Глава 22: Гамбит Королевы

Тяжёлая стальная дверь стоит приоткрытой, молча приглашая меня. Снаружи мои творения, сейчас молчаливые и неподвижные, охраняют обезоруженных солдат. Сквозь копыта проходит пробирающий до самого нутра гул зловещей машины; ровный пульс смерти. Это и есть Нагльфар? На всякий случай я отдаю конструктам приказ: собрать брошенное оружие и убрать его подальше. Я вижу: это можно сделать, если я об этом заранее объявляю. Динамик трещит хриплым смешком, но не возражает. Я вдыхаю всё тот же резкий запах дезинфектанта и ружейной смазки, и ступаю через порог. Короткий коридор, памятный ещё с первого визита, только без света: освещение пало жертвой моей атаки; когда тени ушли, некому стало соединять провода и восстанавливать питание. Под копытами полированный бетон; вокруг леденящая тишина. Это не крепость — гробница, ждущая последнего обитателя. Улей притих, но я чувствую его напряженное, свернутое змеей ожидание, десятки хищников только и ждут команды… которой не будет. Старик ясно сказал: внутри крепости никаких фокусов, с тенями или без. Поэтому первым моим препятствием становится обесточенный лифт. Я могу своей природной, пегасьей силой создать в схеме ток и вращать двигатель, до тех пор пока не спущусь. Но бомба взорвется раньше, чем я спущусь хотя бы на пару этажей. Не то чтобы старик страдал пунктуальностью Аос Си. Но любое влияние пони под запретом, моё предвидение показывает мне это во всех кровавых деталях. Мои копыта не способны сдвинуть тяжелую дверь аварийной лестницы. Стоя перед лифтом, я отчетливо произношу в темный, застоявшийся, полный тишины воздух с властностью, подобающей Королеве: — Пошли своего человека чтобы открыл дверь, иначе ты негостеприимный и грубый хозяин! Ответа нет, но будущее изменяется, и я понимаю, что меня услышали. Я жду, секунды утекают, в памяти эхом отдается голос Пинки Пай. Спрашивай у своей шляпы, пока можешь! Тогда это казалось шуткой. Но сейчас мне пригодится любая помощь. Я снимаю цилиндр, переворачиваю его отверстием вверх. На вид — по прежнему просто шляпа, но эта шляпа побывала в Эквестрии, её дала мне женщина, которую не смутили и не напугали мои крылья. Я закрываю глаза, поднимаю голову, и изнутри себя, из тихого и темного места за глазным дном, молю о помощи. Когда-то в детстве я спала с плюшевым мишкой, и сейчас очень похоже: мольба об утешении, безопасности, комфорте, или хотя бы их иллюзии. Даже не молитва, а лишь слабая надежда. Ничего в ответ. Но затем я переворачиваю шляпу и из нее выпадает что-то гладкое и сияющее. Это перо, явственно светящееся в темноте, бежевое, в точности как я. Но таких длинных перьев у меня нет и не было никогда, даже сейчас. Оно слабо, но несомненно светится. Я осторожно поднимаю перо, его свет мягко пульсирует у меня в копыте. Это мое перо, понимаю я, но не той пони кто я сейчас. Это перо будущей меня — огромной эквестрийской кобылки, гордой, сильной, пережившей эту крепость, чтобы рассказать всем свою историю. Я покрепче втыкаю его в белую ленточку, которой подвязана моя грива. Протестующий стон металла раздается от двери. Тяжелая дверь поворачивается внутрь, за ней человек — тот, из пулеметного гнезда, со скрюченными артритом руками. На нем нет оружия, только тяжелая связка ключей. Он избегает моего взгляда, только резким кивком указывает — туда, вниз, в темноту лестничного колодца. Я прохожу мимо, вдохнув его ощущение, теперь без примеси гнева или агрессии. Усталый ритм, запах неспелого грейпфрута, пыли, затхлой ткани и горьких лекарств. Человек не хочет умирать в этой бетонной коробке, за идею в которую давно не верит. Он хочет увидеть солнце. Я тихо говорю ему: — Не теряй надежду. Я выиграю эту битву — и для тебя тоже. Шепотки охотно предлагают мне пронзить мрак, дать мне ночное зрение, подобающее настоящему хищнику. Вместо этого я дотягиваюсь до сетчатого кармана сумки и достаю фонарик Дилана. От прикосновения холодного металла к губам и зубам резко накатывает дурнота. Аос Си не любят металл — не только железо, но и сталь тоже — и, как во многом одна из них, я знаю это слишком хорошо. Но я упрямо сжимаю корпус зубами, держась за это чувство как за якорь, и стукаю копытом по обрезиненной кнопке. Сияющий белый луч прорезает тьму колодца, разгоняя по углам размытые тени. «Если вдруг окажешься на земле, тебе понадобится яркий свет», так сказал Дилан. Он, конечно, не эльфийская дева, но сейчас я не то что на земле — я глубоко под землёй, и яркий свет мне точно не помешает. Его подарок напоминает мне о поверхности. Мои копыта на металлической решетке здесь единственный источник звука, их цоканье в замкнутом пространстве отдается резким эхом. От каждого шага по металлу ноги противно дрожат и боль простреливает до позвоночника. Гул в глубине здесь различимей, низкочастотная вибрация, я чувствую её зубами сквозь металлический корпус фонарика. Пролет, потом другой. Облупившуюся B1 на первой бетонной площадке сменяет B2 на следующей. Шепотки в моем уме угрюмо молчат, обиженные ограничением. Они показывают мне сотню способов как я могла бы ускорить этот спуск — отростком Злобы сорвать дверь с петель, лоскутком Пустоты просочиться сквозь пол — но я держу их на коротком поводке. Я могу разнести эту крепость изнутри, и всё же я медленно спускаюсь. Двадцать минут мне осталось, или меньше? Я ускоряю шаг, мои копыта отдаются в тишине барабанной дробью. Внизу — холодный каменный пол, здесь снова резкий флуоресцентный свет — моя атака едва достигла этого места. Увидев свет, я бросаю фонарик назад в сумку с поспешностью, в которой не хочу себе признаваться, и дурнота отступает. Толкаю со стороны лестницы, чуть дёргаюсь от омерзительного касания металла, но преодолеваю чувство, давлю всем телом, и ещё одна тяжелая дверь подается, заранее отпертая. Ступаю сквозь паутину внутренних коридоров, следуя своему предвидению, любой неверный поворот это риск смерти: от вспышки жесткого света или под градом пуль. Охранники уже не слушают своего начальника; они напуганы мной, на взводе, и готовы стрелять, так что я избегаю сторонних путей. Мое видение сжимается в бутылочном горлышке: дальше нет других путей, кроме как представиться, и показать паре испуганных солдат — нет я больше не монстр; вот, я могу держать человеческий фонарик, и даже переживу порез ржавым ножом. Порез, нанесенный дрожащей старческой рукой, причиняет не одну только боль. С капельками крови уходит моя сила, разум затуманивается, мои внутренности скручивает, мышцы сводит. И всё же, это бесконечно лучше чем альтернатива. Я улыбаюсь им. Как подобает Королеве. Несколько дюжин шагов спустя, я позволяю моим теням исцелить рану. Это не должно быть опасно — просто темная линия, не толще моего волоса, старик не увидит. И всё же, я задерживаю дыхание. Я не могу позволить себе даже мгновение отдыха: я продолжаю идти, но после исцеления я хотя бы могу идти. В конце моего пути меня встречает не прокуренный офис нашей первой встречи, а круглая комната с низким потолком. Кольцо темных консолей опоясывает стены, но на их экранах только белый шум или бесконечно повторяющиеся сообщения об ошибках. Холодный, многократно переработанный воздух с легким запахом озона. Посреди, на возвышении, сидит старик. Он как будто стал ещё меньше, ещё более худым, высохшим, умирающим, но от этого не менее смертоносным. Бак с кислородом шипит сбоку в устойчивом ритме, подпевая низкому гудению бомбы. Большие красные цифры на главном экране отсчитывают 00:16:14. Тринадцать. Двенадцать. Двое солдат стоят по бокам от него, справа и слева. Куда младше, чем тот солдат на лестнице, их лица кажутся бледными и вытянутыми в жестком свете. Они держат тяжелые карабины, но пока не целятся. Их фигуры сгорблены, едва не сломлены. Я и без помощи тени чувствую их страх; горький, потный запах, тонкий визг смущения, и мой рой считает этот букет деликатесом. Их ощущение — как истрепанные нити, вибрируют от отчаянного желания оказаться где-нибудь ещё. Его последние телохранители. Или, скорее, его заложники. Старик пока не поднимает глаз, его взгляд прикован к маленькому монитору перед ним. Сухой, дребезжащий смешок слетает с губ, мгновенно сменившись мокрым кашлем. — Вовремя, Посланница, — хрипит он, наконец подняв голову. Его глаза, глубоко утонувшие в черепе, сияют угрюмой победой. — Точность это похвально, даже для монстра. — Он указывает дрожащей, в пятнах от нездоровой печени, рукой на таймер. — Время идет. Тебе пора предоставить отчет. Стой там, монстр, прямо там, где стоишь, и давай закроем наш с тобою контракт, и тебя заодно. Круг свежей, ещё воняющей желтой краски отмечает пол перед возвышением. Когда я ступаю внутрь, высокочастотный писк, на самой границе слышимости, наполняет комнату. Сразу же — тошнотворное покалывание по всему телу, куда сильнее, чем жалкий ручеёк, истекавший из истощенной защиты периметра. Шепотки Улья яростно шипят в моей голове, реагируя на невидимое нападение. Эти излучатели не должны убить — отмечу правда, что их вовсе не следовало бы создавать. Они рассеивают магию пони, и причиняют тяжкое неудобство, но не убивают. Не должны убивать. Но мое предвидение говорит совершенно иное. Согласно ему я буду мертва через несколько минут, даже если я прямо сейчас не чувствую жара. Старик смотрит на меня, в его запавших глазах жестокое любопытство. Излучатели в консолях — его страховка. Моя диверсия вообще не коснулась этого помещения; здешние излучатели наверняка питались от отдельных промышленных конденсаторов — полностью заряженных и поджидавших только меня. Они достаточно сильны чтобы рассеять магию, но, кажется, не настолько сильны, чтобы испечь меня живьем. Однако я вижу: мне не суждено покинуть эту комнату. Как только я закончу свой доклад, моя жизнь утратит для него всякую ценность. А вот моя боль — он хочет, чтобы мне было больно, когда я буду говорить. Он хочет меня сломить. Тень внутри меня кричит, молчаливый хор Злобы требует спустить тени с цепи, дать сорвать излучатели со стен, растерзать хрупкое человеческое тело на его троне. Я запрещаю им это, но тени охотно соглашаются защитить меня от жара, обернув коконом прохладной голодной тьмы. Дану намного древней, чем пони. Человеческие меры против их магии — ничто против чейнджлинга. Я заставляю шепотки молчать. Это приведет к взрыву бомбы. Я — Королева, и я вытерплю. Кроме того, я намереваюсь рано или поздно отречься от Улья, а не принять его. Время темных удовольствий прошло. — Не пытайся покинуть этот круг, жеребёнок, — хрипит он. — Не поможет. Камеры тебя запомнили. Лучи будут следовать за тобой. Я встречаю взгляд старика, моя голова в безопасности от жара — он не хочет сварить мои мозги в голове, даже если бы мог, это я тоже ясно вижу в моём предвидении. Самое главное, что эта поблажка позволяет мне пользоваться предвидением, на котором строятся все мои планы. Мой голос напряжен, это хрип, едва пробивающийся сквозь гул бомбы и вой излучателей, но каждое слово произнесено, без изъятий. — Мой отчет, согласно нашему договору, — начинаю я, с трудом проталкивая слова сквозь сжатые зубы. — Я предприняла добросовестную попытку определить источник Песни. Она имеет не эквестрийское происхождение — я жду пока меня услышат и поймут, вижу неверие в его глазах. — Песнь — это психическое поле, неосознанно создаваемое пони Земли. Это коллективная травматическая реакция пони на после-Волновые войны. На гибель миллионов пони от ваших рук. Жар, пока что ниже болевого порога, нарастает, но пока лишь в предвидении. Волна дурноты накатывает на меня. Солдаты неуютно ерзают. Рука старика сжимает подлокотник до белых костяшек. — Ложь, — шипит он. — Нет, — продолжаю я, дыша коротко и резко. — Это правда, которую вы отказывались видеть. Из нее следует вторая часть моего доклада: необходимые меры для прекращения Песни. — Я делаю судорожный вдох.  — Ты не сможешь выключить крик, старик. Ты только можешь унять боль, вызвавшую его, или же заставить замолчать кричащего. Чтобы прекратить Песнь, надо убрать источник травмы. Вытащить занозу из души нашего мира. Заноза — это вы, Истинные Люди. Высшие власти Эквестрии готовы связаться с вами по дипломатическим каналам и помочь в поиске решения.’ e. Посланница предоставит отчёт о своих открытиях и предпринятых ею действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении. Я смотрю ему прямо в глаза, откровенно провоцируя его. — Я предоставила отчет. Старик смеется, сухим, трескучим звуком переходящим в кашель. — Ты думаешь, я сорок восемь лет ждал мозгоправа? Я хочу тишины. Ты не принесла её мне, как я и подозревал. Теперь же, — очередной приступ сухого кашля сгибает его пополам, — Я добьюсь тишины по-своему. Благодаря предвидению, я знаю что произойдет, уже в тот момент когда он произносит слово «мозгоправ». То, что он задействует сейчас — это нечто большее, чем просто «грязная бомба», которая была лишь локальной угрозой, мелкой местью моему городу. Это отдельное, куда более масштабное «решение», истинный источник всей той колоссальной энергии, которую Дилан заметил пятнадцать минут назад. Нагльфар. Он не стал бы заходить так далеко, будь он хоть немного удовлетворен моим отчетом. Дай я ему тот ответ, который он хотел услышать, возможно, он ограничился бы подрывом одной лишь «грязной бомбы» из чистой злобы. А может, вообще ничего бы не взорвалось... но это, скорее всего, лишь пустые надежды, которые мне увидеть не дано. Мой дар никогда не показывает мне совершенно благополучных исходов, всегда завершая видения на бедах и несчастьях, что поджидают всех и каждого из нас. И прямо сейчас, когда его самообладание окончательно рухнуло, я вижу Нагльфар во всем его ужасающем величии. Одну из семи моих оставшихся секунд я отчаянно жалею о том, что не могу вернуться в прошлое и изменить свои слова. Шесть секунд это на самом деле много, когда за ними следует конец света и нужно отстроить план чтобы избежать его — и когда ты можешь видеть множество будущих одновременно. Память Эш Трейс охотно помогает мне, усиливая наш талант: это её шанс на искупление. Это далеко не бесконечное время. Я нахожу решение, когда остается меньше секунды. Мне нужно будет в последний раз поступить как чейнджлингу — и в ту же секунду перестать быть чейнджлингом. Я должна сказать несомненную правду, искусно добавив к ней несомненную ложь, чтобы люди в комнате поверили мне. Это будет нелегко. Это мой единственный шанс. Старик слишком умен для того, чтобы читать злодейский монолог. Но и я не собираюсь ждать его хода. Это не игра в шахматы; и никогда ею не была. Прежде чем его нога дотягивается до скрытой кнопки, чтобы активировать абсолютное оружие, я отправляю достоверный образ будущего прямо в разум его  охранников и самого старика. Реальность тускнеет, сменившись сотканным мною видением, видение накрывает не только три главных цели но, с падающей интенсивностью, других людей, до которых я могу достать. Они видят, вместе со мной, как невероятно мощный импульс специфических частот, рассчитанный холодным, сверхчеловеческим и абсолютно чуждым всему живому компьютером под Нова Кориа, разбегается от башен, сияющих холодным желтым светом, окутывая Землю до горизонта и дальше. Это Нагльфар, оружие возмездия Истинных Людей. Он был бы пущен в дело сразу же после создания, если бы хоть один из их вожаков, имеющих доступ к активации, хоть сколько-нибудь доверял ИИ, разработавшим его. Как только его запустят, сигнал полетит, усиленный другими машинами Нагльфара на других базах Истинных Людей, включающимися в ответ на основной сигнал. Везде где пройдет волна, магия немедленно рассеется, и пони замрут, искра их разума погаснет в тот же момент, потому что здешние пони никогда не были достаточно крупными чтобы поддерживать собственный разум без магии. Это, пока ещё, правда — о том, что будет. Затем я распадаюсь на миллион частиц, пылающих подаренным Дану серебряно-зеленым огнем, и изгоняю из себя Улей, потому что как чейнджлинг я не могу лгать, но как пегас и королева Дарлингтона, я вынуждена; и я отвергаю свой Улей, и отсылаю его прочь, потому что мне нужно солгать, любой ценой, мне нужно вырваться из нерушимых оков честности; и Улей летит прямо к старику, потому что его ненависть в тысячу раз сильнее чем та, на которую я способна; Я делаю усилие, и хотя клятва всё ещё держит меня, хоть и слабеет с каждой секундой по мере того как тени Улья покидают меня навсегда, клятва запрещает мне лгать в словах и мыслях, но я всего лишь навожу видение; о том как разум всех людей и других млекопитающих тоже стирается, их мозг останавливает свой биоэлектрический танец через секунду после того как их касается голос Нагльфара; это не совсем правда, ледяные компьютеры Нова Кории не собираются уничтожать человечество сразу, эффект лишь повредит высшие функции мозга людей, их способность говорить, чувствовать, общаться, планировать и думать; Но в основе своей это правда, со временем это очистит Землю для разумов иного поколения; я продолжаю плести видение, отклоняясь от точной правды, но прадивое в своей основе; Секунды проходят в молчании, пока они наблюдают убитое человечество, заглядывают в пустые глаза детей, видят как разбиваются машины, потому что в них есть тела водителей, но нет разумов; невредимое с виду безжизненное тело овчарки, которая так дорога охраннику слева, Его зовут Майк Андерсон а её — Луна; тот что справа, Эдвард, видит как оседает его любимая сестра, прямо посреди телефонного разговора с её другом; и я продолжаю и продолжаю это видение; И я слышу разрывающий уши грохот тяжелых карабинов, когда охранники очередями рязряжают их в грудь старика, и отростки теней Улья, окончательно разочарованные во мне, втекают в зияющие раны, заполняя их, поддерживая его разум ещё чуть-чуть, чтобы заражение продолжалось; Мне хватает этого времени, чтобы метнуться к нему и вылить сразу оба оставшихся зелья, спешно откупорив их, прямо ему в глотку, через открытый рот, пока его охрана медленно приходит в себя. В то же время, мой прежний Улей, притянутый гораздо более подходящим хозяином и преданный мной, продолжает впитываться в старика, нуждаясь в новом носителе. Предвидение мутнеет, затуманенное плотной магией. Но мне не нужно предвидение или пояснение чтобы представить, чем Улей может стать, получив такого носителя. Я лелею отчаянную надежду, что два зелья очистят его душу, как Твайлайт Спаркл объяснила мне. Что Улей сгорит в пламени трансформации — если же нет, я только что создала для себя одну проблему. Охранники глядят на окровавленные останки их лидера, карабины дымятся в руках, на лицах опустошающий ужас. Но старик не мертв. Отростки теней, влитые мной в него, поддерживают его растерзанное тело в гротескной пародии на жизнь. Его глаза, широко раскрытые, невидящие, смотрят в потолок, пока два флакона Эквестрийской магии разливаются внутри него. Я вижу, что случится с охранниками через несколько секунд — это уже начало происходить, их кожа краснеет и идет волдырями, рты медленно открываются от неожиданной боли — Я не могу дать им умереть. Я ясно вижу, что оба они хорошие люди. Да даже если нет, не мне судить. Я пытаюсь прыгнуть, но крылья висят мертвым грузом: излучатели разрывают в клочья саму магию, которая должна удерживать меня в воздухе. С хриплым криком чистейшего отчаяния я заставляю мышцы делать то, что больше не под силу магии — я яростно бью крыльями, совершая неуклюжие движения, словно пытаюсь плыть сквозь жидкий бетон. Мне удаётся рвануться вверх; мой полет — это разбалансированное зависание, мучительно тянущее жилы в основании позвоночника. Я поднимаюсь вопреки всем законам физики, на одном лишь чистом упрямстве. Я взмываю ровно настолько, чтобы сбить идеальную наводку излучателей, делаю мощный взмах крыльями и посылаю вперед сфокусированный поток воздуха — миниатюрный шторм, который врезается в обоих солдат Это грубый толчок, не аккуратная эвакуация, я отправляю их кувыркаться по полированному каменному полу к коридору выхода. — Бегите! — приказываю я и они повинуются. С тенями или без, я Королева. Я вновь гляжу на старика. Трансформация начинается с отвратительных подергиваний, намного быстрее чем это было с Эдвардсами. Фиолетовый свет вырывается из ран, но немедленно удушается извивающимися жилами абсолютной черноты. Звук вырывается из глотки старика: он кричит, будто раздираемый на части, в общем-то, так оно и есть. Шепотки улья больше не в моей голове; они в комнате, хор, шипящий из его агонизирующего тела на возвышении, звук чистой злобы. Это война за его душу в самом процессе создания души. Зелье борется за то, чтобы созидать, чтобы слепить ему гармоничную новую форму, а Улей старается осквернить, исказить, поглотить. Плоть раздувается и лопается, копыто, покрытое блестящим черным кератином вырывается из рукава его рубашки, высыхает и трескается с ужасающей скоростью, из трещин сочатся тени. Рог, зазубренный и красный,с мокрым хрустом пробивается из черепа, но он треснут, деформирован, и сочится той же маслянистой тьмой. На бедре кожа вздувается пузырями и лопается, открывая Метку: выжженный символ разбитой шестерни, сочащейся тенями. Я гляжу, парализованная этим отвратительным и завораживающим зрелищем. Улей, мой Улей нашел другого, лучшего носителя. Улей теперь насыщается им — целой жизнью прожитой в ненависти, десятилетиями его злобы. Вопли старика становятся мокрым, задушенным хрипом, когда его человеческие легкие растворяются, но шепотки становятся только громче, триумфальный гимн новому королю, коронуемогу в агонии. Таймер на стене показывает 00:11:42. Зрелище ужасно, но бомба — вот реальная угроза. Мне нужно двигаться. Жар микроволновых излучателей теперь чувствуется, уже не просто предупреждением из моего будущего. Мир плывет по краям, но я удерживаю взгляд на консоли перед человеком, который сейчас умирает и перерождается. Я хромаю на возвышение, когда существо в кресле скручивает последняя жестокая судорога. Голова склоняется набок, его глаза, светящиеся красным, фиксируются на мне. Шепотки замолкают. Целый удар сердца в комнате только гул бомбы и этот взгляд. Предупрежденная предвидением, я уклоняюсь влево, прежде чем его рог выстреливает в меня потоком кипящей тьмы; вместо меня он пробивает дисплей консоли. Я существую сразу в дюжинах будущих, которые стремятся обрушиться на меня и стать моим настоящим, и в слишком многих из них я умираю. Бесформенное существо на возвышении испускает захлебывающийся бульканием вопль: одновременно предсмертный хрип и вопль рождения. Оно падает вперед и волна некротической энергии, цвета глубокой раны, вновь слетает с его искореженного рога, нацеленная в меня. Я отклоняюсь, вовсе не грациозно; просто бросив себя в сторону. Жестко приземляюсь на холодный каменный пол, больно поранив плечо. Вспышка черной энергии минует меня и попадает в консоли за местом где я стояла, превратив их в комок испускающего горящие искры пластика и металла. Существо на возвышении вопит снова, его рог собирает очередной заряд черной энергии. Излучатели воют, отслеживая мои движения и жар возвращается. Это более срочная угроза; я не могу уклоняться вечно. Я снова взмахиваю крыльями, на этот раз не на солдат, но на саму комнату. С криком боли и ярости и бросаю себя в воздух по спирали. Циклон разлетается в стороны, срывает панели с консолей, наполнив воздух искрами. Спрятанные излучатели, теперь видимые, срывает с креплений силой бури. Они искрят и гаснут, давящий жар моментально исчезает. Я забираюсь обратно на возвышение, копыта скользят по окровавленному камню. Нахожу контрольную панель, игнорирую разбитый главный экран, сосредоточившись на цифровой клавиатуре. Мое предвидение, питаемое отчаянием и полной, впервые использованной на полную мощь силой Эш Трейс, расходится широким спектром. Прожив дюжину собственных мучительных смертей, я обнаруживаю шестизначный код, и фокусирую свое видение на повторяющихся узорах и цифрах вида день-год-месяц. Я не веду счета, но почти уверена что угадываю 120461 ещё до третьей сотни моих несбывшихся трупов. Низкий гул энергии не стихает: Нагльфар всё ещё наготове, но красные цифры на таймере замирают на 00:09:03 прежде чем мигнуть, сменившись постоянным, успокаивающим зеленым. Я остаюсь в комнате, пронзенной по крайней мере четырьмя зелеными лучами, каждый из которых едва не срезает мою шерсть, и я очень сильно не одна. Я оборачиваюсь к существу, чье превращение завершено. Он стоит передо мной, больше не бесформенная масса, твердое, определенное в своих очертаниях существо. В форме пони, со светло-серой шерстью, рог — перекрученый обломок красного камня, глаза горят рубиново-красным. Шепотки Улья в комнате не слышны, видимо, теперь они шепчут внутри монстра. Он глядит на меня и в этом взгляде я не вижу ни следа старика, только внутреннее осознание, что да, когда-то был такой. Его сияние ярче чем у любого эквестрийца, которого я когда-либо видела, кроме разве что Пинки Пай, Твайлайт Спаркл и возможно, Флаттершай. Но он больше не стреляет в меня. Это сюрприз. Я не могу бежать, он реактивирует или грязную бомбу, или «Нагльфар». Просто на всякий случай, я отправляю ледяное лезвие начисто срезать провод с напольной кнопки. Это не внушает мне оптимизма — я хорошо помню, на что способны тени. Я стою начеку, вглядываясь в тени и ожидая что они вот-вот пошевелятся. И не вижу этого. Только серый единорог смотрит на меня, молча, ничего не говоря. Что ж, значит сейчас мне предстоит всего лишь победить тень древнего бога, и надежда моя только на двойную дозу Эквестрии, что я влила в глотку старику, рассчитывая, что в нём осталось хоть что-то хорошее.