Часть 1

      Говорят, все проходит, кроме одиночества. Только это — не правда. Теперь Голод знает, что это не правда.       Одиночество может опутывать внутренности, мысли, желания. Может заставлять сердце тревожно сжиматься или наоборот, испытывать полнейшее, тотальнейшее равнодушие. Не чувствовать вкус жизни. Не пытаться барахтаться. Давая возможность черным, склизким щупальцам тянуть тебя на дно. Медленно убивать. Жизнь в пустой, ничего не хотящей и ни о ком не переживающей оболочке. Не способной даже жалеть себя, потому что от жалости ничего не меняется. Есть только ты и огромное, страшное, захватывающее ничто. Ничто. Никак. Один. Один похороненный под сигаретным пеплом и дымом, забивающий легкие, которым даже не обязательно дышать.       А потом приходит свет. Свет — понятие не эфемерное. Свет который может резать не хуже меча, рубить не хуже топора. Который может причинять боль, но и облегчать ее. Одиночество боится чужого света. Оно подкидывает страшные картины, в которых свет может покинуть тебя. Рождая неуверенность, которая может привести к плохим поступкам и действиям. Главное никогда не поддаваться на шепот грязного, нашептывающего плохое, голос. Главное помнить о том, что вкусы, запахи, эмоции, появились только тогда когда ушло одиночество.       Вы знали, что каждая чужая эмоция имеет свой вкус? Режущий как бритва — острый. Кислый, так что сводит скулы. Приторно-сладкий. Горький. Соленый.       Эмоции Вики для Голода были насыщенные и сочные, как первый укус спелого, зеленого яблока. Когда сок обволакивает сразу все рецепторы, а рот наполняется слюной, и хочет пробовать еще и еще. Ее хочется еще и еще. Для него это было в новинку. Для него все с ней — всегда в новинку.       Понимать, что улыбка не всегда означает радость. Слезы не всегда вызваны горем. Румянец может вызвать простое, легкое прикосновение пальцев к ключицам. Стоны могут срываться с губ, даже когда переплетаетесь языками.       Голод учится у нее каждый день и каждый день понимает, почему смертные так сильно не хотят умирать. Не из-за страха неизвестности, хотя наверное и из-за него тоже. Из-за страха потерять. Потерять кого-то важного.       Он учится тому, что война не всегда обозначает ожесточенные боевые действия. Что у некоторых война захватывает душу, разрушая и уничтожая изнутри. Что брат не является ее прямым воплощением, а скорее агрессивным и часто бездумным проявлением, с полным отсутствием логики и последовательности.       Он учится тому, что воевать не всегда нужно за кого-то. Иногда нужно ради чего-то. Об этом ему говорит Вики. Об этом он узнает у нее, от нее. Узнает из фильмов, обычных, земных. Человеческих. Которые учат человечности. Состраданию. Жесткости в принятии решений. Любви учат.       — Где ты достала этот… предмет?       Голод скептически осматривает странное приспособление, которое Вики гордо водрузила на тумбочку посреди их покоев в монастыре. Для этого она несколько минут прикидывала где лучше ее поставить. Приспособление с большой линзой даже для полуразрушенного здания выглядело раритетом.       — Не важно где! Важно для чего. Помоги мне, — она достает из бельевого шкафа светлую простыню, в несколько шагов преодолевает расстояние до другой противоположной стены и взмывает в воздух. Маленькое, тонкое и легкое как пух перышко от ее крыла взмывает в воздух и оседает на плече Голода. Он снимает его с улыбкой и легко дует, так что оно снова взмывает воздух.       В голове возникает аналогия, как раньше вокруг него летал только серый, безжизненный пепел.       — Голод!       Он сбрасывает морок, подходит ближе. Ему хочется поддержать ее за бедра, чтобы она могла сложить крылья. Голод кладет свои ладони на тонкую ткань сорочки, сжимает их, ведет выше, замирая под ягодицами. Вики оборачивается через плечо и бросает на него короткий взгляд. Она улыбается, говорит не строго:       — Мне нужно повесить ее, чтобы получился экран.       Голод слабо понимает о чем идет речь, но держит ее пока она крепит полотно к стене. Ладони жжет словно раскаленный металл в местах где он касается ее. Ему кажется, что сердце у него в ее присутствии становится больше. Становится сильным, громоздким, неповоротливым. Будто бы ему мало места внутри клетки из ребер. Странное чувство. Новое чувство. Да, почти все чувства для него новые.       Наконец она удовлетворенная своей работой хлопает в ладоши, а Голод позволяет ей сползти ниже по его корпусу, чтобы он полноценно подхватив ее под ягодицы, мог коротко поцеловать губы. Она тут же обхватывает его руками за шею. Зарывается пальцами в волосы. Гладит нежную кожу за ушами. Голод целует еще раз, позволяет себе лизнуть приоткрытый рот, прикусить влажный кончик чужого языка, а потом легко отстраниться. Он улыбается уголком губ, когда ставит ее вниз, так чтобы ее босые ступни встали на его. По полу сквозит. Голод знает, что бессмертные могут не чувствовать холод, но какое-то иррациональное, необъяснимое, заставляет его беспокоится о ее дискомфорте.       — Так что ты придумала?        Она выпутывается из объятий, доходит до кровати, нажимает какие-то кнопки на чудо-аппарате.       — Погаси свет, — Голод послушно погружает комнату в полумрак. Из света — только сияние луны и звезд. Сегодня удивительно безоблачное небо. На белой простыне появляется заставка с большим, красивым замком на фоне салюта. Вики радостно, по детски вздыхает. Переводит на него взгляд, и от этого взгляда у него щемит в груди. Она в последнее время стала так редко улыбаться. Погребая себя под грузом ответственности и чужих переживаний. Отзеркаливая чужую боль, впитывая как губка. Боясь лишний раз что-то сказать ему, чтобы уберечь. Голод немного даже злится на нее за это. Он хочет разделять с ней все горести и радости. Кажется такие клятвы они давали, когда решили быть вместе всегда. А какой в этом смысл, если она старается оберегать его от всего? Или может быть не достаточно доверяет? Он думал об этом ни раз, но так и не нашел четкого ответа. Должно быть достаточно просто спросить? Но точно не сейчас. Не тогда когда она буквально светится от счастья.       — Я так любила этот мультик. Мне захотелось показать его тебе. Поделиться им, — она приглашающе хлопает по кровати. Сама удобно устраиваясь на подушках. Он ложится рядом, обнимая ее за талию. Если закрыть глаза и на секунду забыть кто они и где находятся, можно представить что есть просто Голод и просто Вики. Нет никакого Шепфамалума. Нет никакой войны. Нет ничего кроме них двоих и истории о пожилом мужчине у которого не было друзей, но была мечта улететь вверх.       Голод нежно гладит Вики по запястью, прослеживая как изменяется ее пульс. Большим пальцем он чувствует как сильно бьется сердце, перегоняя кровь по кровеносной системе.       Повествование начинается с истории мальчика у которого была мечта, а потом появился единомышленник, который стал чем-то большим. Который пронес через жизнь вместе с ним мечту и любовь. Которая стала его женой и ушла слишком рано. А потом он ожесточился.       Этот мужчина напоминает ему его до того как он встретил ее.       Вики поворачивает голову, печально улыбается. Кивает на экран молчаливо предлагая смотреть дальше. И Голод смотрит. И видит историю этого мужчины. И тревожно наблюдает счастье длящееся всю жизнь и горе, которое настигает его после. И думает о том, что хуже одиночества может быть только потеря того, кто спасал тебя от него. И что дальше только пустота и чернота. И удушье от того, что собственное тело отвергает даже саму идею как можно без. Он сжимает Вики в объятьях, вдыхает запах ее волос. Она успокаивающе гладит его руки ладонью.       — Не волнуйся, все кончится очень хорошо, — он хочет спросить ее как может быть хорошо после такого? Но безоговорочно доверяет. Доверяет как всегда не зря. Потому что даже после горя можно оставаться верным мечте. Потому что даже после горя можно открыть сердце кому-то кто станет для тебя другом. Кто поможет принести в душу свет и спасти от одиночества. Поможет разделить приключения и исполнить мечту. За которого тоже будет страшно. Которым будешь гордиться и любить. И от этого парадокса, когда идут финальные титры, Голод выдыхает. Внутри него словно разворачивается большая пружина. Он подтягивает Вики ближе к себе, так чтобы она села на его колени. Произносит тихо:       — Люди удивительные существа. Как они могут быть настолько порочными, злыми, равнодушными и жестокими и в то же время создавать такие мультфильмы?       Вики звонко смеется целуя его в щеку, обнимает за шею.              — Не все люди плохие. Они достойны того чтобы жить также как достойно любое существо на земле. В них есть то чему всем нам следует поучиться. О чем к сожалению начинают забывать бессмертные в вечной гонке за славой и властью. Мы теряем сами себя. Теряем все то, что когда-то было ценно, — она трется щекой о его плечо. — Иногда я забываю для чего это все. С кем мы сражаемся? Может с самими собой? А потом вспоминаю… Смотря на тебя.       Голод часто с ней испытывает новые эмоции, как открывает закрытые части мозаики. Постепенно. Иногда это хорошие эмоции, иногда не очень. Сейчас он чувствует что у него сводит горло, будто он хочет что-то сказать, но не получается. Как внутри все колет маленькими иголочками. Он обхватывает ладонями ее лицо. Нежно касается губами губ, поглаживая их, уговаривая открыться навстречу. Она приоткрывает рот, переплетаясь с ним языками. Посасывает. Тихо стонет. Голод никогда не был похож на тех мужчин которые были у Вики до него. Неопытность его компенсировалась тем, что он очень быстро считывал ее желания и реакции. Понимал где следует быть более настойчивым, где стоит быть нежным, а где ей требуется легкая грубость.       Она прижимается к нему еще ближе, так, что чувствует своей грудью, как сильно бьется его сердце. Ерзает на бедрах, чтобы почувствовать под брюками его вставший член. Раньше она никогда не испытывала потребность в доминировании или в излишнем проявлении власти, но власть над его реакциями пьянит ничуть не хуже глифта.       Она сильней тянет за его волосы, так чтобы он оторвался от ее губ и потянулся ей на встречу, недовольный тем, что поцелуй прекратился. Вики же спускается к его шее. Прикусывает кожу, зализывает укус языком. Расширенными зрачками смотря как темнеет след. Ее след. Он шипит, кладя ладонь на бедра. Приподнимая токую ткань почти до талии. Гладит пальцами внутреннюю сторону бедер. Вики невольно раздвигает ноги шире, чтобы он мог скользнуть еще глубже. И он делает то что она хочет. Влажная от смазки кожа, скользкая, до одури приятная на ощупь. Когда он средним и указательным пальцем начинает поглаживать влажные и горячие, от прилившей крови, складки, Вики откидывает голову назад.       — Ох, я так соскучилась, — она всегда скучает по нему, не важно насколько приходится расставаться. На час, день, минуту. Голод не сильно кусает ее за линию челюсти. Дышит горячо. Прижимается к ней твердой грудью, так что ее соски приятно трутся о него. От него так вкусно пахнет. Вики вдыхает полной грудью его запах и никак не может надышаться. Ей кажется, что ей перекрыли кислород, или что она рыба выброшенная на берег. Ей только и остается что открывая рот пить этот запах большими глотками.        Он наклоняется к ней еще ближе, целует за ухом. Лижет оголенный участок кожи на плече. Его пальцы кружат вокруг входа, но никак не погружаются внутрь, заставляя ее буквально хныкать от неудовлетворенного желания. Голод явно не торопится. Куда торопится когда у них есть вечность? Но если ли она? Она перехватывает его руку за запястье. Направляет внутрь. Слышит его тихий смех, который щекочет кожу. Он делает как она просит. Входит сразу двумя, слегка шевелит кончиками в разной последовательности. Щекочет, туго обхватывающие его, стенки. Вики категорически отказывается отпустить его. Она держит крепко, будто ее пальцы свело судорогой. Голод же почти не вынимает свои, только двигает ладонью, да сгибает внутри, надавливая на чувственные точки. Вики чувствует как у нее течет по ногам. Смазки много. В просторном помещении много влажных звуков. Они эхом рикошетят от стен. Каждый из этих звуков бьет точно в нее. Она двигает бедрами на его пальцах. Склоняет голову и кусает его сквозь ткань его рубашки. Рычит тихо:       — Мне больше нравится когда ты одет в черное, это создает контраст, — Голод большим пальцем прикасается к ее клитору, а она давится вдохом. — Мхммммм.       Немеющими пальцами расстегивает его ширинку, высвобождая вставший полностью член. Обхватив двумя ладонями двигает вверх-вниз. Теперь, кажется, очередь Голода задыхаться.       Вики приподнимает бедра, пальцы Голода выскальзывают из нее. Внутри становится пусто. Внутри все сжимается и пульсирует, словно жадно просит продолжения.       Она прижимается еще ближе, приставляет его влажную головку ко входу, а потом начинает медленно погружать его внутрь. Совсем чуть-чуть, чтобы тут же соскользнуть и вызвать у него разочарованный стон. Разочарованный и немного обиженный. И снова внутрь и наружу. Дразняще, пока он не кладет ладони ей на талию. Пока не опускает до конца, так что они сливаются в единое целое. Пока она не впивается ногтями в ткань на спине с силой раздирая ее в клочья. Ее собственные крылья распахиваются, создавая поток воздуха. Они трепещут от каждого поступательного движения. Голод откидывает мешающиеся волосы за спину. Качает ее на руках как на качелях, неотрывно смотря в глаза. Следя за каждой реакцией. У Вики не хватает сил на то чтобы держать глаза открытыми. Она закатывает их. Кусает губы. Громко и часто дышит.       Голод двигается слаженно. Четко. Практически не выходя, каждый раз, будто бы погружаясь еще глубже. Еще сильнее оголяя каждый ее нерв. Каждая клетка ее тела хочет и просит большего.       — Я тебя люблю, — слова не просто звук который вылетает из его рта. Слова как спусковой крючок. Она сжимает внутри его так сильно. Также сильно как выгибает спину. Еще чуть-чуть и Вики могла бы ее сломать. Ноги дрожат. Перья касаются пола. Голод же притягивает ее обратно к себе и целует. Целует пока, приподнимая, кончает им между животами. Целует и стонет протяжно.       — А я люблю тебя, — отстраняясь она смотрит на него. Он словно только что проснулся из глубокого сна. Словно не сразу понимает где и что с ним происходит. Вики целует его щеки. Нос. Подбородок. Коротко. Щемяще нежно.       — Обещай что так будет всегда.       — Как?       — Что ты всегда будешь мой, а я буду твоя.              — Обещаю.       И Вики знала, что он никогда не обманет.              Говорят, все проходит, кроме одиночества. Но это — не правда. А еще, очень часто, на месте пепла, появляется новая жизнь.