Исповедь

— Мадам, — вкрадчивый голос служанки разрезал ясную тишину. — прибыл Нора фон Нюрнберг. Молодая женщина в тот же момент вскочила с кресла, позволяя старинной книге упасть с её коленей на вышитый ковёр. Сердце протяжно забилось. Органы внутри тела сжались в один плотный ком, не давая своей хозяйке спокойно вдохнуть. Кончики тонких пальцев медленно охладели. Поджатые губы произвольно раскрылись, словно лепестки бутона чайной розы, однако слова так и не были произнесены. Брюнет медленно прошёл вглубь комнаты, вежливо кланяясь в знак приветствия, пока горничная прикрыла дверь. На нём не было рыцарских одеяний или дорогого камзола тёмно-синего цвета, что гласил бы о принадлежности к высшей аристократии. Он был одет в льняную белую рубаху и тёмные брюки, не боясь быть подвергнутым упрёкам. Точно не здесь. Ведь маркиза ни за что не станет порицать его. Она невольно засмотрелась на острые черты бронзового лица, словно надеясь увидеть в них былую ребячливость. Ах… Нет. Нет, перед ней больше не стоял тот бравый и непоседливый мальчишка с васильковыми глазами, который вечно крутился подле её семьи, помогая справиться с тяготами судьбы и одиночеством. Вовсе нет. Теперь это был настоящий мужчина с глубоким сапфировым взглядом, мощным торсом и личным пламенным предубеждением, что ни за какие сокровища мира не сможет предать. И от этого осознания грудь болезненно сжалась, разрываясь на крупные куски. Луч холодного медового солнца лёг на тонкую спину девушки. Как ей подступиться? Что корректнее произнести, чтобы заслужить столь нужное извинения за содеянное? Или стоило сразу упасть в его ноги, умоляя отказаться и жалобно просить не идти на это лихое сражение за честь? Слова всё никак не могли сложиться в нужную фразу, упрямо вертясь между горлом и языком. Пусть лишь благорасположенный Всевышний одарит её тем, что она заслужила. — Моя леди, — парень сделал шаг отчаянный вперёд, не боясь сократить дистанцию. В нём не виднелась ни капля раскаяния или метания за собственный выбор. Он был впервые настолько горд. Дуэль всё равно было решением, к которому его дух точно бы пришёл тем или иным путём. — мне передали, что вы хотели видеть меня. — Нора, — Шули вздрогнула от собственной хрипотцы, понимая, что она совершенно не в силах более лицезреть своего защитника. Её чистые весенние глаза внезапно перестали видеть так хорошо, ниспадая в пол. Слёзы вот-вот могли капнуть на подол домашнего платья. Но заученные правила этикета помогли им сдержаться и иссохнуть. — Миледи. Нойшванштайн помотала головой, будто бы веля ему помолчать. Губы чуть поджались. Ей не хотелось слушать его тёплые речи и верные думы, которые уж точно заставили девичью душу зарыдать навзрыд. О как она жестока, раз могла так обойтись с ним? За что этот прекрасный юноша будет должен ставить на кон свою жизнь? За её личные проступки? За светскую ложь? За народную клевету? За неё?.. Какая несусветица. Позор и чувство вины будет вечными спутниками жизни молодой маркизы, если он потерпит поражение. — Всю свою вечность я не смогу выразить верными словами, насколько благодарна и обязана тебе всем, что имею сейчас. — девушка подняла подбородок, незаметно выдыхая. Нора всё, как и прежде, стоял неподвижно, повинуясь немому приказу. А солнечный свет продолжал плавно ложиться на мебель и их силуэты. — Однако тебе не следовало поступать так бездумно и опрометчиво ради почти незнакомого человека. Мы хорошие знакомые и такие же собеседники. Но я явно не та персона, за кого стоило бы биться насмерть и кануть в лету. Прости меня. — Я не сожалею о собственном выборе. А если вас понапрасну гложет мой поступок, то милостиво прошу вас успокоить саму себя и ваши неспокойные думы. — мужчина наклонился и поднял раскрытую книгу, взглядом едва пробегая по строфам. Молитвенник всё ещё отдавал почти забытым теплом её миниатюрных ладоней. Его чудные лазурные глаза в тот час смягчились. Шули едва успела вздохнуть; он догадался о её занятии в этот тихий полдень. Страницы вновь скрепились друг с другом, унося непрочитанные мольбы в корешок книжки. Стол вновь перестал быть пустым. — Вы сражаетесь с церковными заповедями, но прибегаете к ним, чтобы позаботиться о моих удаче и здравии, леди? — спокойствие и лёгкость настроения молодого господина была бы излишней в такой ситуации, однако женщина не смела ему перечить. Лишь бы остался живым. — Я безумно виновата и не понимаю, почему столь тяжкое бремя должен понести ты. Мне нет прощения. И никогда не будет. — побледневшие фаланги пальцев принудительно сжались на ближайших оборках её платья. Думать было непросто. А раскаиваться перед этим отважным юношей — ещё затруднительней. — Раздумывая над этими обстоятельствами, мне в который раз приходит один и тот же запоздалый ответ, Нора, ты не должен был присутствовать там. Это только мой проступок. Мой несмываемый грех, за который я должна понести наказание перед всеми свидетельствующими людьми, небесным судом и Господом лично. Тело сжалось от её собственных горьких слов. Пульс вдруг страшно задрожал на тонких запястьях и возле шеи, заставляя колени подкоситься. Корсет сдавил рёбра, дыхание затруднилось, а изгибы ресниц хлипко забились, словно мотыльки возле горящей лампы. Стоять прямо — стало чуть ли невыполнимой задачей. Сын Нюрнбергов всегда был добросердечным и внимательным ко всему живому, будь это только рождённый щенок или едва ходящий старик. Он заботился об остальных, с не присущей никому лаской и самоотверженностью. Эгоизм и заносчивость никогда не были его друзьями. Так что же могло произойти, раз парень столь грубо наплевал на мнения родных и знакомых, и решил поступить так, как приказало ему его сердце? Что могло повести его чистый ум в другое направление? Что сподвигло им на эту беспардонную авантюру? Как можно было верно истолковать его действия? Ответы на эти вопросы так и оставались мнимыми загадками, оставляя мысли окружающих лишь кишеть в догадках. Рыцарство — это совсем не для него. Ни кровь, ни мечи, ни битвы. Нора мог бы стать отличным наследником, а затем и главой семьи; каждый вассал мечтал бы о таком здравомыслящем господине. Может даже примерным мужем, ведь любая дворянка оказалась бы самой счастливой невестой во всём белом свете, если бы он сделал предложение. Или известным художником, чьи картина стали прославленными по всей людской земле. Там его истинное место. Уж лучше бы брюнет помогал управлять будущему императору и появлялся на баллах, чем представлял честь опозоренной маркизы на смертной арене в стальных доспехах. — Я не знаю, как мне предстоит выдержать взгляды твоих родителей, в случае твоего поражения. И признаться честно, даже не желаю думать об этом, ведь понимаю, что и сама могу не справиться с этой ужасной болью утраты… — Шули, вы выслушаете меня? — молодой мужчина подступил ещё ближе. Казалось, все девичьи страхи прошли мимо его уверенного стана и отступили к углам помещения, забиваясь в них. — Говори. — Я не стану оправдываться перед вами, не стану лгать, что это был порыв юности или глупый жест отчаяния. Это не так. — голос брюнета обволакивал нежно все самые маленькие и уязвимые трещины в душе девушки, будто бы леча их от нестерпимой печали. — Я приму эту дуэль не ради славы, не ради чести, что ныне так легко покупается, и не ради вашего имени, пусть даже оно дорого мне более всех других. Я выхожу туда ради правды, которую нельзя затоптать ни шёпотом сплетен, ни громом проклятий. Она должна открыться для незрячих и глухих, что вторят церковному папству. И вы — лишь отражение той несправедливости, что посмела коснуться святого. Зелёные глаза широко раскрылись. В них горестно вспыхнуло непонимание и неуверенность. — Ты же не говоришь о себе? Ответь мне. — Совсем нет. Я говорю о правде, миледи. О вашем бескорыстном добре, что пытаются затоптать в лужи мрака и вульгарности. Я видел, как вас обвиняли те, кто сам давно погряз в лжи и видел то, как вы молчали, потому что честь не позволяет вам яростно кричать о праведности. И потому я просто обязан говорить вместо вас: пусть не ртом, но мечом. — его смуглая ладонь, столь крепкая, обветренная, с едва заметными следами от сабельных тренировок — немного поднялась, будто желая коснуться её щуплого плеча, но остановилась в воздухе, на полпути. — Мне нужно найти очищения для вас и вашей семьи. — Твоя жертва не убавит тягости случившегося. — женщина склонила голову, будто бы вновь моля его передумать. Но это уже вряд ли было достижимо. Лицо, тон и тело парня давали ясно понять, что пути обратно не существовало вообще. — Возможно, — Нора на миг закрыл свои тёмно-сапфировые глаза, словно соглашаясь с чем-то, чего был не в силах изменить. — однако, если я не сделаю этого, то навсегда перестану быть собой. А предавать принципы — предавать себя. Лучи солнца нагло прорывались сквозь оконные витражи и стёкла, чтобы с последней желтизной запутаться между розовыми локонами маркизы и обрисовать контуры её фигуры позади. Они больше не грели. Не внушали доверия. Но девушка верно хранила надежду, что холод отступит и позволит счастью вернуться. — Тогда, что останется мне? — Вам останется чистая вера и память обо мне. — Нойшванштайн едва сдержала в себе порыв броситься к нему на шею и уткнуться лбом прямо в его безукоризненное сердце, пока девичьи слёзы будут неустанно кропить вниз кристальными каплями. — Но я не позволю, чтобы этот день стал для вас концом. Пусть лучше он станет началом. Ведь я обязательно вернусь, даже если не телом, то словом. Даже если не словом, то дуновением ветра, что коснётся ваших волос и всегда будет рядом. И все же, не думайте, что я настолько слаб. — Если я прикажу тебе не идти? — тишина повисла между ними, густая и тягучая, будто смола. В ней тонули последние отзвуки её тихой речи. Шули чувствовала, как почва уходит из-под ног, не в силах найти ещё какой-либо аргумент, что тот смог бы сокрушить стальную решимость отважного юного герцога. — Я вас не послушаюсь, леди. Не теперь. Он поклонился, взял её руку и осторожно коснулся тыльной стороны губами. Этот поцелуй легко растёкся по мягкой коже девушки, проникнув внутрь головы и заполнив любые мысли лишь собой. Нора был рождён для любви. — Вы сильнее, чем думаете, Шули. Но если всё же пожелаете молиться за меня, то прошу, не просите о пощаде. Просите о достоинстве и лишь о нём. — лазурный взгляд, глубокий и бездонный, блуждал по её лицу, вырисовывая каждую черточку, каждую трепетную тень, желая запечатлеть этот образ в вечности. Мужчина видел отражение своей непоколебимости в её испуганных глазах. Но это приносило ему лишь большую волю защитить то, чем он любовно дышал каждый новый день. — Я буду, но, боюсь, не о том, о чём ты просишь меня. Молодой Нюрнберг выпрямился, и новый солнечный луч, пробившийся сквозь узорчатое стекло, лёг на его плечо, точно надел на него плащ из трепетного света. Женщине показалось, что сама судьба метнула на него своё благословение. Да пусть так и будет. Аминь. — Мне страшно, Нора, как не было никогда. — брюнет подошёл ближе, и теперь между ними не оставалось ни шага. От этого близкого присутствия у маркизы закружилась голова. Она чувствовала тепло его тела, слышала, как ровно и уверенно бьётся его сердце, словно оно само было воплощением мужества и покоя. Румянец залил её скулы. — Не стоит. Победа уже близко, миледи. — девушка зябко обхватила себя руками. Её пламенные чувства бились в голове между собой, будто бы сразу двумя голосами — один умолял отпустить, другой — удержать. — И я благодарен тебе за всё, что ты сделала для меня. За каждый взгляд и за каждую улыбку в мою сторону. Ты даже не догадываешься, как много света сумела принести в мою жизнь. Свет залил всё помещение. Лучи проходили над ними. Парень позволил себе нежную улыбку, позабыв все горестные невзгоды и печальные испытания. Он опустился на одно колено и протянул обе ладони, чтобы обхватить одну её. Так поступают настоящие рыцари. И этот момент не мог быть ещё святее и эфемернее. — Шули, ответьте мне. — синие глаза озарились мягкой сердечностью и добротой. Слёзы обрамили её ярко-зелёные глаза. Рука налилась жаром.- Я — рыцарь, защищающий вас, и служащий только тебе? — Нора, ты — рыцарь, защищающий меня, только мой рыцарь. — Позвольте мне исполнить эту миссию. Мужчина встал, отступил на шаг, и последний солнечный свет, скользнувший по полу, словно проводил его в путь. Женщина стояла неподвижно, чувствуя каждой фиброй души, как мир вокруг теряет свои краски. Когда створки двери за ним закрылась, то тишина стала почти невыносимой. Она плавно подошла к столу, на котором всё ещё лежала её книга. Страницы раскрылись сами собой: «Да не убоится сердце того, кто любит, ибо страх покоится лишь в пустоте.» Маркиза прикрыла веки, позволив слезе, наконец, сорваться и упасть прямо на бумагу.