Часть 1

— Чтоб ты ещё раз так накурился, сука, — говорю я шёпотом, когда мы заходим в подъезд кисы. Пока я помогаю Ване идти, он что-то безсвязно бормочет, зрачки его расширены, из-за этого глаза чёрные и только слегка видна коричневая радужка. Когда еле как поднимаемся на этаж кисы, я шарю по карманам его куртки в поисках ключей. Найдя их, стараюсь тихо открыть дверь, дабы не разбудить маму Вани. — Сейчас мы тихо заходим, и ты ложишься спать, окей? — шепчу я, открывая дверь. В ответ получаю кивок? Или у него от наркоты и алкоголя уже голова не держится? В доме Вани тепло, и свет уже не горит, тихонько закрываю дверь и снимаю свои ботинки. Затем помогаю уже притихшему, но ещё вполне в состоянии стоять кисе снять его и быстро стягиваю его куртку, вешая на крючок. Перед тем как пойти в его комнату, закрываю входную дверь на замок и все-таки решаю свою куртку тоже снять и быстро вешаю её к куртке кисы. Потом закидываю руку кисы, которой он оперся на стену, себе на плечо и совсем тихо иду, поддерживая его ещё и за талию. К его комнате идем медленно и тихо, я смотрю лишь на наши ноги в разных носках: мои в белых, а его в черных. Киса подозрительно молчаливый, ничего не бубнит, как обычно, когда под наркотой, ногами сам перебирает и не сильно опирается на меня. Когда мы уже на середине коридора, проходим спальню тёти Ларисы, я слышу хруст матраса и сразу останавливаюсь, киса смотрит на меня пьяными глазами и уже хочет что-то сказать, но я, примо-таки затыкаю его рот своей ладошкой. — Ванюш, это ты? — слышится хриплый ото сна и с нотками теплоты голос тёти Ларисы. Я строго смотрю на кису, мол, чтобы молчал. — Да, тётя Лариса, это мы, Ваня в туалет пошёл, — спокойным и милым голоском говорю я, быстро потинувшись, щелкаю по выключателю в их туалет. Из спальни слышится громкий выдох. — Спасибо, Полин, спокойной ночи, — говорит мама кисы уже спокойным голосом, и снова слышится хруст матраса, а затем тишина. Я наконец выдыхаю, совсем не заметив, как задержала дыхание, убираю руку с рта Вани и иду дальше по коридору, по пути выключая свет в туалете. Когда заходим в комнату, плотно закрываю дверь и веду кису к кровати, сажу его как маленького ребёнка и снимаю с него свитер, оголяя голый торс. Всегда удивлялась, как у Вани такая нежная и слегка белая кожа, а на лице она всегда была чистая и мягкая, я даже завидую ему по этому поводу. Глаза осматривают его легкий почти невидный пресс, идут выше к татуировке на ребрах. Татуировка клуба сразу выделяется на его белой коже и смотрится так непривычно и грязно, в голову само по себе приходит мысль, что они все подписали себе путь в могилу и тюрьму этой затеей. Хотя Ваня давно уже ходит на тонкой грани ментовки. Зажмуриваюсь, дабы отогнать эти мысли, и поворачиваюсь к шкафу, откуда достаю футболку и кидаю её кисе, он несколько секунд смотрит на неё, явно теряясь от наркотиков, и непослушными пальцами пытается натянуть ткань на себя. Я вздыхаю и подхожу к нему, дабы помочь. Когда хочу отступить, руки кисы ложатся на мою поясницу, чуть притягивая к себе, руками пытаюсь оттолкнуться от его плеч, сейчас он слишком пьян и накурин, чтобы мыслить здраво. Я несколько секунд жду, что он будет делать: начнёт лапать? Завалит в постель как своих остальных девиц? Но он лишь склоняется головой к моему животу и утыкается в него, от неожиданности я опешиваю и широко раскрытыми глазами смотрю в его кудряшки. — Прости меня, — говорит Ваня хриплым и тихим голосом. — Я такой дурак. Я не понимаю, о чём он, и уже хочу спросить, как он продолжает: — Ты хорошая, учишься прилежно, почти не прогуливаешь, семья у тебя хорошая, а я что? Я торчок, дилер, пью постоянно, из знаний у меня только что Пушкина отсосон убил. Я тебе не пара, Полин, я уже ногой в могиле, у меня нет планов на жизнь, я скурюсь до 25 и всё нету Кисы, — говорит он, открывая мне душу. И он прав, я много думала о том, что с нами будет, о будущем, будет ли в нём Ваня, бросит ли он в будущем такой образ жизни? Сейчас, когда мы подростки, о таких вещах не задумываешься, но ведь он не просто подросток, он с 15 лет пьёт, курит и торгует наркотой с 16, а сейчас в 17 почти убивает, он и правда по всем законам жизни мне не пара. Но почему я люблю его? Чувствую себя рядом с ним спокойно, в какой-то степени в безопасности? Ваня отпускает руки и наощупь ложится на подушку, оставляя место для меня, но я лишь сажусь на пол рядом с его головой. — Ты знаешь, я же много раз думал о том, чтобы бросить и курить, и пить, и наркоту, но всегда срывало, я же кроме этого дела ничего нормально делать не могу, — он говорит тихо, с легкими паузами. — Я же маму люблю до усрачки, она всё ради меня, а я торчок хренов. Может, из-за того, что любви отцовской не было, хрен знает, с 3-х лет каждый год спрашивал у неё, а я, оказывается, от него недалеко ушёл. Но я не хочу так, как он, я, может, тоже семью хочу, дом уютный, чтоб мелкие кудряшки по дому бегали, кота, может, белого завести хочу, шерсти, конечно, будет, но они же милые, усаться можно, — в его голосе звучит легкая агрессия, но продолжает говорить шепотом. Обнимая себя за колени, сижу на теплом полу и слушаю, что говорит Ваня, по щеке уже скользит слеза, а за ней и вторая, так что вытирать уже нет смысла. — Ещё и клуб этот сранный, — как ядом плюется он. — Пиздюки мы хреновы, а не борцы за справедливость. Поначалу-то классно, вот мы придумали, охуенно всё будет, а сейчас что? На наших руках кровь, дебилы хреновы, справедливости им захотелось, мало им наркоты и алкоголя, — его слова уверенные, острые, совсем не похожие на те, что он говорил несколько месяцев назад про этот клуб, и я начинаю улыбаться, как сумасшедшая, наверное, все мы здесь сумасшедшие, а то как объяснить наши жизни? — Я вас двоих, наверное, даже больше жизни люблю, — говорит он уже не так четко, как раньше, — ну тебя и маму, не хочу, чтобы с вами что-то из-за меня случилось, я же тогда точно сопьюсь или с собой что-то сделаю. Знаешь, меня здесь кроме вас ничего особо не держит, — усмехается он, а из моих глаз все больше текут слёзы, одна за другой оставляя на светлых джинсах следы от соленой воды. — Поль? — тихо спрашивает он после долгой паузы. — Да, Вань? — отвечаю я. — Я люблю тебя, — говорит Ваня, и я снова улыбаюсь, улыбаюсь сквозь слезы, или же схожу с ума. — И я люблю тебя, Вань - утирая слезу, отвечаю. И это правда. Люблю его, хотя и не должна. Таким, какой он есть, наркоманом, дилером, пьющим, но в нем есть что-то и кроме этого — ласка, нежность, забота и любовь. На самом деле в нём её больше, чем в ком либо кого я знаю. Он держит её глубоко в себе, и мало людей, которые по-настоящему хотели увидеть это от него.