⭑𖧵⭑

      Поздней осенью ночь в лесу холодная, морозная, но Юля дрожит и кутается в спальник не поэтому. Каждый шорох вне тонких стен палатки напоминает ей шаги. Неспешные, осторожные, крадущиеся. Это волки мягко ступают своими лапами по сухой листве, подбираясь ближе к их лагерю. Как стукнет полночь, они окружат палатки и на просвет будет видна их оскаленная пасть.       И им придётся остаться внутри.       Влад, Мишка, Вовка, Марина и сама Юлька — они все останутся в палатках. Их сон прервётся ужасом и болью, но будет поздно, до машин будет слишком далеко, а утро — а утра они уже не увидят.       Юля дрожит и закрывает глаза, но снаружи, прямо у уха что-то вновь шуршит, на этот раз будто спешно огибая палатку. И Юлька вскакивает, укутываясь в одеяло по самый нос.       — Влад… Вла-ад… Влад, мне страшно, — она толкает парня в бок, и голос уже почти надрывается. — Влад, ну проснись, пожалуйста! Мне страшно!       Влад в ответ лишь всхрапывает и разваливается по центру палатки, раскидывая руки. Пьяные не мёрзнут и не боятся. Юля слегка шлёпает его по красным щекам.       — Влад! Влад, мне страшно!       Он бубнит что-то невнятное и жамкает губами, пытаясь сглотнуть пузырящуюся у рта слюну, которая уже неровной дорожкой застыла на подбородке. На очередной шорох, Юля вздрагивает. На этот раз он раздаётся сверху, более громкий и затяжной, чем все остальные. Будто тысяча маленьких лапок скребут где-то над палаткой и шепчутся-шепчутся-шепчутся, всё быстрее и громче, уходя куда-то вдаль и возвращаясь.       Юлю трясёт, словно оранжевый лист дрожит на осеннем ветру. Она кидается к углу палатки, куда они сложили вещи, и судорожно нащупывает телефон. Шанс, что такой же пьяный Мишка проснётся, был равен абсолютному нулю, но на старого друга не хочется терять надежды.       Связь плохая, но всё-таки ловит, и Юля с предыханием провожает каждый гудок. Если Мишка не возьмёт трубку, это будет конец. Она сжимается в комок, отодвигаясь от раскинутых ног Влада, и обнимает свои колени.       Это всё — просто сон. Просто очень плохой, ужасный сон.       Сейчас Миша возьмёт трубку, и всё будет нормально. Он всегда знал, как её успокоить. Они дружили ещё с детского сада, ходили в одну школу, а каждое лето Юля ездила с ним к его бабушке и дедушке в деревню, потому что своих у неё не было, а Мишкина семья была уже вторым домом. Их пути разошлись только после выпускного, когда Миша остался в местном колледже, а Юля поступила в институт и уехала. С тех пор они не виделись больше двух лет, а одних переписок было безбожно мало. Юля была так счастлива вернуться и встретить его и всех своих старых друзей.       Марина, её школьная подруга, — как они рыдали при встрече! Она была в шоке узнать, что Юля приехала не одна, как и сама Юлька выпала с новости, что Маринка с Вовкой — с тем самым занудой Вовкой, которого чаще видели учителя, чем одноклассники! — теперь вместе. А уж стоило Мишке появиться на перроне, Юля совсем расклеилась.       Он, как и всегда, опоздал. Прибежал, весь запыхавшийся и потный, и обнял её с разгона, чуть не сбив с ног. Так крепко и так тепло. Юля рыдала в его грудь, вспомнив всё, проведённое вместе, детство и всю тоску, окутавшую её за два года разлуки. Миша, кажется, тоже плакал. Его рука дрожала, когда Юля, наконец, подняла на него глаза, и он смог накрыть ладонью её горячую от слёз щёку.       Но в одно мгновение всё изменилось. Его взгляд стал более хмурым, а рука на её талии ослабла. Он смотрел куда-то за её спину, долго и пристально, а затем, когда вновь посмотрел на неё, взгляд его был уже совсем другой.       И Юле стало как-то стыдно.       С Владом они познакомились полгода назад. Он председатель профкома при институте и пару раз помог ей с бумагами, а потом проводил до общежития. А потом сводил в кафе, а потом в клуб. И всё как-то завертелось — Юлька даже не поняла толком, что они начали встречаться. И было неловко это признавать, потому что он уже, кажеся, на весь университет об этом заявил. Носил её сумку, провожал до аудиторий, угощал в кафетерии, по-собственнически клал руку на плечо и прижимал к стенке коридора, отчего Юля всегда ловила панику.       Было жаль видеть Мишу таким… Расстроенным? Юля не знала, что думать и что чувствовать по этому поводу, лишь надеялась, что после этого похода, в который они решили выбраться так спонтанно, их дружба не разрушится окончательно. Она бы не хотела уезжать с тяжёлым сердцем.       Прошла будто целая вечность в мучительном и тягучем страхе, пока трубку не сняли. Юля вцепилась в телефон обеими руками, стоило сонному и чуть потерянному голосу произнести: «Алло?».       — Миша! Мишенька, м-мне страшно!       Слышится шорох, будто он поворачивается в спальнике, пыхтение и затем невнятное:       — Что?..       Чёрт! Он ведь тоже пьян, да ещё и спросонья! Юлькины губы дрожат от мысли, что эта ночь ужасов для неё никак не заканчивается.       — Всё в порядке? — кажется, он уже немного разбуркался, и теперь нарастающее волнение слышится в его голосе. — Юль?..       Юля закусывает губу и растирает ладонью шею, чувствуя, как слезы подступают к горлу и смачивают глаза.       — М-мне… Мне страшно, Миш… — она не сдерживается и всхлипывает, дрожащими пальцами тут же утирая дорожки слёз с горячих щёк.       По ту сторону трубки копошатся. Миша запутывается в одеялах и куртках и яростно стаскивает их с себя, топча ногами, неосознанно вжимая телефон с плачущей на связи Юлькой в ухо.       — Я щас приду, Юль. Я уже сейчас, подожди. Д-да блин!       Он яростно сдёргивает рукав куртки, зацепившийся за ногу, и вылетает из палатки в тёмную и холодную ночь, не выключая звонок, чтобы Юле было спокойнее. Стоит выпрямиться во весь рост, начинает качать, а укутанные во мрак деревья кружатся перед глазами. Мишка жалеет, что напился, но и оставаться трезвым уже не было сил.       Он так ждал её приезда и почти потерял голову, увидев. Такую взрослую, такую красивую, такую желанную. Он обнимал её, пытаясь впитать в себя её запах, пытаясь насытиться ею, будто всё это время морил себя голодом. Он, не стесняясь, плакал в её макушку, как последняя девчонка, и чувствовал, как сердце рвётся от ощущения её пальцев, крепко вцепившихся в его футболку, будто она тоже хотела его больше никогда не отпускать.       А потом из вагона вышел он. И Мишка вспомнил. Вспомнил, почему они резко перестали друг другу писать, почему его выкинули из колледжа за неуспеваемость и почему мать теперь называла его не просто «балдой», как раньше, а «безответсвенным», «бездельником» и «бестолочью».       Это всё было из-за него. И из-за неё.       Мишка еле находит нужную палатку, в темноте и ещё не выветрившимся алкогольном эфире, хоть они и разбили лагерь вкруговую. Садится на колени и тянет заледеневшими пальцами замочек. Юлька жалобно шмыгает, утирая скатывающиеся по лицу слёзы, и Мишка тает, стоит дрожащему комку её тела попасться на глаза. Она шепчет его имя, увидев, так слабо и сипло своим мягким голосом, и он лихорадочно притягивает её к себе.       — Я уже рядом, всё будет хорошо, — он гладит её по убранным в низкий хвост, растрёпанным волосам, обжигая шёпотом ухо. Юля утыкается в его шею носом и вытирает о холодную кожу слёзы, глубоко вдыхая. Он пахнет, как и прежде. Детством и домом. Она даже не чувствует алкоголь от него, хотя знает, что все они, кроме Вовки, сегодня выпили. Только тепло, такое родное и светлое.       Мишка вытягивает её из палатки, кидая полный презрения взгляд на храпящего Влада, и подхватывает на руки, не потому что совсем забыл взять её кроссовки, хотя так оно и было, а потому что не хотел отпускать. Юля сжимается в его руках, прячет голову и обхватывает руками его шею. Лес по-прежнему холодный и шумный. В нос ударяет мороз и, всё-таки, запах алкоголя от Мишки, но Юля даже так чувствует себя в безопасности рядом с ним.       Он забирается с ней в свою одинокую палатку и включает лампу, болтающуюся на крючке под куполом. Юлька вся дрожит, от страха и холода. Он кутает её во всё, что находит, и обнимает так, что из головы напрочь вышибает все плохие мысли. Это ведь Мишка! Теперь всё будет в порядке.       Он растирает её плечи и целует в макушку, покачивая, как ребёнка, как своего младшего брата когда-то.       — Всё хорошо, я рядом, — его шёпот успокаивает, обволакивает теплом и любовью тревожащееся сердце. Юля вытягивает из кокона одеял и курток руку, хватаясь за его плечо, и прижимается лбом к груди. Мишка обнимает её ещё крепче, позволяя всем страхам впитаться в его кожу и уйти в землю, как молния заземляется через громоотвод.       Они сидят так некоторое время, и шуршащие снаружи деревья и полевые мыши уже не кажутся такими уж страшными, зубастыми волками. Чувствуя, что Юлина хватка ослабевает, Мишка укладывается её на слегка жестковатые походные подушки и ложится рядом, не позволяя себе отдалиться и на сантиметр.       — Миша… — Юля лежит с закрытыми глазами и глубоко вдыхает, всё ещё держа его руку, как что-то незыблемое в этом изменчивом, шатающимся мире. — Миша, спасибо тебе, Мишенька.       Щёки Мишки алеют от этого ласкового её голосом имени и от того, как она заводит руки за его спину, укладывая ладони на лопатки и прижимаясь ближе.       — Мне так хорошо с тобой, — шепчет она куда-то в его кадык. — Прости меня, Миш.       Мишка никогда не обижался на неё. Разве что на себя. За то, что упустил, не смог остановить, не побежал следом — за то, что так и не сказал. Он гладит её по волосам и, не сдержавшись, задерживается губами на горячем, пульсирующем виске. Юлька рвано вздыхает где-то там, в нём.       Через время становится тепло, даже как-то жарко. Они скидывают куртки и уже не обнимаются так отчаянно и крепко, как хотелось бы. Лежат рядом на спине и смотрят в потолок. Но Юлькины глаза закрыты, а Миша смотрит на неё, сцепив ладони в слабый замок на животе.       — А помнишь, как мы в Дубровке полезли на крышу сарая? — он видит, как улыбка расползается по её лицу, и сам тоже улыбается, чувствуя, как в груди раскрываются бутоны. — Тогда от деда знатно досталось. А как ходили в лес, кормить щенков бродячей Марты, помнишь, Юль?       Юлька прыскает смехом и закрывает лицо ладонями. Воспоминания в полутонах пролистываются перед её глазами, словно старое кино.       — А что сейчас с ними? — она потирает лицо, опуская вдоль тела одну руку.       — Я не ездил этим летом, но мои говорят, что каких-то во двор забрали, а остальных подкармливают. Огромные псины выросли.       Она хмыкает.       — Я около общаги тоже прикормила двух щенков, а комендантша меня наругала и выбросила их, — она поджимает губы и отводит взгляд. — Я скучала, Миш. Очень.       Мишка несмело опускает руку между ними и нащупывает её пальцы. Их кончики всё ещё холодные. Юлька податливо поворачивает ладонь, и Миша слышит, как замирает её дыхание, когда он переплетает их пальцы, полностью накрывая её ладонь своей.       — Я тоже, — хриплым шёпотом срывается с его обветренных губ.       Его ладонь тёплая и большая. Юля чувствует, как дрожит сердце, стоит его большому пальцу начать слегка поглаживать её костяшки. Они лежат так долго, до самого рассвета. Вспоминают истории и смеются над старыми неудачами так, словно это было вчера. Стоит тонким тканевым стенам палатки посветлеть, Миша выключает лампу.       — Хочешь выйти? — Юля кивает, и Миша неохотно выскальзывает из её руки, чувствуя, как тепло их сцепленных ладоней вкрапинками холода покидает кожу почти болезненно.       Он даёт ей свои кроссовки, сам надевает сланцы и накидывает на её плечи кофту. В лесу стоит утренний туман, простираясь бледно-белой простынёй между стволами деревьев. Юлька съёживается и обнимает свои плечи от пробирающей до костей сырости. Отходя, она кидает взгляд на палатку, в которой спит Влад, так и не проснувшийся на её зов, так и не заметивший её отсутствия.       Мишка тоже был пьян, но он услышал и принял её звонок, он прибежал к ней, он обнял её и утешил. И сейчас, когда окутанный туманом лес всё ещё пугает, он держит её за руку и ведёт за собой.       Это заставляет задуматься, а всё ли Юлька делает правильно?       Они садятся на куртку, на скате холма, который упирается в тихо журчащую где-то под слоем тумана и дыма речку. Утро морозное, холодное, будто пыльное, бледно-голубое. Юля жмётся к плечу Мишки и зябнет. Он стягивает с себя кофту, накидывая её поверх Юлькиной и с заботой её укутывая. Юля смотрит на него, на его такое близкое и родное лицо, высовывает из складок одежды руку и накрывает его холодную щёку ладонью. Миша замирает, опуская на неё взгляд, клубок пара вываливается из его рта. Какой-то неясный порыв толкает Юльку вперёд, и она слегка целует его в уголок губ, — тут же робеет, отдаляется. Её глаза дрожат, то стыдливо опускаясь в землю, то с любопытством поднимаясь вновь.       Рассудок покидает Мишу в этот момент, он взгдрагивает и часто моргает, пытаясь понять, не показалось ли ему то, что только что произошло. Мгновение растягивается в бесконечность, отдаёт в ушах редким стуком, и Мишу начинает трясти. Он обхватывает её голову, притягивает к себе и лихорадочно целует, словно от этого зависит его жизнь сейчас. Мычание вырывается с выдохом, когда он чувствует её губы — такие покусанные, мягкие и сухие. Такие же, какими он их себе представлял на вкус. Юля подаётся вперёд и приоткрывает рот, обхватывая его нижню губу. Он чувствует её пальцы в своих волосах и стонет, когда сердце будто опускается внутри него куда-то в желудок. Он целует её мокро, мягко и долго, пытаясь насытиться каждым мгновнием, которое кажется последним.       Юля действует несмело в сравнении с его напористостью, но ему хочется думать, что её дрожащее внутри него дыхание и судорожные, дёргающие волосы пальцы — что всё это настоящее. Что она тоже впитывает его без остатка, пытаясь запомнить и пронести с собой в памяти через вечность.       Миша позволяет себе опустить руку по её спине к талии и огладить изгиб, чуть заходя на живот. И Юля податливо гнётся, льнёт к его рукам, его груди, позволяя поцелую стать глубоким и откровенным, отчего Мишка дрожит под ней. Он причмокивает, отдаляясь, и вновь накрывает её губы, ловя рваный вздох. Ему хочется почувствовать её как можно больше, здесь и сейчас, сразу.       Их прерывает шорох расстёгивающегося замка и чей-то громкий зевок. Юля судорожно поправляет волосы и натягивает кофту, чувствуя в контрасте свои ледяные пальцы и горячие щёки. Отпрянув, Мишка зачёсывает растрёпанную чёлку и прячет взгляд. Он облизывает губы, на которых всё ещё остался её привкус, и глубоко вбирает воздух в опустошённую грудь. ⭑𖧵⭑       — Прошу, останься со мной, — он надрывно шепчет в её макушку, прижимая к себе, поглаживая спину и вплетаясь пальцами в волосы.       Юлька тычется носом в его шею, пытаясь приклеиться, впитаться, задержаться в его объятиях ещё хоть на мгновение, но голос диспетчера объявляет о посадке, и она заставляет себя чуть отдалиться.       — Я не могу, ты же знаешь… — она кусает губу и старается не плакать, ведь со стороны это и так выглядит слишком странно. Напряжённые взгляды друзей, Влада так и колятся в её спине.       Мишка подбирает её ладонь, его руки дрожат, и целует её пальцы, задерживается на каждом, рвано дышит и жмурится. Юле так хочется его поцеловать. Она открывает рот, собираясь попрощаться, но Влад хватает её свободную руку и выдёргивает её из общества Миши, тащит к вагону, что-то злобно бубнит. Миша остаётся на перроне, Юля сквозь слёзы смотрит на его отдаляющийся силуэт и неосознанно тянет руку, будто пытаясь ухватиться за последний шанс, ускользающий из-под её пальцев.       Она не проходит внутрь вагона, даже когда поезд уже собирается тронуться. Возвращается к дверям, вырываясь из хватки Влада, и Миша срывается, когда вновь видит её. Он бежит, запрыгивает в вагон. Обнимает её и целует, порывисто, боясь вновь потерять.       И в этот момент для Юли всё становится на свои места.