***

      Знаете, я раньше не задумывалась, каким безжалостным тираном может быть наша собственная память. Вначале она даже идёт тебе навстречу: ты лелеешь желание стереть человека, и она будто бы соглашается. Дни наполняются суетой, ты обманываешь себя видимостью движения вперёд, и кажется, что всё позади.              Но это лишь затишье перед бурей. Коварство памяти в её выжидании. Она затаивается, чтобы в самый безмятежный, ничем не защищённый миг подкинуть тебе обломок прошлого. Всего лишь частичку: запах духов на улице, обронённую фразу, мелодию, что звучала когда-то… А этого хватит, чтобы мир в одно мгновение лишился твёрдой почвы, и ты провалился в пустоту.              Последнее время подобное происходит со мной всё чаще. И поверьте, такая «близость» с прошлым не вызывает во мне тёплых чувств.              Но самым изощрённым её издевательством стал один-единственный миг. Память выхватывает его из временного потока, заставляет переживать снова и снова, как в первый раз. Всё замирает. Она ставит жизнь на паузу, а перед внутренним взором, будто на экране, запускает изредка рябящую сцену. И ты, лишённый воли, не в силах отвести взгляд, вынужден смотреть до самых титров, как бесправный зритель на сеансе собственной пытки.              Не меньше леденило душу и чудовищное временнóе безразличие. Эта предательница в моей голове с насмешкой игнорировала простой факт, что с того дня минуло целых семь лет. За эти годы я успела перебраться в шумный мегаполис, штурмом взять стены престижного университета и, усердно потрудившись, открыть собственную, пусть и небольшую, но уже уверенно стоящую на ногах дизайн-студию. Я выстроила новую жизнь, кирпичик за кирпичиком, а она — одним лишь мимолетным образом — грозила обрушить всю эту конструкцию, словно карточный домик.              Резким движением я повернула кран, и ледяная струя хлынула в раковину. Плеснув в лицо горсть колючих капель, я почувствовала, как плечи на секунду мелко задрожали, а дыхание перехватило. Лёгкие шлепки по щекам — попытка вернуть сознание в настоящее, заземлить его. Сегодняшний день, несмотря на вечерний час, ещё не собирался сдавать позиции; впереди маячила очередная встреча, требующая собранности, чётких формулировок и безупречного спокойствия. Прошлое могло подождать. Ему, в отличие от меня, некуда было торопиться.              Неделю назад в студию поступил запрос — разработать дизайн для нового ресторана. Заказчики, люди с большим состоянием, дышали в спину с самого начала, требуя невозможного едва ли не к следующему дню. Своеобразным достижением стало то, что мне удалось выторговать у них целых семь дней — невиданная роскошь для подготовки эскизов и поиска главной идеи. Но время, подгоняемое их нетерпением, потекло с пугающей скоростью, и вот сейчас, буквально через какие-то десять минут, мне предстояло переступить порог переговорной.              Что вызывало эту предательскую дрожь внутри? Объяснить было сложно. С формальной точки зрения я сделала всё, даже больше: эскизы дышали законченностью, а концепция была подобрана до малейших деталей. Казалось бы, ни единого повода для сомнений. Но в тот момент, когда я попыталась нанести последний штрих к своему внешнему виду, помада неожиданно выскользнула из непослушных пальцев. Совершив беззаботный пируэт на мраморной столешнице, она с коротким, звенящим щелчком шлепнулась на кафельный пол дамской комнаты. Хорошо, что колпачок ещё не был откручен — единственная маленькая победа в этой внезапной битве с нервами.              Потянувшись за помадой, я с невольным ужасом заметила лёгкую, но отчетливую дрожь на кончиках пальцев. Непослушное тело, будто нарочно, выставляло напоказ всё мое внутреннее смятение.              «Соберись!» — отчаянно скомандовал разум, но приказ затерялся где-то в голове, не достигнув цели. Повиновения не последовало.              Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи и решительным шагом направилась к выходу из уборной. Дверь с мягким шипением закрылась за спиной, возвращая в стерильно-прохладный воздух холла бизнес-центра. Глухие шаги поглощались густым графитовым ковром, а начищенные стеклянные стены дробили и множили моё отражение, будто создавая целый легион таких же собранных, деловых и — что было самой большой ложью — абсолютно спокойных женщин.              И тут, посреди успокоительного безмолвия, память нанесла ещё один удар. Он пришел в виде простого физического ощущения. Лёгкий, едва уловимый холодок, окутавший кожу. Моё сердце, предательски и глупо, на мгновение замерло, а потом сделало один тяжёлый, гулкий удар о ребра, словно пытаясь вырваться из клетки настоящего и умчаться туда, в морозный парк, навстречу знакомой фигуре.              Это длилось меньше секунды — призрак звука, мираж воспоминания. Но его было достаточно, чтобы холл мгновенно поплыл, а студия, встреча, всепоглощающие амбиции показались хрупкой бутафорией. Я сжала папку с эскизами, заставив себя двигаться дальше, к лифтам, туда, где меня уже ждали. Но где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке, тихо и ясно звучал вопрос: а что, если этот холод был вестью? Настойчивым и безжалостным напоминанием, что ни одна построенная жизнь не сможет быть по-настоящему прочной, пока в её основе лежит трещина в форме одного-единственного человека.              Кивком подтвердив готовность, я вошла в переговорную. Взгляд, выхватывая детали, скользнул по строгому пространству: длинный стол цвета венге, глянцевая доска, безжизненные офисные растения. У окна стоял знакомый менеджер, с которым мы общались ранее. Его я узнала сразу. Остальные были новыми лицами: четверо мужчин в деловых костюмах и одна элегантная женщина с собранными в тугой узел волосами. Их лица слились в общую картину — сдержанные, внимательные, оценивающие.              Разложив перед клиентами папки с эскизами, я погрузилась в презентацию. Слова лились четко и уверенно, будто кто-то внутри меня завел невидимый моторчик. Я вела их по лабиринту концепции — от общего замысла до мельчайших деталей отделки, освещения и подбора материалов. Зал слушал внимательно, временами задавая уточняющие вопросы, но без привычного скепсиса или попыток урезать бюджет. И тогда случилось неожиданное: после пары проясняющих ремарок о используемых фактурах, старший из них, не моргнув глазом, достал дорогую перьевую ручку и поставил подпись в договоре. Волна чистейшего, почти детского торжества хлынула на меня, смывая накопившееся напряжение. Сделка была закрыта. С легкой головой и чувством выполненного долга я покинула переговорную, оставив за спиной гул приглушённых поздравлений.              Выйдя из здания, наткнулась на сплошную серую пелену дождя. Он был иным, нежели в моём родном провинциальном городке — не тем уютным, неторопливым ливнем, что стучал в окна и навевал тихую меланхолию. Этот ливень мегаполиса был агрессивным и безликим, он монотонно долбил по асфальту и крышам машин, превращая улицу в мокрое, зеркальное полотно. Я прижалась под узкий козырек, подняла голову и поняла: дело безнадёжное. Эта водная стихия собиралась властвовать ещё долго.              Позади послышался вежливый, ни к кому конкретно не обращенный баритон: «До свидания» — и шипение автоматически раздвигающихся стеклянных дверей. Спустя несколько секунд мимо меня, не глядя, прошел мужчина из переговорной. Спустившись на ступеньку ниже, он одним плавным движением раскрыл тёмный зонт, и в этот момент, повернув голову всего на несколько градусов, бросил в мою сторону беглый взгляд. Моё сознание, всё ещё опьяненное успехом и затуманенное дождливой пеленой, успело лишь зафиксировать высокий рост и тёмное пальто.              — Вас подвезти? — его голос прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть.              Я на секунду замялась, мысленно прикидывая, сколько придётся ждать такси в этот час под таким ливнем.              — В такую погоду стоять — мазохизм, — как будто прочитав мои мысли, добавил он.              Поборов мимолетное смущение, я кивнула:              — Да, вы правы. Буду весьма признательна.       — Машина в паре метров.              Он сделал шаг, прикрывая меня зонтом, и мы короткой перебежкой, под аккомпанемент барабанящих по ткани зонта капель, достигли припаркованного неподалёку чёрного седана. Мужчина приоткрыл пассажирскую дверь, пропуская меня внутрь.              Плавно тронувшись с места, он, уточнив адрес, легко влился в вечерний поток. Машина двигалась уверенно, мужчина лавировал между автомобилями без суеты, а его спокойствие было почти осязаемым. В салоне пахло кожей и лёгким, чуть терпким ароматом его парфюма — что-то древесное, с ноткой мяты.              Придя в себя после первоначального шока, я всё же рискнула повернуть голову в его сторону. Свет от приборной панели мягко высвечивал профиль, и я понимала, что открыто разглядывать человека некрасиво, но не могла заставить себя остановиться.              Каштановые волосы, чуть вьющиеся у висков, были небрежно откинуты со лба. Нос с небольшой, едва заметной горбинкой придавал его лицу характерную, резкую выразительность. Скулы были чуть островаты, а линия подбородка — твёрдой и чёткой. И тут меня будто окатило ледяной водой от внезапного, обжигающего осознания.              «Неужели…»              Я бы солгала, если бы сказала, что не носила его образ в себе все эти годы. Он жил во мне как заноза, как тихая мелодия, которую нельзя ни допеть, ни забыть. Были моменты, особенно в тишине одиноких вечеров, когда я ловила себя на том, что мысленно собираю чемодан. Не для того, чтобы покорять новые города, а для того, чтобы купить билет в одну сторону — назад. Просто посмотреть на него украдкой. Услышать его голос. Увидеть, жив ли еще тот огонь в его глазах, что когда-то сжигал меня дотла.              Но когда мечта вдруг обрела очертания, и до родного города оставался всего один клик на сайте авиакомпании, меня парализовало. Ужас от мысли, что он посмотрит на меня и не увидит. Что я для него — просто пустое место, призрак, которого он давно и без сожалений похоронил. И эта мысль была невыносимее любой нашей ссоры. Потому что от его ненависти можно было защититься злостью. А от его равнодушия — не было защиты вовсе.              На очередном перекрестке, остановившись у светофора, мужчина украдкой скользнул взглядом в мою сторону, но промолчал. Моя память в очередной раз доказала — забыть кого-либо невозможно. Особенно если этот кто-то был твоим давним знакомым, твоим «мучителем» или тенью, которая неотступно следовала за тобой с детства и до самого дня, когда ты ушла.              — Вы… — начала я и тут же замолчала, нервно ухватившись за рукав пальто. А хочет ли он это вспоминать? Может, он всё ещё зол на моё внезапное исчезновение, на то прощание под старым дубом, которое больше походило на бегство?              Машина мягко подъехала к моему подъезду и остановилась. Я чуть нахмурилась, отвернулась к окну, позволив волосам упасть вперед и скрыть лицо от теперь уже его изучающего взгляда.              — Я? — его голос прозвучал хрипловато, и я физически ощутила, что он улыбается.              Спешно сообразив, как нелепо это, наверное, выглядит со стороны, я откашлялась и подняла на него глаза. Чёрт. Сомнений не оставалось. Чуть небрежная улыбка и знакомая ямочка на щеке, проступающая, когда он усмехался, ударили по сознанию с силой выпущенной в упор пули. Он слегка склонил голову набок, изучая мою реакцию. Несколько прядей снова упали на лоб, делая его образ чуть неряшливым. Сложно было понять, узнал ли он меня или просто посчитал странной и неловкой особой.              — Вы всё же смогли покорить мир?              Тогда, семь лет назад, эта фраза прозвучала с горькой обидой. Сейчас же в ней слышалась лишь беззлобная насмешка и капля почти тёплого любопытства.              Слегка прикусив губу, я ощутила, как внутри всё мечется. Правильно ли это? Что за жестокая шутка вселенной? Но слова вырвались сами, прежде чем я успела их обдумать:              — Если вы замерзли, я могу вас угостить чаем. Хотелось бы отблагодарить за то, что подвезли.              Он тихо хмыкнул, тут же спрятав вновь зарождающуюся улыбку. Отвернувшись к своему окну, пробормотал почти неразборчиво:              — Не могу отказаться.              Заглушив двигатель, он вышел, обошел машину и, открыв мою дверь, снова укрыл нас обоих зонтом. После того как я, наконец, отыскала в сумочке ключи и с дрожью в руках приложила их к домофону, ощущать его идущим за спиной, а потом и рядом в тесном лифте, было почти невыносимо.              Войдя в квартиру, я щелкнула выключателем. Мягкий свет наполнил прихожую, выхватывая из полумрака знакомые очертания вешалки, зеркала, полки с книгами.              — Проходите, — голос прозвучал чуть сипло. — Раздевайтесь, пожалуйста. Сейчас поставлю чайник.              Он молча снял пальто, аккуратно повесил его на крючок и последовал за мной на кухню, остановившись в дверном проеме. Его тяжёлый и оценивающий взгляд медленно скользнул по интерьеру — по минималистичным шкафам, стеклянной столешнице, небольшой живой орхидее на подоконнике — будто искал ключи, зацепки, которые расскажут ему о жизни, прожитой здесь, без него.              Я суетливо наполняла прозрачный чайник водой, чувствуя присутствие мужчины каждой клеткой кожи. Спина горела под его взглядом.              — Долго мы ещё будем соблюдать эти формальности? — наконец нарушил молчание он.              Я обернулась. Мужчина стоял в нескольких шагах, руки в карманах брюк, взгляд с легкой, почти неуловимой улыбкой.              — Вы, конечно, сейчас весьма серьезная леди с дизайн-студией, — в голосе послышалась теплая насмешка, — но позвольте заметить, что мы с вами явно не в тех отношениях, чтобы сохранять эти рамки. Особенно теперь, когда покинули офис.              От этих слов и внезапного возвращения к старому тону, во мне что-то дрогнуло. Я не выдержала и нервно, с облегчением, рассмеялась, откинув голову назад. Словно сбросила тяжёлый, неудобный купол, сдерживающий меня до этого момента. Не глядя, я отступила к большому окну, залезла на широкий подоконник и прижалась затылком к прохладному стеклу, быстро взгляув на расплывающиеся внизу огни города.              — Ты, наверное, прав, — выдохнула я.              Он подошел ближе, опираясь на противоположную часть оконного проёма. Взгляд скользнул по столешнице, где лежала пачка сигарет. Он молча взял её, чуть приподнял в мою сторону, вопросительно подняв бровь.              — Нервы, — пожала плечами. — Ты не против, если закурю? — спросила я, уже чувствуя, как дрожь в руках требует хоть какого-то действия или ложного спокойствия.              Он мягко улыбнулся и развел руками в покорном жесте.              — Конечно, нет.              Я достала одну тонкую сигарету и поднесла зажигалку. Мужчина находился так близко, что я могла разглядеть крошечные морщинки у глаз, которых раньше не было.              — Удивительно, — тихо сказал он. — Встретиться спустя столько времени. Как ты?              Я закурила, сделала неглубокую затяжку и выпустила дым в приоткрытую створку окна, глядя куда-то в ночную даль.              — Всё хорошо. Студия, проекты… Жизнь здесь, в этом бетонном муравейнике, кипит, — я старалась вести себя непринуждённо, но внутри всё сжималось в тугой комок. Пальцы, державшие сигарету, слегка дрогнули, тем самым обронив пепел на подоконник. Я опустила взгляд, спешно его смахнула и попыталась собраться с духом. — Я… мне жаль, что так вышло. Возможно, всё надо было сделать по-другому. Я сожалею.              Он покачал головой, не отрывая от меня взгляда.              — Да, вначале я, возможно, и злился, — признался он спокойно. — Долго и самозабвенно. Но что поделаешь? Такова жизнь, — мужчина тепло улыбнулся. — Возможно, не уедь ты тогда, всего того, чего я добился, и не было бы. Я никогда не планировал переезжать, но потом… начал усердно учиться, вкалывать. Меня заметили в одной компании в нашем городе, а потом предложили переехать сюда. Я не стал отказываться, потому что там меня уже ничего не держало.              Откровенные слова повисли в воздухе. Он подошел чуть ближе, и мягко выхватил сигарету у меня из пальцев, поднес к своему лицу и глубоко затянулся. Но уже через секунду, облизнув губы, хрипло, почти беззвучно, рассмеялся, опустив голову.              — Что-то не так? — спросила я в недоумении.              — Вишня…              — Ну да, — я пожала плечами, не понимая его реакции. — Вкус более приятный, чем у обычных сигарет.              Он снова поднял на меня глаза, вглядываясь в лицо с такой внимательностью, будто пытался разгадать самую главную загадку.              — Я просто в шоке, что у тебя получилось одновременно измениться до неузнаваемости и остаться прежней.              Сделав ещё пару неспешных затяжек, он потушил сигарету в пепельнице на подоконнике. Его взгляд упал на мои руки, которые я безуспешно пыталась удержать от легкой дрожи. Посчитав это реакцией на холод, он решительно захлопнул створку окна, отрезав нас от шумного города.              Однако отходить не спешил. Наоборот, снова приблизился, и теперь между нами оставались ничтожные сантиметры. Его пальцы медленно скользнули по моей щеке, отводя прядь волос за ухо, взгляд упал на губы, потом снова поднялся на глаза, вопрошая, ища разрешения. Время замедлилось и растянулось. Сердце заколотилось в груди, готовое вырваться наружу.              Его губы осторожно коснулись моих, будто боясь стереть хрупкую реальность происходящего. Я замерла, позволив векам сомкнуться, и мир сузился до этого единственного ощущения — мягкого, почти неуверенного давления, которое, однако, разом перечеркнуло все годы разлуки.              И тут до меня наконец дошло. Вишня. Раньше мой бальзам для губ с этим вкусом был сладким, почти приторным — наивная попытка подсластить горькую пилюлю жизни. Теперь же привкус на моих губах был иным — терпким, с горчинкой, острой ноткой строгости и протрезвления. Это был вкус взрослой жизни, без прикрас и сладких иллюзий. Вкус времени, прожитого порознь.              Он не спешил, исследуя линию губ, как будто заново узнавая их форму, вспоминая вкус. Его пальцы, всё ещё прикасавшиеся к моей щеке, едва заметно дрогнули, и я поддалась ему, слегка приоткрыв рот. Тихий, прерывистый вздох вырвался у мужчины в ответ. Нежность начала плавиться, уступая место нарастающему напряжению, долгой сдержанной жажде, которая наконец прорвала плотину.              Его руки скользнули с моих щек в волосы, погружаясь в их густоту, и мягкость сменилась уверенным, почти настойчивым движением. Он слегка запрокинул мою голову, и холодное стекло снова на мгновение коснулось затылка, создавая разительный контраст с пылающей кожей. В этом подчинении не было ничего унизительного — лишь естественная необходимость, будто он находил единственно верный угол, под которым наша реальность могла совпасть окончательно, без остатка.              Поцелуй углубился, стал влажным, жарким. В нём не было прежней войны, желания победить или уколоть — лишь отчаянная, почти яростная попытка соединиться, вернуть утраченное, доказать, что эта связь, такая мучительная и неистребимая, всё ещё жива.              Он оторвался на мгновение, чтобы перевести дух, его лоб прижался к моему. Глаза, такие близкие, были тёмными, почти чёрными от желания.              — Я так долго… — он не договорил, но я поняла. Поняла всё.              Мой собственный вздох, глухой и прерывистый, прозвучал для меня незнакомо. В нём было столько голода, о котором я сама не подозревала. Вцепилась пальцами в складки его рубашки, чувствуя под тканью напряжение мышц. Моё тело, ещё секунду назад дрожавшее от нервной дроби, теперь горело ровным, всепоглощающим пламенем. Разум отключился, уступив место памяти кожи, которая узнавала его с первого прикосновения. Мы дышали в унисон, наши сердца бились в бешеном, нестройном ритме, пытаясь нагнать упущенное время.              Он снова поцеловал меня, на этот раз будто желая поглотить своим желанием полностью. Его руки скользили по моей спине, бёдрам, срывая пиджак, заставляя кожу гореть даже через блузку.              Порывисто подхватив меня на руки и, не разрывая новых, теперь уже жадных и стремительных поцелуев, понёс в сторону спальни. Однако почти сразу моя спина встретилась со стеной. Я принялась лихорадочно расстёгивать его рубашку, а он, всё же оторвавшись от губ, начал исследовать шею и ключицы. В то же время мужчина старался расстегнуть мешающую блузку, однако она не поддавалась, и потому, не выдержав, он дёрнул ткань. Пуговицы с тихим звоном разлетелись, упав на пол.              — Я куплю новую, — прохрипел он прямо в нежную кожу шеи.              Не дожидаясь ответа, большая ладонь скользнула по ребрам и, поднявшись выше, обхватила часто вздымающуюся грудь, что вырвало у меня очередной сдавленный стон.              Мы снова двинулись в полумраке, спотыкаясь о разбросанные вещи, и каждый шаг, каждый сброшенный на пол предмет был частью ритуала разрушения стены, что мы сами и возвели между собой. Он опустил меня на край кровати, и его руки, наконец, скользнули под подол узкой юбки. Прикосновение ладоней к оголенной коже на бёдрах заставило меня вздрогнуть и шумно выдохнуть его имя — впервые за семь лет.              Одежда слетала с нас медленно и торопливо одновременно, в спутанном танце тел и шепота тканей. Вот он снимает с меня чулки, его пальцы обжигающе медленно скользят по голеням. Вот я расстёгиваю его ремень, слыша, как сбивается дыхание мужчины. Мы будто сбрасывали с себя доспехи взрослых, успешных, независимых людей, возвращаясь к тем двум вечно спорящим подросткам, которые, возможно, хотели этого, но боялись признаться даже себе.              Когда между нами не осталось преград, он снова приник ко мне, и на этот раз наша близость была до боли невыносимой. Кожа к коже, тепло к теплу. Это было подобно столкновению двух вселенных, которые грозились или создать что-то прекрасное или разрушить друг друга в одночасье.              Его изменившееся тело, ставшее более широким и рельефным, прижалось ко мне с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.              — Ты прекрасна, — прошептал он, не в силах оторвать взгляд.              Я обвила мужчину ногами, приняв его в себя, и нас накрыла волна щемящей, почти невыносимой нежности. Я будто чувствовала, что возвращаюсь в самый тёплый и безопасный уголок мира, дверь в который я когда-то сама захлопнула, испугавшись близости.              Первые движения были медленными, почти робкими. Я вглядывалась в лицо, в его сжатые веки, в капли пота на висках, и видела в них ту же всепоглощающую боль, то же недоумение и то же освобождение, что бушевали во мне. Потом ритм начал нарастать, подчиняясь истинному желанию, которое твердило одно: «Только не отпускай».              Его губы нашли мои вновь, заглушая тихие стоны, будто пытаясь впитать их без остатка. Мои руки скользили по широкой спине, ощущая под ладонями игру мышц, запоминая каждую родинку, пытаясь восполнить его образ в своём сознании, сделать его ещё более ярким. Я цеплялась за него, как за единственную опору в рушащемся мире, а он, в ответ, лишь глубже погружался в меня, словно пытаясь достичь самой души, спрятанной за годами отчуждения.              Вокруг не было ни прошлого, ни будущего — лишь настоящее, состоящее из жара кожи, прерывистого дыхания и влажного шёпота, в котором мешались наши имена, проклятия и мольбы. Всё наше противостояние, все эти годы молчаливой войны и тихого существования вдали друг от друга, наконец, нашли свой исход в этом стремительном, неистовом миге. Мы будто пытались выяснить отношения на языке, единственно возможном для нас в данную секунду — на языке тел, которые принимали друг друга лучше, чем когда-либо разум.              Он изменил угол, приподняв ладонями мои бёдра, и новая, острая волна удовольствия заставила сознание поплыть. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его руки, и почувствовала, как в ответ его тело напряглось, приближаясь к кульминации. Ритм стал хаотичным, порывистым, а в глазах, когда он на миг открыл их, я прочла немой вопрос: «Что мы делаем? И что будет с нами завтра?»              Но думать было невозможно. Тело взяло верх, и мы рухнули в пучину вместе, в вихре спазмов и сдавленных криков. Он опустился на меня, успев принять свой вес на локти, и мы лежали так, беспомощные, пытаясь отдышаться. Его сердце колотилось о мою грудь с такой же бешеной частотой, что и мое. В ушах стоял звон, а по щекам, к собственному удивлению, потекли слёзы — тихие, беззвучные, омывающие душу.              Он почувствовал их влажность на своей шее и медленно приподнялся, смотря на меня с безмерной тревогой.              — Что ты? Я сделал что-то не так? — его голос был сдавленным от напряжения.               Я отрицательно покачала головой и мягко улыбнулась. Мир, который всего час назад состоял из деловых встреч, дождя и одиноких вечеров, перестал существовать. Остались только мы — два бывших врага, два несостоявшихся влюблённых, два человека, нашедших друг друга в пепле сожжённых мостов. Шум дождя за окном постепенно затихал, а дыхание становилось всё более размеренным.              — Ты можешь считать меня полным идиотом, — он нежно поцеловал меня в лоб, пробежавшись кончиками пальцев по щеке, — но черта с два я теперь куда-то тебя отпущу, Ведьмочка.              Я, не выдержав смущения, спряталась в изгибе его шеи. Хрипло засмеявшись, он в ответ погладил меня по затылку.              Я так долго бежала, пытаясь вырвать свои корни из той почвы, где мы когда-то росли вместе. Я строила стены, хоронила воспоминания и называла это свободой, сарказм — своей броней, а холодную целеустремленность — силой. Но память оказалась моим самым верным проводником. Она возвращала меня к нему снова и снова — в запахе морозного воздуха, в легком головокружении от успеха, в горьковатом привкусе вишни на губах. Она не позволяла забыть, потому что забыть означало потерять часть самой себя. И теперь, лёжа в его объятиях, я поняла: я не бежала к своей судьбе. Я бежала от неё. И все, чего мне не хватало в этой выстроенной, безупречно-серой жизни, было не «чем-то», а «кем-то». Им. Вечным оппонентом. Единственным человеком, который видел меня насквозь и всё равно не отворачивался. Моей самой большой ошибкой и моим единственным верным путём.