Глава 18: Разборка и сборка

Начинается разговор, в котором я старательно не касаюсь темы Песни. Не потому, что я не могу говорить о ней — я могу. Скорее, не знаю, как проложить курс беседы, чтобы у миссис Чалкли не спеклись мозги если, а точнее когда Песнь отреагирует на то, что о ней говорят, и заставит её отвлечься. Мне и в самом деле некогда объяснять, но и отослать маму Люси прочь я не имею повода. Поэтому мы также не говорим и о Волне, хотя Эш Трейс очень хотелось бы. Я кратко объясняю им всё остальное. В основном я говорю с Пьером. Его внимательные карие глаза, лицо и тело, мелкие повороты ушей, показывают, что он не просто слышит, но и слушает меня. Когда я слишком долго замолкаю, он легким жестом приподнятой передней ноги побуждает меня продолжать. Когда в середине истории я слегка отхожу, он следует за мной, вместе с Хелен, от которой он теперь не отходит дальше чем на шаг. Я чувствую как между ними прямо над моей спиной плывет поток их любви с тонкой нотой страсти — на вкус как темный шоколад с добавкой чили, слегка жгучий, такой притягательный. Я слегка касаюсь этого потока, немного отщипываю от него. Это сразу меня оживляет. Я боялась что превращение может травмировать их — но боялась напрасно. Твайлайт попыталась донести до меня, как долго и тяжело она работала над созданием и улучшением этого зелья. Формула, в которую за долгие годы были внесены бесчисленные улучшения, теперь щедро одаривает превращённых счастьем. И, как бы странно это ни звучало, это правильно. Со временем, эйфория сойдет на нет, но здесь и сейчас они, за неимением лучшего слова, опьянены превращением. И не буду отрицать, их любовь… питательна. Его голос — приятный тенор с легкой хрипотцой, такой же как прежде, до того как Пьер заболел. Он говорит мало но выговаривает чётко. На мгновение я задумываюсь, было ли превращение Волной хотя бы близко похоже. Память Эш Трейс с готовностью подсказывает — нет, даже и близко нет. Я жалею что вообще спросила и больше этой темы не касаюсь. Я продолжаю наблюдать за ним. Я описываю, со слов Твайлайт, ожоги и распад тканей, которые их неконтролируемое сияние причинит людям и животным. Он фыркает и прижимает уши — так же, как сделала бы Люси. Похоже что трансформация ускоренно приучила их к новым телам, переписав моторные навыки и мускульную память. Как и должно было быть, но Твайлайт Спаркл попросила меня всё равно проследить, не будет ли проблем: зелье ещё далеко не идеально. Они смотрят на меня, как будто ждут что я поведу за собой. Даже миссис Чалкли, мама Люси, сказала что хочет вернуться домой до ночи и не уходит. Я чувствую что она в изумлении от этих эквестрийских гигантов, возможно завидует их стати. Возможно, я тоже. Что ж, будем оправдывать ожидания. Это моё приключение. Я наверняка что-то упущу, но это проблема для будущей меня, приспособимся на лету. — Итак, — говорю я Пьеру куда более серьезным тоном. — Этой ночью вам придется сделать важный выбор. Завтра, в пятницу, кто-то постучится в вашу дверь. Или медсестра, или охранник из школы. Они поймут что вас нет дома, но потом вас начнут искать и ситуация усложнится. Камеры засняли вашу машину, выезжавшую из города. Я уверена мы оставили и другие следы, кроме пустых флаконов и того мерзкого сгустка. Я жду пока до них дойдет. Я вижу как Хелен поднимает копыто к губам и тихо охает, когда понимает. Хорошо. — Есть некий… волшебный эффект, который заставляет большинство людей думать, что пони не совершают преступлений. — говорю я. Пытаюсь протиснуться в игольное ушко между прямой ложью, к которой я испытываю всё большую неприязнь с каждым днем, прожитым с крыльями чейнджлинга, и опасностью, что Песнь отреагирует на свое упоминание. Что ж, я произнесла это, о втором больше не нужно беспокоиться. Первое же не было такой уж большой проблемой — да, я не могу лгать, но намного лучше вижу возможность сказать полуправду или недоговорить. Я избегаю последнего, сказав им: — Пожалуйста, не задавайте вопросов. Не спрашивайте об этом, просто поверьте, что всё будет хорошо и мы постараемся вовлечь людей настолько мало, насколько это возможно. Хелен глядит на свою машину, я киваю, — Да. Я попрошу Дилана разобраться с ней, но теперь о вас… у вас три выбора. Первый: вы эмигрируете в Эквестрию, которой теперь, будем честны, принадлежите. Второй, вы можете остаться на Земле. Возможно, вам даже не придется покидать Дарлингтон. Дело в том, что существуют некие… посредники между Эквестрией и Землей, которые содействуют контактам, миграции и… своего рода туризму. Если вы выберете это, тогда вы будете работать на них. Вы будете встречать и сопровождать путешественников. Это международная организация, которая отчаянно нуждается в рабочих копытах, но она требует определённой конспирации. — А третий? — спрашивает Хелен, её голос полон дрожи нового, незнакомого мне раньше — уж точно не от неё! — волнения. — У меня есть друг-пони, чей особенный талант — потаённость. Вы не привлечете вообще никакого внимания. Камер и автоматического наблюдения всё равно придется избегать, но пони и люди будут смотреть в другую сторону, не замечая вас. Мы проведем вас через Шотландскую границу, к моей тете, Сирин Спарк. Даже если никто не заподозрит пони в преступлении, придется выдумать подходящую легенду… что вместо того чтобы умирать от рака, вы двое выбрали уйти на своих условиях. Вместе. Что вы выберете? Пьер глядит на Хелен. Решение, видимо, принимать ей. А он — примет любое будущее, в котором есть она. Хелен, песочного цвета единорожка с мягкими серебряными глазами, глядит за карьер, на далекий свет Дарлингтона. Её рог, длинная тонкая спираль, сверкает в последних лучах солнца. — Я была учительницей, — говорит она, её голос эквестрийски мелодичен, даже притом, что говорит она по-английски — Я прожила жизнь, помогая другим найти путь. Прятаться и бежать… значит предать это. А Эквестрия… — она глядит на своё незнакомое копыто, — Что-то во мне поет при звуке этого имени, как будто это земля обетованная, рай. Но это не наш мир, разве не так? Наши жизни, наша память — дома. — Она поднимает подбородок, глядя в сторону города. ‘Всё хорошее и всё плохое в нашей жизни было на Земле. Я не хочу это бросать. Она поворачивается к Пьеру. — Мы выбираем второй путь, Роуэн. Мы остаемся и будем помогать. Так будет правильно. Мы не бежим от чего-то, мы бежим к чему-то. Пол тыкается в нее носом в безмолвном одобрении. Мисс Чалкли, которая слушала молча, с широко открытыми глазами, испускает небольшой, впечатленный ох. — Ну, чтоб меня… — Хорошо, — говорю я, чувствуя одновременно облегчение и новую ответственность. Хотя бы, теперь мне не придется поджигать дом Эдвардсов. Слава Небу, эта часть плана отменяется. — Тогда нужно провести тест. Я открываю коробку, принесённую Мисс Чалкли, и достаю оттуда четыре черные рации. Даю одну Хелен и прошу немного пройтись с ней, затем включить. Я должна увидеть, переживёт ли рация надевание на эквестрийского единорога. Другую даю Пьеру с теми же инструкциями. Походка Хелен грациозна и легка, ремень рации плотно облегает её переднюю ногу. Пьер ступает медленнее и основательнее, хотя рысит с такой же превосходной легкостью. Незаметно это переходит в парный танец. Я гляжу на них со смесью умиления и неловкости. Их всё ещё может увидеть какой-нибудь сумасшедший пегас, или другая семья, вопреки всему решившая устроить пикник поздно ночью в карьере. Через несколько минут я выясняю, что теперь у нас три рации. Сложное человеческое устройство после контакта с Хелен Эдвардс, превратилось в пластиковый кирпич, пытаться разбудить который — всё равно что меня в три часа утра в воскресенье. Отличный способ испортить гарантию, если бы она у нас была. С другой стороны, три это намного лучше чем две, одна или вовсе ноль. Те рации, которых Хелен напрямую не касалась, уцелели. Все три, в том числе пристегнутая к ноге Пьера, которая временами находилась от Хелен на расстоянии всего нескольких футов. Это значит, что их сияние не настолько сильнее обычного, даже не считая того, что я видела своими глазами. Я уверяю упавшую духом Хелен что мы этого ожидали. Затем выставляю частоту на рациях на 145 МГц, беру одну свободную, и подлетаю на сотню метров вверх. Оказавшись там, нажимаю кнопку «говорить». Треск помех режет слух в тихом вечернем воздухе. «Дилан? Это Роуэн. Ты слышишь меня?» Мой собственный голос отзывается с земли, из двух других раций, испугав Пьера. Хорошо, значит они работают. Ответ приходит почти сразу, знакомый бас с шумом помех и нотками беспокойства. «Ро? Где ты? Твоя мама себе места не находит! И, пожалуйста, говори «приём» когда заканчиваешь говорить. Это полудуплекс (одновременно можно только либо говорить либо слышать. — перев.). Прием». «Знаю! У меня всё хорошо. Мы на карьере Кокфилд. Слушай, нужна твоя помощь. Приезжай сюда, прямо сейчас… Прием». Пауза. Я представляю, как он хмурится, пытаясь понять запрос. «Карьер? Что ты там делаешь? У тебя неприятности? Прием». «Это… сложно» — говорю я, аккуратно подбирая слова. Миссис Чалкли слушает снизу, наклонив голову. — «Помнишь нашу миссию? Всё получилось. Возьми с собой Хэйза. Таись. Выезжайте из города, избегая камер наблюдения. Со мной трое друзей. Мы вас встретим. Я объясню здесь. Но что бы ни случилось, не подходи к другим пони, кроме меня и Миссис Чалкли, ближе чем на десять метров. На самом деле, безопаснее даже пятьдесят метров, слышишь? Почувствуешь внезапное тепло, или боль, или онемение, и сразу отходи от них. Хорошо? Здесь история, которую я расскажу только лично. Не по этому каналу, он небезопасен. Прием». Молчание тянется, наполненное пустым шумом статики. Затем голос Дилана пробивается снова, уже без паники, с хорошо знакомым мне спокойствием. — «Понял. Возьму Хэйза. Мы едем. Будем через два часа. Оставайся там. Дилан, конец связи». Радио со щелчком выключается. Я сажусь, мои крылья издают мягкий шелест который кажется громким в тишине карьера. План запущен. Мы ждем, день становится сумерками, которые становятся звездным вечером. Два часа кажутся вечностью. Пьер и Хелен исследуют свои новые тела с жеребячьим любопытством. Пьер обнаруживает, что может легким движением заставить камушек на копыте подпрыгивать и танцевать. Рог Хелен загорается серебряным светом, она пробует поднять магией опавший лист. Они грациозны, могучи и полностью поглощены новизной своего существования. Их радость ощутима физически, она как теплый сладкий запах летних цветов, которым упиваются мои крылья. Миссис Чалкли смотрит на них со смесью восторга и чего-то что я не вполне разбираю — тоски, возможно. — Никогда не видела ничего подобного, — почти шепчет она, скорее себе, чем мне. — Они великолепны. — Да, — соглашаюсь я, но мой взгляд прикован к дороге ведущей к карьеру. — И у них большие проблемы. Ребята не приезжают в обычном смысле. В один момент на шоссе пусто; в следующий, Дилан и Хэйз уже здесь. Так это увидели бы нормальные глаза — но я всё-таки чуяла их приближение: сладкий шоколадный запах глубоко спрятанной любви Хэйза ко мне и рядом с ним спокойную силу Дилана, его запах озона и сгоревшей кожи. Так что я всё же почуяла их за несколько минут. Я не показываю этого. Дилан переводит взгляд с меня на две сияющие фигуры далеко в карьере, его глаза широко распахнуты. Хэйз просто смотрит, раскрыв рот. — Ого, — всё что ему удаётся сказать. — Это уж точно, — говорю я, рыся к ним. Когда они рядом, вполголоса добавляю: — Миссия успешна. Знакомьтесь: Пьер и Хелен Эдвардсы. Я объясняю им всё — зелья, превращение, сияние, и выбор сделанный ими — остаться на Земле. Дилан слушает, его практичный ум уже работает над тем, как это устроить. Он глядит через меня на двух эквестрийцев, которые приостановили свои исследования и глядят на него любопытными глазами. — Заброшенная ферма, — решительно произносит Дилан. — К северу отсюда, в направлении леса Хэмстерли. Принадлежала моему двоюродному деду. Там никто не жил много лет. Электричества нет, воды нет, полная изоляция. До ближайшей дороги несколько миль. Это единственное место которое приходит на ум, где достаточно безопасно. — Я отведу их туда, — добавляет Хэйз, первоначальный шок сменяется гримаской решительности на его светло-голубом лице. — Мой талант лучше всего работает ночью. Я могу доставить их туда до рассвета и никто ничего не увидит. В ночи, мы вместе обсуждаем план, пока все его кусочки не встают на место. Миссис Чалкли, выглядящая бледной но решительной, соглашается взять оставшуюся рацию и быстро вернуться домой, в сопровождении Хэйза. Её работа жизненно важна, обеспечить алиби: ничего не знаю, провела тихий вечер дома. Хэйз возвращается с запасом еды и бутилированной воды; он поведет новосозданных эквестрийцев в ночное путешествие к заброшенной ферме. Дилан избавится от сгустка плоти, затем от машины, затем установит пару радиоретрансляторов для связи с Эдвардсами, и заберет Хэйза, когда его миссия будет окончена. Моя роль — вернуться домой, встретиться с родителями, и затем быть посредником между прошлым Эдвардсов и тайным новым будущим. Прежде чем мы разделимся, я говорю Пьеру: — Носи рацию. Не меняй частоту. Если будут неприятности, любые, обязательно вызови меня. Он берет устройство и продевает копыто в ремешок. Переводит взгляд с радио на меня, и благодарность в его глазах не требует слов. Но он произносит, и это тоже верно и правильно: — Спасибо, Роуэн. Смотри: я всё ещё я. Я знаю, что ты спасла мне жизнь. Так что… спасибо. Хелен касается сияющим рогом моего лба. Касание это искра чистого, теплого света, молчаливое благословение которое посылает дрожь переданной магии сквозь меня. — Мы не забудем этого — говорит она мягко. Я гляжу как они удаляются. Два прекрасных чужих существа уходят в новую, неизвестную жизнь. Затем, я разворачиваюсь и лечу домой, с рацией в сумке. Огни Дарлингтона радуют глаз, но мне ещё много чего нужно сделать. Кое-что из этого я откладывала слишком долго. Я мягко приземляюсь на свой подоконник, вдыхаю знакомый сосновый запах моей комнаты — ничего не может быть приятнее. Мама встречает меня, в её зеленых глазах тысячи вопросов. Я приветственно утыкаюсь в нее носом, вдыхаю её кофейный запах, напитываюсь силой от её присутствия. История, которую я ей рассказываю, отредактированная, в ней нет самых страшных подробностей, но основная часть осталась. Я не упоминаю ни Песнь, ни истинную природу тени, ни Чернобыль. Я не спрашиваю, помнит ли она свою мать, Эш Трейс. Этот отдельная тема — и я боюсь снова разрыдаться, если коснусь её. Но я говорю об Эквестрии, о моем путешествии туда, о чудесах, что я видела. Про Пьера и Хелен я не говорю почти ничего, кроме того что они вылечены и теперь всё должно быть в порядке. Это полуправды, которых прежняя я постыдилась бы, но я так понимаю, Чейнджлинги очень скользкие существа. Я — не совсем я, когда говорю, и это немного пугает. Мама слушает, её выражение меняется от страха к удивлению, и наконец к тихой гордости. Она понимает не всё, но самое важное: Я сделала то, что обещала. Я всё исправила. Или как минимум, сделала шаг в верном направлении. Осталось сделать две вещи. Я звоню в Дорсет по проводному телефону, по номеру из записки Твайлайт Спаркл. Отвечает женский голос, звонкий и весёлый, и я говорю, неровно, с трепетом как в голосе, так и в ногах: — Сообщение для Кози Глоу. Лавандовый источник, двое пони. Действуйте. Они согласились работать на вас. Они слушают на частоте 145 МГц. Мгновение на том конце линии молчат, затем женский голос возвращается, такой же деловой, как и раньше. — Кози Глоу слышала вас, — отвечает она кодовой фразой с ноткой удивления. — Лавандовый источник подтверждаю. Ресурсы будут собраны в течение сорока восьми часов. Не нужно сообщать нам координаты. Хорошая работа. Звонок обрывается. Я вешаю телефон и делаю глубокий вдох. Сделано. Эдвардсы теперь под защитой тайной организации, о которой я ничего не знаю. Я их передала, вот так просто. Я могу только надеяться что это было правильным решением, и верить в Твайлайт Спаркл. Надеюсь, именно передала. А не предала. Мама всё ещё здесь, её присутствие это теплый, молчаливый вопрос. Я выдавливаю слабую улыбку. — Просто доделываю хвосты, мама. Она не давит. Только ласково касается носом щеки, жест который я возвращаю. — Ты совсем вымотана, Роуэн. Пошли. Отец испек пирог с овощами. Твой любимый. Знакомый уют дома это так странно, учитывая околокосмические ставки на которые я играю. Я за нашим кухонным столом, вкусный пар от пирога поднимается вокруг меня, и я чувствую растущую пропасть между той пони которой я была, и пони которой стала. Отец глядит на меня, со смесью беспокойства и гордости. Он не спрашивает о деталях. Однажды, когда будет безопасно, я откроюсь им и расскажу всё. Остается ещё одно. Самое пугающее. В своей комнате я устраиваюсь на постели. Я пытаюсь следовать плану. Эта его часть мне совсем не нравится. Чейнджлинги — ульевые существа. Их связь с Ульем имеет мало общего с обычным трехмерным пространством, ограниченным линией взгляда, ландшафтом или человеческими границами. Еще нет. Ещё слишком страшно. Я беру из сумки свой бархатный цилиндр и надеваю себе на макушку. Затем я вытаскиваю рацию и кладу рядом с кроватью. Возвращаю две книжки, вернувшиеся со мной из путешествия на положенные им полки. И извлекаю из сумки чистый лист прозрачной бумаги. Он пахнет спелыми яблоками. Я беру ручку со стола и пишу сообщение. Твайлайт Спаркл? Я не думаю что готова, но если не сейчас, я не думаю что потом смогу решиться. Мне очень страшно. В течении минуты, другая строчка начинает появляться в фиолетовом сиянии, изысканно каллиграфическая. Мы готовы. Обе принцессы не спят и ждут наготове. Я тоже буду с ними. Не спеши, и пожалуйста, верь в дружбу. Если всё пойдет не так, помни, что Пинкамина Диана Пай любит тебя, и я также считаю за честь называть тебя своим другом. Ещё одна строчка, ярко-красная, появляется дальше, параллельно с этой, Да, всем сердцем! Только не смешивай Пинкамину со мной, это будет немножко взрывоопасно, Ро! Снова Твайлайт Спаркл, её почерк невозмутимо ровен, <em>Извиняюсь, она просто появилась прямо за мной и отодвинула меня чтобы это вписать. Все же, береги себя и удачи тебе, Эш. Мы держим копыта за тебя.</em> И всё же, мне требуется не менее получаса прежде чем моё дыхание успокоится, прежде чем дрожь остановится, ритм сердца хоть немного придет в норму. Прежде чем меня немного отпустит холодный ужас. Я закрываю глаза и направляю свою магию не наружу, а внутрь, вглубь себя. Глубже, в самую душу, и ещё глубже, пока глубина не перестает иметь значение. Там, в сингулярности, в центре абсолютного ничто, я оглядываюсь. Невероятная паутина расходится в шести измерениях, тянется во всех стороны, какие могут существовать. Я в коконе. Я поймана. Только это не кокон, и его нити тянутся и распространяются сквозь всё сущее, будучи всем сущим. — Королева? — думаю я, и мои мысли расходятся вокруг, бежевыми нитями, светящимися кадмиевым красным. Ничего не приходит в ответ кроме знания, что я должна использовать другой титул или другую позицию в Улье. После нескольких неудачных попыток — Архитектор? Узел сущего? Великая мать? Ничего из этого — я наконец разбираюсь, как проникнуть мыслями в сеть Улья. Твайлайт Спаркл полагала это возможным, хоть и маловероятным. — Богиня, ты слышишь меня? Это Роуэн Эшворт. Я желаю отдать тебе крылья, которые ты хотела. Здесь нет хода времени: И я не могу сказать что это происходит через мгновение, потому что в той точке нет ни пространства ни времени. Она приветствует меня по имени, моему единственному подлинному имени, тому, что полно пепла и сожаления. Я вижу её. Я чувствую её. Я слышу её. Я не вижу, не слышу и не чувствую ничего кроме нее. Больше не теневая фигура, если она когда-то ей и была (а она была, пытаются возражать остатки меня, но затихают). В тесной сфере вокруг меня, она одновременно и бело-золотая и черно-зеленая, все сразу я вижу её красоту её продолговатое лицо это маска потому что увидеть её истинное лицо значит стать воплощением её воли разорвать себя на части и скормить себя ей конечность за конечностью и это как я вскоре понимаю, совсем не метафора. Мне не остается ничего, кроме как служить. Она не приказывает. Сама, по своей воле, я откусываю себе крылья, отрываю их, одно за другим, и отдаю ей, сожалея лишь о том, что могу отдать только эти четыре, не несколько дюжин чтобы это продлилось дольше, мои глаза полны слез боли, безупречно смешанных со слезами радости служения. Я наверное потеряла бы себя если бы не цилиндр. Всё это время он остается у меня на голове, и его нелепость сохраняет во мне частицу юмора, самоиронии, понимания как странно я должна выглядеть теперь; и это не дает угаснуть последней искре моего разума. Мне не нужно ничего. Нам нечем торговать. Мне нечего просить. И всё же, она задает вопрос и дает мне пару других крыльев, совершенно незаслуженных таким ничтожным существом как я, и я вновь восторженно проживаю несколько вечностей восхитительной боли. Я не могу описать это; остаток своей жизни я буду помнить это и знать что этого больше не случится никогда, и тончайшая тень этого будет всегда прятаться в углу моих снов, напоминая мне что я могла бы иметь и что я потеряла навсегда. Самая печальная часть этого, что одновременно с этим я изгоняюсь из Улья. Я чувствую как он становится всё более неощутимым, далеким. Что никогда больше не буду я принята там. Затем она прорывается сквозь границу в Эквестрию и утаскивает меня за собой.