Глава 3. Распыление.

Черный, словно отполированная галька в лунную ночь, седан плавно скользил по улицам, оставляя за собой бесшумный, почти мистический шлейф. Внутри царила та особая, гулкая тишина, что возникает лишь в дорогих автомобилях с безупречной шумоизоляцией, нарушаемая лишь мягким, почти ласковым гудением мотора и едва слышным шелестом кондиционера, нагнетающего прохладный, стерильный воздух. Касуми сидела на заднем сиденье, прямая и неподвижная, как и подобало юной представительнице клана Мотидзуке, ее поза была отточена многочасовыми упражнениями по этикету. Ее маленькие руки, облаченные в тончайшие шелковые перчатки цвета слоновой кости, были сложены на коленях, сжимая небольшую, изящную сумочку из той же ткани, что и ее серо-голубое, переливающееся при свете кимоно с вышитыми серебристыми журавлями. Взгляд ее, пустой и отрешенный, был устремлен в окно, но, казалось, не видел ни мелькающих, как в калейдоскопе, витрин бутиков, ни спешащих по своим неведомым делам прохожих, превратившихся в безликие пятна, ни даже ярких, кричащих афиш, рекламирующих что-то веселое, легкомысленное и абсолютно несущественное для ее мира. Она смотрела в некую точку внутри себя, за тем самым прочным, стеклянным барьером, что был стремительно возведен между ней и внешним миром в кабинете дяди и окончательно укреплен сейчас, в этой катящейся капсуле, увозящей ее обратно, в лоно семьи. Фудзиока, занимавшая место рядом с водителем, чья спина была такой же прямой и неподвижной, как у статуи, нарушила тягостное молчание. Ее голос, ровный, монотонный и начисто лишенный каких-либо эмоциональных вибраций, как заученная много лет назад мантра или страница из официальной хроники, заполнил собой все пространство салона, врываясь в уединение девочки. — История Вашего великого и древнего клана, юная госпожа, неразрывно, как нить основы и утка в дорогом оби, переплетена с самой историей нашей страны, — начала она, глядя прямо перед собой в спинку сиденья, словко обращаясь не к ребенку, а к невидимому экзаменатору. — Еще в эпоху Хэйан, когда столицей был изящный Киото, а при блестящем и утонченном императорском дворе превыше всего ценились поэтическое мастерство, изысканные манеры и умение восхищаться мимолетной красотой опадающего цветка, наши предки уже стояли на невидимой, но несокрушимой страже. Они не проводили время в написании утонченных пятистиший о росе на пионах или о грусти осенней луны. Их искусство, их призвание и их долг были иными, куда более суровыми — искусство различать самые коварные и изощренные тени, таящиеся в самом, казалось бы, изысканном сумраке аристократических покоев, и безжалостно отсекать их, не нарушая при этом хрупкой, иллюзорной гармонии вечера. Касуми медленно, с едва заметным усилием, перевела свой взгляд на затылок няни, на ее тугой, седоватый пучок, в котором не было ни единой выбившейся пряди. Но не произнесла в ответ ни единого слова, ни звука. Она знала эти уроки наизусть. Они были частью постоянного, неумолкающего фона ее жизни, как узор на дорогих, но давно примелькавшихся обоях в ее комнате — всегда на виду, всегда повторяющийся, но уже давно не воспринимаемый сознанием, ставший просто элементом пейзажа. — Вспомните, к примеру, кровавый и смутный период Сэнгоку, — продолжила Фудзиока, словно зачитывая давно подготовленный, отредактированный и одобренный старейшинами доклад. — Эпоху воюющих провинций, когда нашу страну раздирали на части бесконечные междоусобные войны, а земля утопала в крови и пепле. В то время как простые, не обладающие даром самураи сражались за ничтожный клочок чужой земли или за сиюминутную прихоть своего даймё, маги великие кланы, такие как наш, Годзё и Дзенин, вели свою, невидимую для слепых глаз простолюдинов, вечную войну. Войну с Проклятиями, что в изобилии плодились на полях былых и текущих сражений, жадно питаясь страхом, ненавистью, отчаянием и болью умирающих. Именно тогда, в горниле всеобщего хаоса, проявилась во всей мощи и стратегический, дальновидный гений Мотидзуке. Наша наследственная техника, что требует столь цельного, сфокусированного и мощного, подобного удару молнии, потока энергии, была тем самым легендарным мечом, что рассекал не только физическую плоть врагов, но и саму плотную, удушливую ткань порожденной людскими пороками тьмы. Голос служанки оставался на удивление монотонным, бесцветным, словно она пересказывала сухое содержание давно пылящегося на полке учебника по военной стратегии, а не живую, пусть и жестокую, историю своего собственного рода. Она говорила о великих, почти мифических подвигах, о грандиозных сражениях с ужасающими, многоликими Проклятиями, о том, как предки Касуми столетиями защищали не только свои родовые владения, но и целые, ничего не подозревающие регионы, оставаясь всегда в тени, не требуя за свои труды ни славы, ни благодарности, ни земных благ. Но в этом размеренном, лишенном всякого огня повествовании не было ни капли искренней гордости или личного восхищения. Это был просто еще один обязательный урок, еще одно ежедневное напоминание о долге, о высочайшей, почти недосягаемой планке, заданной много веков назад могущественными предками. О том безупречном стандарте, которому она, Касуми, со своей энергией, разумеется, не соответствовала и, судя по всему, соответствовать уже никогда не сможет. Девочка слушала, но не слышала, уставившись на свои маленькие, затянутые в шелк руки, лежащие на коленях. Она представляла себе не великих, почти божественных предков, героически рассекающих сплетенную из страха тьму, а холодные, гладкие стены родового поместья, ее комнату-клетку. Она вспоминала не проявления стратегического гения, а усталые, полные ледяного разочарования глаза отца в том стерильном больничном кабинете. Слова няни отдавались в ее ушах не славной, вдохновляющей историей, а безжалостным, окончательным диагнозом, приговором, вынесенным ей, восьмилетнему ребенку, без права на обжалование. — И по сей день, — голос Фудзиоки, произнося эту фразу, оставался неизменно ровным, но в нем прозвучала особенная, едва уловимая, но оттого не менее весомая значимость, — именно чистота крови, несгибаемая сила духа и безупречное, виртуозное владение унаследованными техниками являются тем нерушимым фундаментом, на котором зиждется вековое могущество и непререкаемое уважение к клану Мотидзуке. Каждое новое поколение должно не только поддерживать этот высочайший стандарт, но и всеми силами преумножать его. В этом — наш священный долг перед великими предками и наша суровая ответственность перед грядущим будущим. Она произнесла эту ключевую, катехизисную фразу с особой, нарочитой весомостью, словно вкладывая в каждое слово скрытый, многозначительный смысл, понятный только посвященным в тайны клановой иерархии. Смысл, который без обиняков гласил: «Ты — всего лишь одно звено в этой великой цепи. И от того, насколько ты крепка и чиста, зависит благополучие всей системы». Автомобиль, плавно свернув с шумного городского проспекта, въехал на более тихую, обсаженную старыми, кряжистыми кедрами улицу, где воздух казался гуще, а свет ворвался сквозь плотную листву. Они приближались к дому. Касуми почувствовала, как ее спина, и без того прямая, инстинктивно вытянулась в струну еще больше, а пальцы под тонкими шелковыми перчатками сжались в комочки чуть сильнее, оставляя на ладонях следы от ногтей. Маска идеальной, безупречной наследницы, на мгновение снятая и отброшенная в гостеприимной, хоть и тревожной, тишине дома дяди, вновь обрела свою привычную, отполированную до блеска, невесомую и в то же время невыносимо тяжелую форму. Она больше не была просто Касуми. Она была Касуми Мотидзуке. Девочкой с «архипелагом» вместо могучей, полноводной реки. Девочкой, чья собственная история, вопреки всем величественным рассказам няни, только начинала свой мучительный путь, и самый первый, жестокий ее урок заключался отнюдь не в обретении силы, а в молчаливом, стоическом умении нести на своих еще детских, хрупких плечах всю тяжесть бремени собственного несовершенства.   Тяжелая дверь из темного дерева с резным фамильным гербом Мотидзуке — стилизованным драконом, вплетенным в круг, символизирующий вечность и цикличность силы, — бесшумно отворилась, впуская Касуми в прохладный, залитый рассеянным светом мраморный холл. Воздух здесь пахло старой древесиной, воском для полировки и едва уловимым, горьковатым ароматом сушеных трав, развешанных в углах для очищения пространства. Стены украшали свитки с изображениями предков в полном боевом облачении, а в нишах стояли доспехи, отполированные до зеркального блеска. Каждое движение здесь было частью ритуала, каждый предмет — напоминанием о долге. Но едва она переступила порог, как из-за массивной колонны, поддерживавшей сводчатый потолок, словно маленький серебристый вихрь, вылетел ее младший брат, Масару. Он был живым воплощением энергии, которую так ценил их клан, но в его случае она била через край, была необузданной и радостной. Его волосы, цвета лунного света, были всклокочены и торчали в разные стороны, словно над ними поработал ураган. На его лице, обычно озаренном озорной, беззаботной улыбкой, сейчас читалось отчаянное оживление и надежда на спасение. Глаза, такие же васильковые, как у сестры, но полные безудержного огня и детской непосредственности, сияли неподдельным восхищением и безграничной, чистой любовью при виде нее. В них не было и тени той тяжести, что лежала на взгляде Касуми. — Касуми! — выдохнул он, запыхавшийся, и его маленькие, еще пухлые ручонки мгновенно обвились вокруг ее талии, прижимаясь к строгому, дорогому шелку кимоно. Он уткнулся лицом в складки ткани, и его голос, приглушенный, прозвучал как искренняя мольба о спасении.- Спаси меня! Пожалуйста! Мама опять заставляет учить эти старые, пыльные свитки с заклинаниями! Они такие скучные! Там нет ни единой картинки, только сплошные непонятные иероглифы! Давай убежим в сад, спрячемся! Ты же знаешь все лучшие места! Касуми замерла на мгновение, ощущая тепло его маленького, беззащитного тела, его доверчивую, цепкую хватку. Внутри нее что-то дрогнуло и сжалось в тугой, болезненный комок. Она медленно, почти невесомо, подняла руку и положила свою ладонь в тонкой шелковой перчатке на его серебристую, мягкую головку. Ее собственный голос, когда она заговорила, прозвучал непривычно тихо, но с нарочитой, заученной серьезностью, словно она цитировала одного из своих многочисленных, строгих наставников. — Учеба — это наш долг, Масару, — произнесла она, и слова будто выходили ледяными. — Знания — это тот самый меч и щит, что веками оберегали наш клан. Мы должны быть сильными, дисциплинированными и умными, чтобы защищать то, что дорого, и нести ответственность за наше имя. Но ее тело, вопреки этим правильным, выверенным как удар клинка словам, говорило совсем о другом. Ее рука не оттолкнула его, не одернула за фамильярность. Напротив, ее пальцы сжались, и она сама обвила его хрупкие плечи, прижимая к себе еще крепче, еще защитнее, создавая вокруг него хрупкий кокон. В этом объятии была не просто сестринская нежность; в нем был безмолвный, отчаянный ответ на его мольбу, молчаливое согласие с тем, что этот мир бесконечной учебы, сурового долга и завышенных ожиданий и впрямь невыносимо скучен, тяжел и лишен простых детских радостей. Она сама была его вечной пленницей, но из последних сил, сквозь боль и усталость, пыталась быть для него тем, кем для нее не был никто — защитником, живым щитом от суровых, неумолимых реалий их общего мира. Их короткую, красноречивую немую сцену прервал новый голос. Он прозвучал с верхней площадки широкой лестницы, холодно и мелодично, как звон хрустального колокольчика, но с стальным стержнем внутри. — Масару. Твои уроки еще не закончены. Бегство — удел слабых. Разве дракон бежит от своего наследия? На ступенях, озаренная потоком мягкого света от высокого арочного окна с витражом, изображавшим того же самого мифического дракона, что и на гербе, стояла Киоко, супруга Акиры. Она была воплощением утонченной, отточенной, почти ледяной красоты, словно драгоценный камень, ограненный веками традиций. Ее статная, изящная фигура в простом, но безупречно скроенном платье темно-синего цвета, напоминавшего глубины океана, казалась высеченной из единого куска мрамора. Серебристые, отливающие жемчугом и холодным металлом волосы, такие же, как у сына, были уложены в сложную, элегантную, но лишенную всяких вольностей прическу, открывающую высокий, ясный лоб и безупречные, словно вырезанные резцом мастера, черты лица. Но ее глаза, в отличие от васильковых, живых озер ее детей, были черными, как отполированный обсидиан, глубокими, бездонными и не отражающими ничего, кроме собственного, неизменного совершенства. И сейчас их тяжелый, испепеляющий, всевидящий взгляд был безраздельно направлен на Касуми. В них не было ни материнского тепла, ни любопытства — лишь молчаливое, но оттого не менее громкое и тяжелое осуждение, смешанное с холодной решимостью. Касуми встретила этот взгляд, подняв подбородок, и ее собственное, бледное лицо стало совершенно непроницаемым, маской из фарфора. Она все поняла без единого слова. И теперь, как неминуемая буря, за этим последует серьезный, судьбоносный разговор. — Масару, — снова обратилась Киоко к сыну, не меняя ровной, как гладь озера в безветрие, интонации. — Пожалуйста, вернись в учебную комнату. Фудзиока поможет тебе завершить задание. Не заставляй меня напоминать тебе о дисциплине снова. Маленький мальчик неохотно, с обреченным вздохом, оторвался от сестры, бросив на мать быстрый, полный немого укора и детской обиды взгляд. Касуми мягко, но твердо высвободилась из его объятий и, наклонившись, тихо, так, чтобы слышала только он, прошептала ему на ухо: — Иди. Не серди ее. Мы обязательно увидимся позже. Я обещаю. Когда Масару, тяжело вздыхая и волоча ноги, поплелся за подошедшей, как тень, няней Фудзиокой, а его серебристая головка скрылась в сумрачной глубине коридора, в огромном, пустом холле воцарилась звенящая тишина, густая, тяжелая и напряженная, как воздух перед ударом тайфуна. Киоко медленно, с невероятным, врожденным достоинством, спустилась по оставшимся ступеням лестницы. Каждый ее шаг был отмерен и бесшумен. Она остановилась перед дочерью, и Касуми, несмотря на всю свою выправку, ощутила на себе весь сокрушительный вес ее холодной, отстраненной красоты и безраздельной власти. — Касуми, — произнесла мать, и ее голос был тихим, но каждое слово в нем обладало режущей, как отточенная сталь, остротой. Она не стала упоминать пропущенные занятия по каллиграфии. Это было мелочью на фоне главного. — Я знаю, где ты была и что выяснилось. Твой отец проинформировал меня. Она сделала небольшую, но выразительную паузу, давая дочери прочувствовать всю глубину своего знания и контроля над ситуацией.   — Нам нужно обсудить твое будущее. Прогуляемся по восточному саду. Свежий воздух прояснит мысли. Не дожидаясь ответа, не предлагая утешения или поддержки, она плавно развернулась, и складки ее темно-синего платья шелестнули, словно крылья ночной птицы. Изящным, почти церемониальным движением руки с длинными, ухоженными пальцами она указала в сторону распахнутых стеклянных дверей, ведущих в большой, знаменитый своей строгой красотой внутренний сад клана Мотидзуке. Касуми, с сердцем, замершим в груди от предчувствия, но с идеально прямым, как клинок, позвоночником и высоко поднятой головой, молча, как подобает послушной дочери, последовала за ней, готовясь вступить на очередное, невидимое поле битвы. На сей раз оружием будут не проклятия и не магические техники, а слова, произнесенные ледяным тоном, а раны будут наноситься не когтями, а взглядами, полными разочарования, и молчаливыми ожиданиями, тяжелыми, как каменные плиты. Стеклянные двери бесшумно закрылись за ними, отсекая гулкую тишину холла и заменяя ее шепотом сада. Они вышли в сад, и мир мгновенно преобразился. Гулкая торжественность холла сменилась приглушенной симфонией природы: шепотом листвы вековых кедров, щебетанием невидимых птиц, едва уловимым журчанием воды где-то в глубине. Воздух, чистый и прохладный, пах влажной землей, хвоей и ароматом цветущих камелий, чьи алые и белые бутоны яркими пятнами выделялись на фоне изумрудной зелени. Дорожки, выложенные из речных камней, вились меж идеально подстриженных кустов азалий и причудливых валунов, покрытых бархатистым мхом. Каждое дерево, каждый камень здесь были размещены с глубоким смыслом, подчиняясь древним законам гармонии, но для Касуми этот сад всегда был всего лишь продолжением дома — красивой, но бездушной тюрьмой. Киоко шла впереди, ее осанка была безупречной, а шаги — мерными и безошибочными, словно она не просто гуляла, а совершала некий ритуал. Через несколько шагов она замедлила ход и, не глядя на дочь, протянула руку назад, ожидая, что Касуми примет этот жест. Девочка, после секундного замешательства, робко вложила свои пальцы в перчатке в материнскую ладонь. Прикосновение было именно таким, каким она его помнила — безупречно правильным, сухим и прохладным. Рука матери не сжала ее пальцы с нежностью; она просто приняла их, как принимают некий предмет, который необходимо перенести с места на место. Касуми всегда казалось, что руки Киоко были механическими, лишенными живой теплоты, сделанными не из плоти и крови, а из того же холодного, отполированного мрамора, что и колонны в холле. В детстве, когда ее мучили ночные кошмары, она мечтала прибежать к матери и спрятаться в ее объятиях, ощутив то безопасное, всепоглощающее тепло, о котором читала в книжках. Но она никогда не решалась. Потому что инстинктивно знала: за этой дверью ее ждет не утешение, а тихий, вежливый упрек за нарушение распорядка и, возможно, дополнительное задание по медитации, чтобы «усмирить разум». Именно поэтому она так отчаянно цеплялась за учебу. Каждое идеально выведенное иероглифическое письмо, каждое безупречно произнесенное заклинание, каждая победа — пусть и маленькая — в освоении базовых техник были для нее не просто выполнением долга. Это были ее крошечные, отчаянные попытки достучаться до тех ледяных глаз, заслужить не любовь — она уже смирилась с ее недостижимостью, — а хотя бы крупицу одобрения. Мимолетную тень улыбки на идеальных губах матери. Краткий кивок, который бы означал: «Ты сделала хорошо». Может быть, если я буду самой лучшей, самой старательной, самой послушной, — проносилось в ее голове, пока они молча шли по извилистой тропинке, — Может быть, тогда папин взгляд станет теплее, а мамины руки перестанут быть такими холодными? Она была ребенком. И как всякому ребенку, ей было жизненно необходимо зеркало родительской любви, в котором можно было бы увидеть свое отражение как человека, достойного внимания и ласки просто по праву своего существования. Но ее зеркалом были лишь свитки с правилами, строгие лица наставников и безмолвное, давящее ожидание соответствия эталону, который был заведомо для нее недосягаем. Ее любовь к родителям была похожа на одинокий росток, пытающийся пробиться сквозь асфальт — хрупкая, упрямая и обреченная на постоянную борьбу за самый минимум света и влаги. Киоко прервала молчание, ее голос прозвучал ровно, без единого колебания, врезаясь в тишину сада, как лезвие. — Твой дядя предоставил нам весьма... детальный отчет о твоем состоянии, — начала она, все так же глядя прямо перед собой, на изгиб ручья, через который был переброшен изящный мостик-яцухаси. — Ситуация, как ты, наверное, и сама понимаешь, серьезная. Твоя природа, Касуми, является вызовом для клана. Вызовом, который нельзя игнорировать. Касуми слушала, и камень на ее сердце становился все тяжелее. Она чувствовала, как ее ладонь в перчатке становится влажной, но не смела разжать пальцы. — Мы, Мотидзуке, — продолжила мать, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, — не можем позволить себе слабость. Наш символ — дракон. Не безмятежная птица или нежный цветок. Дракон. Существо могучее, цельное, единое в своей силе. Его гнев — это удар молнии, его защита — несокрушимая стена. Он — монолит. Она наконец остановилась, повернувшись к дочери. Ее обсидиановый взгляд был прикован к лицу Касуми, выискивая малейшую трещину в ее защите. — Ты должна понять, дитя, почему то, что тебе предстоит, необходимо. Это не наказание. Попытка собрать твою сущность воедино, чтобы ты могла занять подобающее место в нашей семье. Слова матери падали на нее, как удары хлыста, но девочка не опускала глаз. Внутри нее бушевала буря из страха, боли и горького протеста. Она хотела крикнуть: «Но я не дракон! Я просто ребенок!». Хотела спросить: «А разве нельзя любить меня просто так, даже сломанную?». Но годы дрессировки и страх окончательно потерять и этот призрачный шанс на одобрение заставляли ее молчать. Она лишь сильнее вцепилась в холодную руку матери, как в последний якорь в бушующем море ее собственного одиночества, чувствуя, как пропасть между ними, такая же глубокая, как озеро в самом сердце сада, становится все шире и непреодолимее. После того, как стройный, негнущийся силуэт матери растворился в арочном проеме, ведущем в личные покои, маленькая фигурка в серо-голубом, переливающемся при свете кимоно осталась стоять на месте, будто корнями вросши в каменные плиты садовой дорожки. Воздух, еще секунду назад наполненный холодной, отточенной мелодией материнского голоса, застыл, тяжелый и звенящий, словно после внезапно оборвавшейся ноты. Слова, сказанные с безупречной дикцией, продолжали жить своей собственной, призрачной жизнью, кружась в сознании, цепляясь за него ледяными зазубринами, каждая из которых оставляла крошечную, невидимую, но до жути реальную ранку. Ноги, повинуясь вбитому в мышечную память распорядку, сами понесли тело по давно изученному маршруту — через внутренний дворик, мимо молчаливого пруда с карпами, к низкому, но внушительному зданию учебного павильона. Однако само существо девочки, ее внимание, ее «я», уже выскользнуло из физической оболочки, уносясь в иное измерение, созданное из хаоса обрушившихся на нее эмоций, страшных догадок и щемящей, детской тоски. Этот внутренний мир был куда более реален и осязаем в данный момент, чем вся окружающая ее дорогая, выверенная до мелочей действительность. Внешний мир начал медленно терять свои краски и очертания, превращаясь в подобие старого, выцветшего свитка. Изумрудная бархатистость мха, покрывавшего валуны, алый шелк лепестков камелий, мерцающих в зелени, даже ощущение подошв, ступающих по шероховатой поверхности камней, — всё это становилось размытым, отдаленным, лишенным объема и значения. Единственной реальностью был тот ураган, что бушевал внутри, под тонкой грудной клеткой, сотканный из обрывков леденящих душу фраз, пугающих образов и всепоглощающего чувства собственной глубокой, фундаментальной неправильности. Слова произнесенные матерью с той леденящей, безличной четкостью, звенело в ушах навязчивым, неумолкающим набатом. Оно не было абстрактным понятием; детское воображение, богатое и пугливое, тут же начинало раскрашивать его в самые мрачные тона. Возникали картины, больше похожие на кошмарные сны: гигантские, безликие руки, сжимающие всё ее хрупкое естество в тисках, пытающиеся с силой, не терпящей возражений, спрессовать тысячи разрозненных, трепетных искорок ее души в один единый, удобный и правильный, но абсолютно чужой ком. Боль, которую она представляла, была не физической, а чем-то гораздо более страшным — внутренней, душевной, словно ломают и перекраивают самое сокровенное, то, что должно быть неприкосновенным. От этих мыслей перехватывало дыхание, в горле стоял горький ком, а мир перед глазами плыл и мерк. И тогда, словно для контраста, в памяти всплывал другой образ — величественный, отлитый в золоте и камне дракон, взиравший на нее с фамильного герба и витражей. Существо, олицетворяющее не просто мощь, а саму суть цельности, несокрушимой воли и неразделимой силы. Рядом с этим грозным, совершенным идеалом собственное существо ощущалось жалким, ничтожным и безнадежно сломанным. Она была не монолитом, не скалой. Она была всего лишь горстью сверкающей на солнце, но такой хрупкой и беспорядочно рассыпанной чешуи, которую первый же порыв ветра мог разметать без следа. Чувство собственной ущербности, словно тяжелая, мокрая ткань, накрывало с головой, вызывая не только обиду, но и глухое, безысходное отчаяние. Сквозь этот вихрь страха и боли пробивалась еще более пронзительная, простая и по-детски чистая мысль. Почему всё должно быть так невыносимо сложно? Почему мамины руки не могут быть просто теплыми и мягкими, а должны быть идеально правильными, сухими и холодными, как скульптура? Почему папин взгляд не может светиться просто радостью от того, что она есть, а всегда ищет и, увы, находит лишь изъяны, лишь несоответствие чертежу? В памяти, словно луч света в темноте, вспыхивало родное, озорное личико младшего брата, его беззаботный смех и те крепкие, доверчивые объятия, в которых не было ни капли оценки или условия. Ему не было дела до того, цельная она или разрозненная. Ему была нужна просто сестра. Та, что прячется с ним в саду и знает все секретные места. Разве этой простой, человеческой правды было недостаточно? Разве это не было самой главной магией? Но этот иной, светлый и теплый мир, где ценят не силу, а просто любовь, казался такой же далекой и недостижимой сказкой, как и легенды о великих битвах с проклятиями, что сейчас предстояло слушать на уроке магической истории. Сказкой, в которую так хотелось верить, но дверь в которую была наглухо заперта. Маленькая, прямая как тростинка фигурка замерла перед массивной, темной дверью учебного павильона. Ладонь, облаченная в шелк перчатки, безвольно легла на прохладную, отполированную поколениями учеников поверхность дерева. Из-за тяжелой створки доносился ровный, методичный, лишенный всяких эмоций голос наставника, бубнящий что-то о стратегических победах, несокрушимой мощи клана и жертвах, принесенных во имя долга. Но слова не долетали до сознания, разбиваясь о непробиваемую, невидимую стену, возведенную из внутреннего смятения, страха и всепоглощающей, одинокой печали. Ученица физически находилась здесь, ее тело стояло у порога класса, но её душа, её мысли, её настоящее «я» витали где-то в ином измерении, в лабиринтах собственного горя и тщетной, детской мечты о самом простом и самом невозможном — о безусловной материнской ласке, которой, казалось, не было места в этом мире силы, долга и ледяного совершенства.