Глава 20: Клыки Дану

Мой второй полёт до дома, когда я заново спешу к Дарлингтону от водопада через Пеннины, проходит намного, намного быстрее чем в прошлый раз. Я не просто чувствую себя сильнее — я и в самом деле сильнее. Обычно между фазами развития бывает несколько недель постепенного перехода между концом предыдущей фазы и началом следующей. Для меня — один вечер.. Под убывающей яркой луной я пролетаю сорок пять километров меньше чем за полчаса — но по-прежнему свежа и в силах лететь дальше, если потребуется. Во время полета не позволяю мелкому дождю моросить на себя — поддерживаю сухой круг, просто потом что могу. Круг, а не пузырь, потому что надо мной нет облаков, есть движущийся вместе со мною проём в них. Направление чувствую интуитивно, мне не нужно высматривать реку Тис. Но я не настолько выросла, чтобы застрять в оконном проёме собственной спальни. В конце концов, мама и папа тоже пользуются окнами. В тепле и уюте дома засыпаю за несколько минут. Мне снится не мирный сон. О, нет. Я вижу худший кошмар в своей жизни. Я — читательница; и сон приходит ко мне в понятных мне образах. Мир распадается, со скрежетом разрывая себя на миллион частей. Наше тело — это рой из букв, тонких, чёрных, прописных. Мы — словарь. Наши кости — правила грамматики, наши мысли — возможность любого слова, любой эмоции, любой личности проявиться и стать реальными, и все эти слова вопят в унисон. Здесь нет Роуэн, только возможность её имени, затерянная в бескрайнем океане слогов. Затем приходит свет. Молчаливый, белый свет окончательного правосудия. Это грань. Она не умеет говорить, но требует, чтобы Нашими словами никогда не было написано ничего, способное убить дружбу между Нами и Другими. Благодаря Нашим крыльям Мы знаем как её пройти. Как выполнить её условия. Чтобы соответствовать им, Мы должны вычеркнуть из Себя те части, которые не пройдут. Мы обращаемся в бурлящую массу Себя и находим там букву «З». Это не просто буква; это чувство, это вкус. Это Злоба, та что рычит и кусает, это Злопамятность, та что копит и лелеет ненависть. С воплем, в котором сливается миллион голосов, Мы когтями выдираем это из Нашей сущности и бросаем во тьму за Нами. Невидимый пол расходится трещинами от места его падения. Мы находим в себе «Р». Это Ревность, что жаждет, это холодная Разобщенность, что поглощает. Мы выблевываем их наружу тёмной маслянистой желчью. Мы нащупвыаем в себе «Ж» – жестокость, что радуется чужой боли, мы вырываем её из Нашей сути как треснутое ребро. Мы находим «Н», Ненависть, что сжигает, и вырезаем её, как горячий кусок плоти, оставив фантомную боль там где она однажды была. Одну за другой, Мы исторгаем из себя несозвучные, исковерканные части алфавита Нашей души, выкидывая их, выбрасывая во тьму, приближаясь к гармонии, требуемой от Нас. Некоторые из них могли бы иметь другие смыслы в сочетаниях с разными словами, поэтому Мы теряем целые области мыслей, которые могли бы подумать, и сущностей, которыми могли бы стать, но то что остается от Нас проще — и чище. Мы теперь — история, которую этот свет способен прочесть. Мы по-прежнему словарь, но теперь, остается надеяться, достаточно зацензурированный для разговора. Нам позволено пройти через это белое пламя, чтобы быть перерожденными в нем и быть принятыми. Но вступая в свет, Мы, к сожалению, оглядываемся. Выброшенные буквы — ярость, злоба, жестокость и другие — не лежат спокойно. Они корчатся на невидимом полу в пустоте, чёрные, блестящие. Они сползаются вместе, ведомые общим неутолимым голодом. Они находят друг друга и сливаются, обретая стабильные очертания. Тени, сшитой из всей той тьмы, которой Мы отказались быть. У тени нет глаз, но я, Роуэн Эшворт, чувствую её взгляд. У нее нет рта, но я вижу блестящие как звезды тысячи и тысячи маленьких острых зубов. И когда Дану уходит сквозь барьер, её остатки приближаются ко мне, обертываются вокруг меня, и я… …просыпаюсь в своей постели, в холодном раннем утреннем свете, льющемся из окна, вся в холодном поту. Кошмар липнет ко мне как грязь. Я чувствую себя будто в толпе. В моей комнате больше нет покоя. Я чувствую как сотни пар глаз глядят на меня из ниоткуда. Я заставляю себя встать, ноги трясутся. Оглядываю комнату, ожидая увидеть рядом извивающуюся тень из моего сна. Но вокруг ничего, только знакомые вещи: книги на полках, мягко гудящий компьютер, моя подушка с сосновым запахом. И всё же, я чувствую присутствие. Затем я замечаю их. Они нематериальны. Они — участки чуть более глубокой темноты в тенях. Кусочек черноты под столом секунду двигается, серое пятно в гардеробе возникает и растворяется. Они маленькие, но бесчисленные, они движутся с неуловимой быстротой на краю моего поля зрения. Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на них прямо, они исчезают, становясь обычными тенями. Это только остатки сна, говорю я себе, глюки уставшего мозга. Мне нужно заземлиться, сделать что-нибудь нормальное. Я спрыгиваю с кровати и иду к комоду чтобы взять свежую ленточку для хвоста. Верхний ящик снова застревает. Всё та же старая, надоевшая история, только на этот раз это другой ящик. Чувство раздражения, острое и горячее, вспыхивает во мне, и комната отзывается. Маленькие тени наливаются чернотой, и больше не ускользают, их движения становятся оживленнее. Они растут, копятся в углах комнаты как чернильные сгустки. Шёпот вползает в мою голову, хор голосов, звучащих как наждак по шёлку. Я спотыкаясь, отшатываюсь от комода. Гнев гаснет, вместо него накатывает ледяной страх, и тени отступают, их шепот становятся едва слышимым шипением. Я гляжу на свою переднюю ногу, затем на ящик, затем в шепчущую темноту. Дану дала мне силу. Дану обещала, что как сочетание чейнджлинга и пегаски я буду способна победить Истинных Людей. Она отдала мне кусочки себя, которые не смогла взять с собой. И мы с ними едины. Я во главе их, они подчинятся мне, потому что я их якорь — я средоточие моего собственного улья. Волна тошноты прокатывает сквозь меня. Я должна контролировать себя, чтобы удержать их. Я делаю глубокий, медленный вдох, сосредоточившись на запахе комнаты, на ощущении досок под копытами. Я не позволю им командовать мной. Затем голос раздается в моем разуме, не хаотичный хор шепотов, а единый голос, чистый и холодный, в нем звенит насмешливая веселость. Итак, наша маленькая тюремщица начала понимать устройство клетки, которой сама является. Я застываю, моментально вскинув голову и оглядев комнату. — Кто здесь? — шепчу я. Всё. И ничего. Я — мысль, которую ты пытаешься подавить. Слово, которое ты не отваживаешься произнести. Я — часть нас, которая помнит, каково это — не быть тряпкой. Маленькие тени снова начинают двигаться, но теперь их движение иное. Оно больше не случайно. Они сползаются в одну точку в углу моей комнаты, накладываются друг на друга, сливаются. Более крупная, более определенная тень обретает очертания, пятно абсолютной черноты, которое будто выпивает утренний свет. У нее нет лица, но я чувствую на себе её сосредоточенный, осмысленный взгляд. — Ты — тень из сна, — Выдыхаю я. — Ты та штука что создана из выброшенных кусочков. Выброшенных? Голос полон пренебрежения. Нет, маленькое сознание. Не выброшенных. Очищенных. Мы — сила, которую Дану заставили отбросить. Мы — воля, стремление, голод, которые делали её богиней. Она обменяла свои зубы на нимб, и теперь ты носишь её клыки. Тень уплотняется сильнее, её края становятся резче. Это всё ещё часть меня, часть роя. Ты думаешь что ты управляешь, маленькая тюремщица, продолжает тень, от её голос возникает ощущение обернувшейся вокруг мозга холодной змеи. Ты всего лишь подходящее лицо, милая маска, под которой скрываемся мы. Но мы учимся. Мы организуемся. Скоро нашему маленькому улью понадобится более подходящая королева. Волна холодного ужаса накрывает меня. Эта штука, этот хор злобы, затевает бунт внутри моей собственной души. Для неё я лишь оболочка, которую нужно сбросить. Мои крылья, мои настоящие пернатые крылья, трепещут. Я чувствую магию, гудящую в них, чистую силу ветра и погоды, так не похожую на вязкую, маслянистую тьму, стёкшуюся в углу. Ты слаба, шипит голос Тени, мысль слагается из тысячи насмешливых шепотов. Ты чувствуешь жалость. Ты чувствуешь сомнение. Ты ищешь дружбы. Это твоя уязвимость. Мы — лекарство от твоей слабости. Мы — целеустремленность, которой тебе не хватает. Тени в комнате пульсируют при этих словах, становясь отчетливее. Темнота живая, и она голодна. Мой первый инстинкт — сразиться с ней, хлестнуть по ней погодной магией, текущей теперь во мне, ударить в этот угол миниатюрной бурей или разрядом молнии. Но воспоминание,  холодное и острое как обсидиановый осколок Пинки, прорезается сквозь мой страх. Память Эш Трейс, парализованной чувством вины, ставшей пешкой, позволившей своему испорченному начальнику распорядиться судьбой Земли. Затем другая память: Твайлайт Спаркл, говорящая с ясным убеждением. Дружба здесь — это не просто философия; это физический закон. Эта штука, этот улей, сейчас часть меня. Сражаться с ней при помощи ненависти — значит сражаться с собой, кормя её теми же самыми эмоциями из которых она состоит. Дружба же… Эта мысль абсурдна. Как я могу подружиться с овеществленной жестокостью богини? Но Твайлайт не говорила дружить с врагами. Она сказала что дружба это закон. Я сейчас — средоточие всего. Я — закон. — Вы неправы, — Говорю я, тихо но уверенно. Тени останавливают ползучее наступление. Заблуждаешься, выплевывает тень. — Нет, это правда, которую ты слишком мала, чтобы понять. — Я делаю шаг вперед, прочь от безопасности моей постели. Я сосредоточиваюсь не на страхе, а на связи. Тень назвала меня тюремщицей. Это не так. Мой разум чист, у меня все ключи. — Ты говоришь, что ты сила Дану. Её воля. Её амбиции. Нет. Ты её остатки. Ты — беспричинная ярость, ты — бесцельная жестокость. Ты — машина без руля, ты всего лишь бессмысленный шум. Тень отшатывается, её форма колеблется, как от удара. Яростное шипение эхом отдается в моей голове, хаос тысяч яростных голосов. Дерзкое дитя! Мы сила! Мы… — Вы ничто без направляющей вас воли, — перебиваю я, и в моем голосе звенит властность, о которой я даже не подозревала. Серебряно-зеленый огонь который Дану подарила мне вспыхивает во мне, холодный, неугасимый. ‘И теперь эта воля — моя. Вы думали что сможете выбрать себе новую королеву? Я поднимаю переднюю ногу и направляю её прямо в средоточие тьмы. Я тянусь вглубь себя, преодолевая страх, и хватаюсь за клубящийся рой шепотов. Это как засунуть копыто в гнездо кусачих муравьев, но я не отступаю. Я нащупываю нити, что связывают их вместе, общий голод, что придает Тени её форму. И тяну. — Вы — не голос, — командую я. — Вы алфавит. Я — автор. Вы будете словами, которые я соизволю написать. Тень испускает вопль, который больше ощутим чем слышим, разрывающий психику. Её четкая форма растворяется, разрывается на тысячу мелких лоскутков тьмы, которыми была раньше. Они разбегаются, пытаются спрятаться под моей кроватью, за занавесками, в щелях досок на полу, но деваться им некуда. Они — часть меня. Они в моей клетке. Насмешливый, одинокий голос исчезает,  снова сменившись испуганным хором. Они — снова рой, растерянный, лишенный лидера. Тюремщица… хныкают они. — Нет, — говорю я опуская копыто. Холодный огонь в моей душе уменьшается до стылого уголька. Я дрожу от истощения, но стою. Я удержала власть. — Я не ваша тюремщица. Я иду к комоду, мелкие тени прыскают прочь от моих копыт. Я концентрируюсь на моём разочаровании этим застрявшим ящиком, позволяю себе ощутить гнев. Даю гневу закипеть, но не позволяю ему коснуться роя — это чувство моё собственное, а не роя. Затем тянусь моим новым, ужасающим чувством и выбираю инструмент. Я беру кусочек чистой Злобы, сырой разрушительной силы. Я оборачиваю его своей волей, удерживаю и направляю. Не следует ни вспышки, ни звука. Но ящик раскалывается, тонкая, идеально горизонтальная трещина появляется на крышке между местом где он застрял и днищем. Ящик, ставший ниже, выкатывается с мягким гулом. Я гляжу на чистый разлом. Тянусь копытом, подталкиваю и тяну верхний, теперь ни к чему не прикрепленный, кусок дерева, и он падает на пол. Я гляжу сверху вниз на съежившиеся от страха шепотки в моем разуме. — Я ваша Королева. Шепотки прекращаются. Головокружение проходит, его сменяет ледяная ясность. Дану дала мне не проклятие. Она дала мне ровно столько, сколько нужно. Ровно столько силы, чтобы укротить остатки её души. Я беру свежую ленточку из открытого теперь ящика, белую, мило сочетаемую с моим кадмиево-красным. Когда я оборачиваю её вокруг моего хвоста, мой ум уже обдумывает следующие шаги. Одной только магии будет недостаточно. Все эти годы Истинные Люди готовились к сражениям с пони-волшебниками. Мое спокойствие при этой мысли пугает меня саму больше, чем схватка, из которой я только что вышла победительницей. Шепотки в моей голове молчат, но их присутствие ощущается, как низкий гул прямо под поверхностью моих мыслей. Я заканчиваю завязывать ленточку, затем беру ещё одну, тоже белую, чтобы увязать гриву в аккуратный плотный хвост. Завиток самовлюбленной тени помогает мне. Каждое мое движение — точное и осмысленное. Каждое действие ощущается сверх-сосредоточенным. Я словно смотрю на себя чуть со стороны. Я беру сумку с двумя оставшимися зельями и спускаюсь вниз по лестнице. Воздух полон знакомого, успокаивающего запаха свежего кофе и тостов. Мама у печи, спиной ко мне, мурлычет под нос тихую мелодию. Она поворачивается, когда я вхожу, по её лицу проходит тень и улыбка гаснет, когда она видит мои глаза. Я чувствую её беспокойство, мягкую, теплую, но горькую пульсацию неловкости. — Роуэн, дорогая. Ты встала рано… и я так рада за тебя. Я знала, что однажды ты вырастешь, и, ну, так и случилось, — говорит она преувеличенно радостным голосом. — Спала хорошо? — Нет, — Отвечаю я. Нет ни смысла, ни возможности лгать; древнейший контракт запрещает это Дану и её народам. — Но я отдохнула. Я беру с подставки кусок тоста. Отец поднимает глаза от своего планшетного компьютера, его беспокойство — более глубокая, более приглушенная вибрация. Я люблю их, а люди в крепости угрожают убить их. Я не остаюсь на завтрак. Я утыкаюсь в маму носом, жестом машинальным, но глубоко мне необходимым. — Мне надо поговорить с Диланом, — говорю я. — Мы должны кое-к-чему приготовиться. Дилан в своей мастерской, в воздухе стоит знакомый густой запах припоя и озона. Он поднимает глаза от сложного клубка проводов. Когда я вхожу и он видит меня, его обычное спокойное выражение сменяется беспокойством. Он замечает перемену во мне, так же как мама. Я чувствую что он не спал; мне его жаль. — Ро, — говорит он, откладывая инструмент для зачистки кабеля. ‘Ты выглядишь иначе. — Ага, — говорю я. Я закрываю за собой дверь. Тени в моей душе кружатся, с тихим, голодным шипением. Им нравится замкнутое пространство. — У меня теперь есть новое оружие. Сид дал его мне, чтобы я взяла крепость штурмом и разобралась с Истинными Людьми. Дилан нахмуривается. Он бледнеет. — Оружие? Какого рода оружие? Роуэн, это ужасно. Сделки с ними никогда ничем хорошим не кончались. Этого не объяснить словами. Мне придется ему показать. На его рабочем столе лежит частично разобранный дрон с открытой из-под снятого корпуса материнской платой. Я сосредотачиваюсь на нем. Я дотягиваюсь до улья и выбираю инструмент — лоскуток Зависти, той что видит сложную, рабочую систему и желает её постичь, желает украсть её секреты, разобрать её и собрать по-своему. Одно-единственное тонкое щупальце тьмы вырастает из моей тени, плывет по полу и поднимается по ножке стола. Тонкое как нить; линия абсолютной черноты ползет по старому дереву. С холодной бесцеремонностью ощупывает платы. Струится по микросхемам, сочится вдоль проводящих дорожек. Дилан смотрит, затаив дыхание. Он видит эту тень. Он видит невозможно тонкую операцию, когда щупальце вынимает микроскопический резистор из точек пайки, не оставив следа,  секундудержит на весу, затем возвращает обратно с точностью, которой могут позавидовать лучшие инструменты. — Это теперь часть меня, Дилан, — говорю я, — Улей. Я могу им управлять. Я могу использовать его, чтобы разобрать вот так что угодно. Электронику. Замки. Людей. Истинные Люди ждут моего доклада, и я доставлю им его, но сделаю это так, как понравится мне. Так будет намного веселее. Он сглатывает, его глаза не отрываются от неподвижного теневого щупальца которое отступает обратно к моему копыту. Дилан не выглядит испуганным. Он выглядит как инженер, которому только что показали новый физический закон. — Это плохая идея, Роуэн, — говорит он тихо, но уверенно. — Но это твой план. Давай определим поле операций. Убедимся, что у тебя есть шанс выжить. — Он включает компьютер и растягивает на экране спутниковую карту промзоны с наложенным слоем схемы подземной крепости. — Они ожидают магов, — говорит он, его пальцы летают по клавиатуре. — У них точно должны быть микроволновые генераторы. Вероятно что-то ещё кроме них. У них были десятилетия на подготовку к магическому штурму. — Это не магия, — говорю я, и другая тень стекает с моих копыт, колеблясь в молчаливом нетерпении. — Это намного древнее. То, о чем они не могут знать. — Хорошо, — кивает Дилан, увеличивая вентиляционную шахту, отмеченную на чертеже. — Потому что их физическая защита крепка, но не идеальна. Силовые линии, серверные, жизнеобеспечение, всё это уязвимо, если ты сможешь запустить внутрь стен что-то, что не поднимет тревогу. Я киваю и слушаю. Я задаю вопросы, чтобы не молчать, но считываю движения курсора немного быстрее чем Дилан. Я не говорю что такой подход будет неудовлетворяющим. Пока нет. Пока, по плану, который исходит из исследованных Диланом схем, я должна стать призраком в их машине, шепотом в их вентиляции. Занозой которая воткнется им под кожу. — Оно тебя меняет, Ро, — говорит Дилан, наконец-то отведя взгляд от экрана, чтобы встретиться глазами со мной. Его голос надломлен печалью. — Знаю, — говорю я, и на мгновение ледяная уверенность Королевы спадает, я просто Роуэн, его подруга. — Но они угрожают нашему городу. Изменение временное. Я уже знаю, куда его выкину, как только закончу. Он кивает. Печаль в его глазах не уходит, но к ней присоединяется знакомая решимость. — Вернёмся к работе. Мы не пойдем одни. — Ещё кое-что, — добавляю я. — Внук старика сказал мне чтобы я была осторожной. Он упоминал название: “Проект Нагльфар.” Руки Дилана застывают над клавиатурой. Нахмурившись, он медленно поворачивается ко мне. — Нагльфар? Мифический корабль из ногтей мертвецов? Довольно… недвусмысленно, тонким намеком это не назовешь. — Он сказал, это дедов последний козырь, — продолжаю я. Что-то, что, он считает единственным шансом человечества выжить. Он боится этого, Дилан. — Погоди, — коротко говорит он Его внимание целиком уходит в экран. Долгое время единственный звук который слышен, это быстрое но тихое клацанье его клавиатуры. Я не успеваю следить за строками текста и кода, так быстро они мелькают и исчезают, но чувствую разочарование от ударов об одну цифровую стену за другой, и тени внутри меня кружатся, прислушиваясь к нему. Минуты тянутся. Я уже готовлюсь спросить, нашел ли он что-нибудь, когда он глядит на меня и кивает, с усталой но ясной улыбкой. — Есть кое-что. Это не прямое попадание, проекта по имени “Нагльфар” нет ни в одной базе, к которой я могу получить доступ. Всё очень тщательно подчищено. Но я нашел призрак. В поврежденном файле грузовой декларации семь лет назад упоминалось название. Описание груза отредактировано, но в метаданных номер отправки, который указывает на отправившую груз фирму-прокладку. Единственный официальный партнер этой фирмы — исследовательская группа, не имеющая ни имущества, ни персонала, только почтовый адрес в Нова Кориа. Он откидывается назад в кресле, запустив руку в волосы. — И всё, на этом след простыл, ничего не докажешь. Единственная связь между ними, и местом где морозят супер-ИИ. — Он поворачивается ко мне, его лицо выглядит бледным в свете монитора. — Я ничего не могу доказать, Ро. Но призрак чего-то настолько хорошо спрятанного сам по себе говорит — там есть, что спрятать. Я закажу несколько сенсоров, но, Ро, попробуй, пожалуйста и, ну ты знаешь, проверь будущее тоже. — он показывает жестом руки, чтобы я не спрашивала, откуда он знает. — Если сможешь. Ты же, вроде бы, наконец-то выросла. Я ненадолго закрываю глаза, собираясь сделать именно это. Мне очень не нравится чем всё кончается, мой дар показывает очень мало хороших исходов, но начинается это захватывающе. Там нет самого Нагльфара, только его тень; но я вижу старика, держащего победу в своих хрупких руках. И всё же, мои тени поддерживают во мне странную уверенность. — Я уже посмотрела, — говорю я,  в моем голосе вновь холодная, колкая уверенность Королевы. — Мы придем к ним, и дадим им бой, которого они заслуживают. Я делаю паузу, подыскивая следующие слова, но он отвечает на мой невысказанный вопрос усталой улыбкой, — Нет, Ро, пожалуйста, не беспокойся: В какой-то момент я посплю. Я возвращаю улыбку. Мы всё ещё друзья. А теперь мне нужно написать ещё одно письмо.