☼☼☼

      Вэнь Жохань всегда подозревал, что он не похож на обычных людей. Да, он имел те же страсти и желания, что и другие (хотя, в отличие от них, он хотя бы был достаточно честен, чтобы это признавать); и да, он был создан из той же плоти, которую питали та же пища и та же воды.          И всё же он не мог понять, почему остальные из его поколения довольствовались своими бессмысленными жизнями, наполненными монотонной обыденностью, где все дни никак не отличались друг от друга и не имели ни малейшей возможности отличиться. Если одни и те же рутинные ритуалы были завещаны их предками, то изменить их было невозможно.          В молодости Вэнь Жохань возмущался этими рамками, был убеждён, что именно он встанет на путь истинный, именно он принесёт новые яркие мысли в цзянху.          Ему понадобились века, кровь, огонь и страдания, чтобы понять бессмысленность всего этого. Не существовало ничего по-настоящему нового, и потому он так и не смог избавиться от скуки, изнурявшей его с детства.          И вот, когда Вэнь Жохань понял, что в чае, поданном ему старшей дочерью Цзян, есть что-то, чего там быть не должно, он не выплеснул негорячую жидкость ей в лицо. Он не обнажил меч и не убил её, и не заставил самой пить яд.          О нет, он просто поднял свою изящную чашу в ироничном тосте и осушил её, скривив губы в нарочито пошлом одобрении.       — Какой интересный вкус, дева Цзян, — сказал он, опуская мелодично звякнувшую чашу. — Говорите, вы сами приготовили этот чай?          Цзян Яньли не дрогнула под его взглядом, выдержав его, смотря в ответ с такой силой, какой он, разумеется, раньше в ней не замечал. Хотя, стоило признать, он не хотел думать о ней иначе, чем следовало думать о безнадёжной дочери безнадёжного главы ордена. Он думал так о ней до того дня, когда — перед всеми главами великих орденов, их адептами и учениками, собравшимися на Совет — она встала перед ним на возвышении и вежливо попросила личной аудиенции.          Её слова возмутили всё цзянху, уничтожив её последние надежды на хороший брак — если таковые у неё ещё оставались после того, как её отверг наследник Цзинь. Лучшее, что она могла сделать после этой дерзости — это смириться с жизнью наложницы главы ордена, и, судя по бледности её матери, это понимали все присутствующие.          И всё же  ничто не пошатнуло спокойствия Цзян Яньли, а её поведение так и оставалось изысканно вежливым.          В первую очередь именно это и побудило его согласиться на аудиенцию. Ну, и ещё выражения лиц её родителей. Хоть он и считал их всех очень скучными, но он не мог не признавать, что среди их всех Цзян Фэнмянь был наиболее раздражающим.          — Яньли рада, что глава Вэнь оценил её скромный дар.          Цзян Яньли поставила свою чашу на стол, изящно повернув запястье и прелестно обнажив тонкие кости и бледную кожу. Вэнь Жохань подумал, что по окончании аудиенции она будет хорошо смотреться в брызгах крови, хотя он ещё не решил, чьей именно.          — Мне выпить ещё? — спросил Вэнь Жохань. — Мне не кажется, что дева Цзян достигла своей цели. Следует ли дать вам ещё один шанс?          Глаза у Цзян Яньли были большие и ясные, в них будто солнечный свет падал сквозь чистые воды Пристани Лотоса.          — Глава Вэнь волен пить столько чая, сколько пожелает, — сказала она, кивнув.          Одной рукой она потянулась к чайнику, а на другой откинула тонкий рукав, снова показав тонкую кожу запястья. Каждое движение было спокойным, привычным, без тени паники.          Вэнь Жохань был впечатлён: некоторые главы орденов, будучи в три раза её старше, действовали с гораздо меньшим хладнокровием.          — Вы когда-нибудь задумывались, — небрежно спросил он, пока она заваривала чай, — о преимуществах жизни в Безночном Городе?          При появлении в гареме новой наложницы его женщины сразу запаникуют, особенно если он постарается поначалу отдавать предпочтение именно ей. А если она родит ему ребёнка, запаникуют уже его сыновья. Наблюдать за их интригами будет довольно забавно, а потом, когда эта новизна приестся, он сможет ещё несколько дней поразвлечься, перенеся её покои в Огненный дворец.          Высокие скулы Яньли зарумянились, но её лицо всё ещё оставалось безмятежно.          — Яньли удостоена великой чести, — сказала она, доливая последние капли чая в чашу Вэнь Жоханя. — Однако… — Она замялась, опустив голову, будто бы от стыда. — Яньли боится, что не сможет угодить главе Вэнь.          — О? — удивился Вэнь Жохань, выгнув бровь и отпивая ещё чая. — Почему же?          — Яньли уверена, что глава Вэнь слышал о её детской болезни. Боюсь, я не могу оправдать его ожиданий.          Вэнь Жохань улыбнулся, медленно и удовлетворённо.          — Но дева Цзян наверняка знает об… опыте клана Вэнь с неполноценными золотыми ядрами. Но если дева Цзян решит стать моей наложницей, то, естественно, она получит доступ к могуществу и знаниям клана Вэнь.          Цзян Яньли подняла голову, и Вэнь Жохань чуть было не рассмеялся, увидев в её глазах неприкрытую тоску. Вот уж точно хитрая девка! Он не понимал, как она могла быть дочерью Цзян Фэнмяня. Может быть, он даже оставит её в живых. Выражение лица Юй Цзыюань, когда он будет брать её дочь к себе на колени во время советов, с лихвой компенсирует раздражение от того, что она останется жива.          — Яньли благодарит вас, глава Вэнь, — сказала Цзян Яньли. А потом с нарочитой застенчивостью добавила, — могу ли я поблагодарить вас прямо сейчас, глава Вэнь?          — Разумеется.          И поэтому он так и сидел, неподвижно и послушно, пока Цзян Яньли вставала, разглаживала складки на ткани одежд и обходила стол, чтобы целомудренно поцеловать его в лоб.          Вэнь Жохань рассмеялся…          Захотел рассмеяться…          Попытался рассмеяться…          Не мог смеяться. Не мог двигаться. Не мог даже моргнуть, поцелуй клеймом отпечатался у него во лбу.          В руке он всё ещё держал изящную чашу, и фарфор даже не треснул, несмотря на его глубочайшее желание раздавить его в пальцах и растереть в пыль.          — Спасибо за помощь, глава Вэнь, — сказала Цзян Яньли. Потом она вынула чай из его податливых пальцев и сама его отпила, благоразумно стараясь не касаться губами той стороны чаши, откуда пил он сам. — В чае ничего не было, — сказала она. — Хотя я не лгала, когда сказала, что готовила его сама. Я просто смешала листья с цельным миндалём, когда они сушились.          Отсюда и металлический привкус, который Вэнь Жохань ощутил и на который не обратил внимания, сочтя его обычным ядом.          — Мои братья — талантливые заклинатели, — сказала Цзян Яньли. Она вытащила из складок своего одеяния нож — изящный, небольшой, с серебряной рукоятью, украшенной переплетающимися лотосами, и иссиня-серебристым лезвием. — Мы должны будем пригласить их на свадьбу.          Нож был острым — одежды Вэнь Жоханя разошлись под ним как лёгкие паутинки, обнажая грудь. Яньли задумчиво хмыкнула, обмакнула палец в остатки чая и начала рисовать.          Вэнь Жохань не мог пошевелиться.          Однако он чувствовал знаки этой связи, её форму и предназначение. Это было удивительно сложно для изобретения троих детей из Юньмэн Цзян, но он не смог бы прожить столетия, если бы не был способен освободить свою ци и сжечь всё на её пути.          Он не стал разрывать связь. Пока что не стал — ведь Яньли ещё не закончила рисовать, и ему было интересно, что она задумала.          Яньли снова посмотрела на него и улыбнулась, словно прочитала мысли, спрятанные у него в голове и не идущие на его неподвижный язык. А потом она осторожно, размеренно и изящно прижала лезвие ножа к большому пальцу и отпустила ему на грудь каплю крови.          Вэнь Жохань знал боль. Знал её очень близко, во всех её направлениях и проявлениях, мучительно раскрывал её тайны, пока перед ним кричали его подданные. Он был мастером в том, чтобы обеспечивать обитателям Огненного дворца долгую, очень неприятную жизнь.          Хороший мастер знает свои инструменты досконально, знает, как они работают и как их лучше всего использовать. Поэтому он лично испытывал всё, на что способные его инструменты. Как иначе он мог бы постичь неповторимый тембр боли и страданий, как он мог определить, насколько глубоко он мог воздействовать на человеческое тело?          Боль, которую он ощутил в тот момент, когда кровь Цзян Яньли коснулась его груди, была совершенно невероятной, он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Она на самом деле и не ранила. Сердце не застучало в тревоге, на лбу не выступил пот.          Вместо этого… Это истощало его, разум застилал беспощадный туман, всё его тело окутывала всепоглощающая усталость. Это заставляло его чувствовать себя слабым. Обыкновенным. Притупляло его разум и вытягивало его силу, до тех пор, пока от его золотого ядра не осталась лишь потускневшая медь.          Это было великолепно.          Вэнь Жохань открыл глаза и увидел богиню.          Цзян Яньли улыбнулась ему с великодушием Бодхисаттвы. Сквозь шелка её одежд он увидел очертания бесчисленных талисманов, написанных прямо на её коже, и все они сияли золотистым светом, который — он знал — принадлежал ему, его ци, его сущности. Всё это устремилось к его возлюбленной похитительнице, оставляло его обездоленным, отчаявшимся — а бесчисленные золотые нити ци связывали их вместе.          Она уже выглядела лучше, эта болезненная дочь Цзян Фэнмяня. Её золотое ядро уже стабилизировалось, жадно впитывая ци Вэнь Жоханя, компенсируя недостатки её меридианов, пополняя свои резервы.          Оно поглощало его неустанно, бесконечно.          Это не могло прекратиться.          Вэнь Жохань мог лишь смотреть на неё с яростью голодающего. Это… Это было новым. Это было совершенно новое направление заклинательства. То, чего он не знал все столетия жизни. Это должно было произвести революцию в цзянху. То, что изобрели трое детей из посредственного ордена.          — Вставай, — сказала Цзян Яньли, и он не мог не повиноваться. Он сопротивлялся приказу — не потому, что хотел ослушаться, а потому что хотел посмотреть, что произойдёт, если он это сделает. Заклинание не разочаровало. Жгучее пламя разгоралось в его груди при малейшей мысли о неповиновении, но это было мелочью. Это лишь отвлекало внимание, и он знал, что отвлекаться на это нельзя. Истинная опасность заключалась в коварном шёпоте, который проникал в его сознание и сливался с мыслями.          Не лучше ли подчиниться?         Не лучше ли отдохнуть?         Разве ты ещё недостаточно настрадался?          И самое интересное:          Цзян Яньли будет прекрасной госпожой.         При этой мысли Вэнь Жохань радостно, свободно и без приказа опустился на колени.          От этого движения Цзян Яньли застыла, её пальцы дрогнули — она думала, стоит ли вытащить из рукава что-то ещё. Вэнь Жохань решил, что это мог быть ещё один талисман — глупо полагаться только на один непроверенный план, каким бы он ни был продуманным. А Цзян Яньли глупа не была, что бы там ни думали остальные заклинатели.          Вэнь Жохань с трудом смог поднять на неё взгляд и позволить эмоциям ярко отразиться в своих глазах. Видела ли она его восхищение и обожание? Понимала ли, что она дала ему?          — Яньли, — сказал Вэнь Жохань, — какая ты замечательная.          Его силы иссякали, он чувствовал вкус крови во рту, знал, что кровь уже обагрила его зубы, и он улыбался.          — Я предлагал тебе место в Безночном городе. Теперь я понимаю, насколько я был глуп. — И он склонился перед ней до конца. Прохладный мрамор пола, касаясь его лба в доказательстве его покорности, успокоил что-то внутри него. Что-то дикое, лютое, что-то, кричавшее в нём всю его жизнь. — Кажется, ты укротила чудовище, Яньли. Теперь мне остаётся лишь положить к твоим ногам всё, что я есть, и всё, что я имею, и умолять тебя позволить мне стать твоим.          На мгновение Вэнь Жохань подумал, что она откажется. Что она оставит его так и лежать на полу, пока не выпьет всю его ци, пока он не превратится в иссохшую оболочку. Ещё несколько мгновений назад это удовлетворило бы его, позволило бы ему прервать монотонность дней… Но теперь он понял, что хочет большего. Он открыл, что в жизни так много всего.          И поэтому, когда он почувствовал, как прохладная рука приподняла его голову, он едва не заплакал от облегчения.          — Да, — сказала Цзян Яньли. Она смотрела на него, и в лице её было что-то тёмное, ужасное, грозное. — Да. Думаю, я оставлю тебя себе.