безопасности темноты. Она всё так же не воображает Хару на его месте. — Сильнее, — шепчет она. — Что? — Сильнее, братец Гурэ. Рин чувствует его сомнение в том, как пальцы сжимаются на её бёдрах — и ей любопытно, что в этой маленькой просьбе заставляет его приостановиться. Но он быстро приходит в себя, вбивается резче и глубже, тихо стонет на каждое движение. Татами ощущается жёстко под её спиной, и она знает, что останутся следы. Так всё ещё недостаточно сильно, но сойдёт. Шигурэ уже вот-вот, она чувствует по тому, какой он твёрдый, какими бессистемными становятся толчки. Рин убирает руку с лица, чтоб видеть его. Шигурэ редко теряет контроль над собой, но сейчас его лицо покраснело, волосы прилипают ко лбу, юката распахнута. Его глаза закрыты, а голова свешивается вперёд. Он всегда специально наблюдает за ней, когда она кончает, но если сам близок, то тоже закрывает глаза. Рин интересно, вспомнит ли он, что надо вытащить, но ей как-то немножко слишком всё равно, чтоб напомнить. Он всё-таки вспоминает. Придерживает член у основания и выходит, и она наблюдает, как он дрочит себе над ней. Его рука, как и раньше, покоится на её бедре, и он впивается ногтями в её кожу, когда заливает живот. Шигурэ всегда вздрагивает, кончая, его бёдра мелко дрожат в такт тому, как он капает на неё. Хару тоже так делал. Рин любопытно, семейное ли это, или просто у всех так. Он вздыхает и отпускает её бедро, чтоб зачесать влажные волосы с лица назад. — Хорошая девочка, — Шигурэ дышит, тянется вниз, легко поигрывает с её клитором до тех пор, пока она не морщится от дискомфорта. — Я принесу полотенце. Он встаёт и кое-как повязывает оби. Рин слышно, как он выходит из комнаты, — и она тянется, чтоб приоткрыть сёдзи чуть шире, впуская внутрь дневной свет. На некоторых растениях ещё держится роса, и Рин следит за переливающимися капельками. Она закрывает глаза. К этому виду она привыкла. Обычно они занимаются сексом на полу у Шигурэ в кабинете — там, где всегда проводили больше всего времени из всего дома. Делать это в постели более интимно, и Рин предпочитает такое избегать. Шигурэ тоже не выглядит как человек, которому сильно нравится секс в постели, но Рин думает — ему просто больше нравятся низменные ощущения от траха на полу. Ему нравится, что на её спине остаются отметины, и ещё — как он стоит над ней после того, как они заканчивают. Шигурэ возвращается. Рин открывает глаза, чувствует, как он обтирает сперму с её живота и с измазанных в слюне и смазке бёдрах и промежности. Он нежен, но её ноги всё равно автоматически сдвигаются. Она наблюдает за тем, как он рассматривает то самое местечко внизу, на пробу раскрывает её двумя пальцами, вводит большой внутрь. — Слегка припухла, — шепчет. — Ничего. Шигурэ вздыхает и опускает полотенце около неё. У него с собой запасная юката, та самая, что она всегда носила раньше, если оставалась с ночёвкой в этом доме. Он ничего не говорит, но оставляет её рядом перед тем как встаёт и уходит, чтоб сесть в своё кресло. Рин слышит шорох бумаг, а потом: «Иди сюда». Она лежит ещё мгновение, затем садится и проводит пальцами сквозь волосы, пытаясь распутать узелки. Всё равно позже придётся вымыть их. Рин натягивает юкату, которую он оставил. Для скромности как-то поздновато, но отчего-то после секса она ощущает себя гораздо более голой, нежели просто будучи без одежды. Шигурэ улыбается, наблюдая за ней из своего кресла. Она сидела у него на коленях множество раз, по большей части ребёнком. Ему всегда хотелось её близости. Рин помнит себя в пятнадцать, как он притянул её к себе на колени на Новый год, прямо на виду у родителей. Тот их визит был первым с момента отказа от неё. Рин растерялась и смутилась тогда, но теперь она знает — жест был собственническим, Шигурэ так показывал им свою позицию. А теперь, вот, они только вдвоём. Рин взбирается к нему на колени, спина её опирается на одну его руку, колени переброшены через вторую. Она роняет голову ему на плечо. Даже теперь, когда она постоянно мечется между ненавистью к нему и необходимостью в нём, от этой близости так спокойно. Шигурэ берёт книгу со стола и открывает её на заложенной странице. Рин пытается вполглаза читать вместе с ним, но ей недостаточно интересно, так что она закрывает глаза и позволяет себе расслабиться у него на груди. Это ощущение знакомо тоже. Когда она была младше, Шигурэ читал ей как сейчас, наклоняя книгу, чтоб она могла смотреть на буквы и складывать их в слова. Он притягивает её поближе, и она чувствует поцелуй у себя на лбу. В этом столько мягкости и нежности, что Рин отворачивается лицом к его плечу, чтоб повторения не случилось. Она может справиться с тем, что он трахает её, даже может справитсья с тем, как голодно он ей отлизывает и поддразнивает, когда она кончает. Но некоторые вещи граничат с настоящей привязанностью, и это разрывает на части. Ей нужно держать всё это раздельно. Шигурэ не её родитель, и он не Хару. Она покачивается в полудрёме какое-то время, свернувшись у него на коленях в залитом солнцем кабинете. Погода достаточно тёплая, так что ей не холодно, хотя она и не одета как следует, и лёгкое дуновение просачивается через двери, мягко проходясь по её ногам. Шигурэ прикуривает себе, и знакомый запах по-своему успокаивает: одна определённая марка сигарет, которую Шигурэ и Хаттори курили всё её детство. Сейчас боль не невыносима. Сидеть у Шигурэ на коленях, даже если в её мыслях сплошная тьма, а между ног тянет напоминанием о том, чем они только что занимались — этому она может противостоять. Это она может вынести. Потом, позже, когда она останется одна, вот тогда будет больнее всего. Запертая в своей спальне, до тошноты ненавидящая себя и всё, что она наделала. Спать в постели Шигурэ не так ужасно — можно и дальше делать вид, что она в каком-то другом мире, что эта жизнь ненастоящая. Возвращение в реальность — вот что заставляет мир вокруг рушиться. Ходить в школу и замечать синяк на бедре, оставленный рукой Шигурэ. Надевать трусики, которые она точно помнит лежащими на полу его кабинета. У него дома она, по крайней мере, отвлекается, полностью погружается в реальность происходящего. Она так сильно скучает за Хару, что едва может дышать. Рин отказывает плакать, свернувшись в руках Шигурэ, подобно ребёнку — заставляет себя отвлечься от мыслей о лице Хару, о его огрубевших руках, о его мягких, белых волосах. Она поворачивает голову и раскрывает глаза, и вместо этого фокусируется на зелени за окном. Заросли вокруг дома Шигурэ пышные, раскинувшиеся так, как им никогда бы не позволили в главном поместье. Это ещё одно напоминание о том, что она не дома, что этот мир ненастоящий. — Ты не можешь остаться на ночь, — говорит Шигурэ, — дети будут дома через пару часов. — Ладно. Остаток своей жизни. Она пообещала ему остаток своей жизни. У любой гордости есть предел. Рин закрывает глаза. Она игнорирует запах сигарет и одежды Шигурэ, запах секса в комнате. Она притворяется, что мужчина, держащий её в своих руках, — это Хару. Она устраивается ещё ближе. Хару прижимает её к себе сильнее. Боль и вполовину не так сильна, как она того заслуживает.