Глава 24: Тени в проводах

По пути к выходу — Твайлайт щадит мою психику, срезав замок своим роголучом — меня сопровождают Флаттершай и Пинки Пай. Им не нужно ничего напоминать или объяснять. Флаттершай приглушает своё сияние настолько, что не светится вовсе. Пинки Пай же заходит ещё дальше. Мой мозг отказывается понимать то что я вижу, как-то иначе, чем отрицательное сияние — молчащую, ледяную пустоту бледно-розового силуэта. Я отваживаюсь спросить её об этом. — Пинки, ты буквально говорила мне что совсем не можешь приближаться к людям, и Твайлайт это подтвердила. Она назвала тебя одной из ярчайших… Она прикрывает мне рот копытом, и я внезапно обнаруживаю что разучилась говорить.  — Ты уверена что это сказала именно я, юная Эш?  — шепчет Пинки, я слабо мотаю головой, и меня отпускают. Я прошу Твайлайт отправить весточку Дилану и Хэйзу, чтобы они хотя бы знали, что я жива и победила. Она надевает на мою шею маленький медальон на случай любой неожиданности — так понимаю, с ним мы будем ясно слышать друг друга. Мы обходим бесконечные коридоры, освещенные флуоресцентными лампочками или вовсе темные. Проходим сквозь склады, бараки с рядами коек, столовые, вторичные серверные и арсеналы, большинство помещений заброшено. Бараки — памятник отчаянной веры. На стенах возле коек грубо нацарапаны символы — здесь смешались христианские кресты, нордические руны, и собственная угловатая эмблема Истинных Людей. На доски информации приколоты заламинированные листы с молитвами, призывающими яростного Бога «изгнать нечистых» и «вернуть подлинный Эдем». В главном обеденном зале целая стена занята большим, вручную нарисованным муралом, на нем ангел с пылающим мечом изгоняет четвероногие тени из сияющего города. Каким бы грубым ни был рисунок, за ним чувствуется настоящая убежденность и я держусь подальше от этих символов. Перо в моей гриве вызывающе блестит. Время от времени нас ненадолго останавливают двери, но от прикосновения копыта Пинки Пай они мгновенно сгнивают, осыпаются ржавчиной, или просто растворяются с коротким статическом шуршанием не-пространства. За одной такой из таких дверей мы обнаруживаем комнату скорби — но не о человеке. Стены её покрыты обрамленными в рамки, скрупулезно нарисованными изображениями техники — чертежами, равно как и художественными представлениями. Я вижу изящный космический корабль, созданный для межзвездных путешествий, на его схеме прорисованы термоядерные двигатели и криогенные капсулы. Рядом с ним — потрясающе детальная картина терраформирования Марса, на ней красные пустыни уступают голубым океанам рядом с россыпью городов под куполами. Здесь же — системы управления погодой, подводные поселения, технологии которые должны были исцелить ту самую планету, которую они отравляли. Ни одна из них так и не воплотилась в реальность — это только нанесенные на поверхности мечты о технике, до понимания которой люди не дошли, не то что до её воплощения. Под всем этим, на совершенно черной табличке, выгравировано серебряными буквами, как эпитафия: «БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ОНИ УКРАЛИ». Я стою там и единственный звук — это тихое гудение аварийных ламп. Я ощущаю в этой комнате искреннюю печаль, боль несбывшихся судеб. Их вело нечто большее, не только слепая ненависть; эти люди в самом деле полагали что достигли бы звезд, если бы их, как им казалось, не утянули обратно в грязь существа из мира фантазий. И эта прекрасная, возвышенная мечта о том, чего человечество могло бы достичь, стала для них клеткой, ловушкой, попав в которую они и стали тем, чем стали. Красивой ложью, которая прикрывала неприглядную правду их деяний. Я лгала, сбивала с толку, ломала дух их храбрых воинов наведенными ужасами. Я тоже уже больше не герой. В определенном смысле, мы все монстры, но я, хотя бы, не лгу себе на этот счет. При всех размерах этого комплекса, который когда-то явно вмещал сотни людей, может быть даже тысячу, мы редко обнаруживаем людей; старых, хрупких, готовых сдаться на месте. Некоторые из них обожжены магией; один раз мы вынуждены остановиться и позволить Пинки Пай остаться с обитателем крепости наедине, отослав нас подальше назад по коридору. У меня есть обоснованное предположение, что там происходит. Но я не спрашиваю, чтобы не знать наверняка. Сейчас я избегаю думать или чувствовать об этом. Она говорит мне, что его звали Ной. Я не заговариваю с этими людьми. Только подхожу к ним и обнимаю их. Теперь для меня это так же легко, как увидеть — мост или дверь, которая всегда была здесь. Мне не нужно ничего выстраивать или прилагать какие-то усилия. Я ощущаю в них годы гнева, постоянного, медленно перемалывающего их шума Песни, горькой верности безнадежному делу; и теперь я открываю в них дверь. Маленький спящий осколок сути чейнджлинга внутри них, только что разбуженный и остро  чувствующий всё, видит выход. Он выплывает из людей наружу струйкой серого дыма, крошечная частица тени Дану в их крови покидает их, и пополняет мой почти опустевший улей. Их слишком мало чтобы серьезно наполнить его; если мой прежний улей был подобен сотням клыков и когтей, то эти частички сравнимы с чешуйками сухой кожи или клочками волос. И всё же, их извлечение дает людям долгожданную тишину; я вижу это по их старым лицам, по тому, как с облегчением опадают их плечи. Во мне закипает тихий гнев: Дану могла бы вылечить всех обитателей крепости, вообще без усилий, если бы только захотела. Мы продвигаемся наверх, этаж за этажом, через спартанскую обстановку из холодного камня и голого металла, место, где комфортом систематически жертвовали ради функциональности. На минус-первом этаже, на шесть или около того уровней выше мертвого Нагльфара, мы обнаруживаем тюрьму. Только одна камера занята: ее единственный обитатель сидит на краю узкой койки, подперев голову руками. Он поднимает глаза, когда Пинки Пай растворяет дверь камеры, зрачки расширяются от ужаса и облегчения. Затем замечает меня, встает и неуверенно подходит ближе. — Всё кончено, — говорю я мягко, — мне жаль — и это не совсем ложь, — но твой дедушка нас покинул. Коротко обняв, я забираю частичку тени из него тоже. Дэвид смотрит на меня, затем на Флаттершай, которая стоит рядом жёлтым пятном тихой заботы. — Он мёртв? — спрашивает Дэвид. Я радуюсь , что смогла помочь и ему тоже. — Нет, но отправился в другое место, — говорю я, не объясняя. — туда, где больше никому не навредит. Прежде чем Дэвид успевает задать второй вопрос, пронзительный звук сирены раздается в крепости, её вопль разрывает уши, отражается от бетонных стен. Мигают аварийные лампы, заливая коридор кроваво-красным светом. — Что это? — испуганным шепотом спрашивает Флаттершай. Новый голос: женский, искаженный помехами, полный отчаянной ярости, раздается по громкой связи. — Монстр! — кричит она, её голос заметно дрожит. — думаешь, ты победила? Пришла сюда, уничтожила нашего лидера, украла души моих товарищей… я не дам тебе забрать нас всех! Чистая смерть, лучше чем быть твоей марионеткой! У тебя десять минут, чтобы освободить их  из-под власти своего заклятия, или я сама добьюсь той самой тишины что нам была обещана! Я рассылаю свои тени вдоль проводов, сама прохожу по нескольким веткам будущего, нахожу источник и бегу к нему. Мы находим её во втором центре управления на нулевом уровне: дверь забаррикадирована изнутри. Через бронированное окно мы видим её: хрупкую, сухую женщину с глубоко запавшими глазами. Она сидит перед консолью, рука зависла над большой красной кнопкой активации Дарлингтонской грязной бомбы. — Назад! — кричит она, увидев нас сквозь окно. — Я не боюсь умереть за всех нас! За человечество! Мои частички  — это не оружие. Флаттершай выступает вперед, и то же делает и Дэвид, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Оливия, послушай, — говорит он, его голос ровный, несмотря на мигающие красные огни. — Ты знаешь меня, я знаю тебя. Ты писала лучшие песни в крепости. Ты присматривала за мной, когда умерла мама, помнишь? Сумасшедший взгляд Оливии на мгновение задерживается на нём. — Не приближайся к ней, сынок! Она высосет тебя тоже! — Она этого не сделает — настаивает Дэвид, делая ещё один медленный шаг. — Она уберет шум. Клянусь, для меня он исчез, Оливия. Впервые в моей жизни, шум — исчез. Она не отнимает ничего. Она забирает только боль. Ту, что старик использовал чтобы превратить нас в… это. Оливия глядит на него, затем переводит взгляд с серьезного лица Дэвида на моё. Я гляжу в ответ, чувствуя себя такой же опустошенной, как она. Из её взгляда медленно уходит ярость, в нем остается усталость человека, утратившего цель. Её рука, дрожащая, перекрученная артритом, медленно опускается, оставив кнопку в покое. С легким шипением бронированный замок на двери распадается облачком серой пыли под копытом Пинки Пай. Баррикада из металлических шкафов саморазбирается, её части аккуратно встают к стене. Вечеринка окончена, пора прибраться. Флаттершай первой заходит внутрь, её мягкое присутствие ярко контрастирует с мигающими аварийными лампами. Она не глядит на консоль и на красную кнопку — и тихо, незаметно эти объекты теряют свою важность, ускользают из ума. — Тебе не нужно больше бояться, — говорит Флаттершай, ее шепот, слышен сквозь вопли сирены. — Битва окончена. Отдохни. Пинки Пай подходит к решетке громкоговорителя в коридоре, и крик сирены тонет в тишине. Мигающие красные огни гаснут, остается ровное зеленое свечение аварийных полосок. Оливия глядит на нее, затем её глаза метаются к Дэвиду, который коротко, утвердительно кивает. Вновь на меня, её глаза ищут в моих обман, крючок под наживкой. — Ты разрешаешь помочь тебе? — спрашиваю я, пытаясь говорить как Флаттершай. — Разрешаешь убрать боль? На долгий момент, единственным звуком остается неровное дыхание Оливии. Затем, с содроганием, которое кажется, ломает её хрупкое тело, она делает единственный усталый кивок. Я делаю шаг вперед, кладу копыто на её руку, и мгновение спустя ещё одна частичка сливается с молчаливой темнотой внутри моей души. И мы продолжаем собирать. Мы ещё даже не заканчиваем с крепостью — монотонный, изматывающий обход который никак не получится быстро закончить, а я уже так устала — когда Твайлайт просит меня вернуться в главный офис Митча и ждать там. — Зачем? — спрашиваю я, слишком усталая чтобы удивляться. — Роуэн, я сейчас возглавляю два тайных общества, и в прошлом возглавляла ещё несколько. Одной лишь потери Нагльфара недостаточно, чтобы другие ячейки просто взяли и сложили оружие. Дай знать если произойдет что угодно, и… посмотри в будущее насчет конца света, или большого бедствия. Просто на всякий случай. Мы возвращаемся в офис старика, как будто идём по гулкому, отдающему эхом кладбищу. В комнате холодно, запах стылого сигаретного дыма и последних судорожных вздохов всё ещё висит в воздухе: призрак, который отказывается изгоняться. В комнате беспорядок: бумаги раскиданы, стул перевернут. Но металлический стол и большое, царственное кресло в порядке. Темнота во мне улыбается символическому завоеванию, когда я обхожу стол и усаживаюсь в кресло. Оно слишком большое для меня, потертый дермантин холодит шерсть, хозяин уже никогда не сядет в него снова. С этой выгодной позиции, я, королева, оглядываю заброшенное королевство. Тени внутри меня свернулись в молчании, излучают холодную гордость. Пинки Пай начеку. Она молча стоит на страже у двери, тускло-розовым плоским силуэтом выделяясь на фоне грязной стены, взгляд прикован к коридору снаружи. Флаттершай находит на пыльном канцелярском шкафу маленькое засохшее растение в горшке. Я смотрю как она касанием копыта и шепотом уговаривает одиночный, бледно-зеленый побег выбраться из сухой почвы. Она возвращает жизнь — в место чьим назначением была её противоположность. Мы ждем. Крепость молчит вокруг нас, затаив дыхание. Адреналин уходит, оставляя за собой пробирающую до костей усталость. Мое предвидение не даёт намеков, остается только тихо, неподвижно ждать. Я задремываю. Проваливаюсь в сон на пару часов, вижу неуютные, сумбурные сны, в которых заново переживаю сегодняшние кошмары и битвы. Монитор на мертвой консоли мигает, залив комнату болезненным зеленым светом. С гудением включается и статику на экране сменяет канал защищенной видеосвязи. Три человеческих лица появляются в отдельных окнах. Мужчина постарше, с военной стрижкой и холодными глазами; женщина, в лабораторном халате, выцветшие голубые глаза за очками в тонкой оправе, глядит на меня не моргая, с профессиональным любопытством. И мужчина помладше, который пытается, не слишком успешно, спрятать свой страх за гневом. Мне не нужно вызывать Твайлайт, но всё же я стукаю по медальону копытом. — Итак, — говорит он, из-за искажений связи голос лишен эмоций, — Дарлингтонская ячейка потеряна. Ведьма, ответственная за это, сидит в офисе нашего павшего товарища. — Анализ позднейших данных не позволяет сделать окончательный вывод, — заявляет женщина в лабораторном халате таким же стерильным голосом. — энергетические сигнатуры, записанные во время события, не соответствуют ни одной из известных форм магии пони. Мы классифицируем это как эзотерическое событие класса один. — В голосе молодого человека дрожит юная, свежая ярость. — Это — мерзость! Чудовище, надевшее маску пони! Митч был прав. Нужно было активировать Нагльфар годы назад! Они говорят так, будто меня тут нет, я образец под микроскопом. Частички теней в моей душе кружатся с тихим раздраженным шипением. — Моё имя — Роуэн Эшворт, — говорю я, и мой голос усиливается акустикой комнаты. Лица на экране обращают взгляды ко мне. — И я не ведьма. Я рождена на Земле и я защищаю свой народ. Я наклоняюсь вперед, поставив копыта на стол. Мне не нужно кричать. Я выпускаю свои частички в сеть. Они разбегаются по открытым видеоканалам как чернила в воде, безмолвной и невидимой волной разбегаясь по тайным линиям их защищенной сети. Глаза военного расширяются. Профессиональная маска ученого трескается, сменившись тревогой. Фанатик отшатывается, как будто его ударили. Они не могут увидеть тени, но могут почувствовать их —холодное прикосновение на задворках разума, их шепот в статическом шуме. Я не показываю им кошмаров, вместо этого — правду. Они чувствуют тень ужаса, внушенного моей призрачной армией. Тишину, которая последовала за ней. Спокойное чувство внезапно ушедшей боли. Они чувствуют — вместе со мной — разгорающуюся надежду Дэвида, усталую сдачу Оливии. Тихую благодарность старого охранника который открывал мне дверь. Связь длится меньше минуты, но за это время, я даю им почувствовать одновременно и боль, и облегчение, которое приходит, когда боль ушла. Когда я отзываю свои частички назад, три человеческие лица бледны, их уверенность дает трещину. — Песнь — это не оружие, — говорю я, тихо, но уверенно. — Это рана. Клетка, созданная вами же. Пятьдесят лет вы пинаете собаку и потом жалуетесь на лай. Митч Марченкофф ушел, но вы не обязаны наследовать бремя его ненависти. Я встаю, борясь с собственным острым желанием отступить. Я не имею права снова становиться слабой, не сейчас. — Это не объявление войны, это ультиматум. Я предлагаю вам исцеление. Я предлагаю убрать шум. Я предлагаю тишину, которой вы жаждете. Все что вам придется сделать это сложить оружие. Распустить свои ячейки и жить в мире. Я наклоняюсь к дисплею, встречая их взгляд. — Откажетесь, и выберете остаться в своей клетке. Позволите занозе воспаляться дальше. Хочу я этого или нет, но теперь я — хранительница Земли. Я не позволю этого. Если вы воспользуетесь связью, любой связью которая может привести ко мне, я подключусь и я приду за вами, с кошмаром… или с тишиной. Электричество, компьютерная сеть, телефонная линия — любая линия, любая сеть; я просочусь сквозь нее. И я не остановлюсь, пока каждый из вас не будет избавлен от шума, одним способом или другим, добровольно или нет. Выбор за вами, но если вы откажетесь, однажды ваш телефон позвонит и я вползу в ваше ухо чтобы исцелить вас. Или убить. Я не хочу пересекать эту черту, но я сделаю это, если вы меня вынудите. Я уже монстр, это вы хорошо подметили. Я дотягиваюсь копытом и нажимаю кнопку питания на моноблоке. Экран темнеет, оставив меня с молчаливой компанией друзей. Пинки медленно кивает, ровно один раз. — Неплохо для первого декрета, Ваше Величество, — говорит она, её голос всё такой же ровный. Флаттершай смотрит на растение в горшке, уже с толстыми, здоровыми листьями. — Для них ещё есть надежда — шепчет она. Я гляжу на свое отражение в темном экране. Пони глядящая на меня в ответ, — маленькая, уставшая, покрытая пылью, но в её зеленых глазах сияет стойкость  Королевы, которая только что сделала очередной ход в игре за душу мира. Вскоре я засыпаю, потому что мое тело отчаянно нуждается в этом, и мой разум не может вечно держаться под непрерывным давлением, охраняемая моими Эквестрийскими друзьями. Тем временем, тень моей воли расползается по интернет-кабелям; частички знают теперь, что искать, и они продолжают искать, и каждый новый обнаруженный потомок чейнджлинга добавляет ещё одну частичку к медленному, незримому потоку, к моей тени в сети. Нет никакого правила или договора, обязывающего меня ждать их ответа. Для теней нет ограничения по расстоянию, нет границ государств, усталости, необходимости концентрировать внимание, я не делаю ничего, только делегирую и направляю, частички полностью послушны моей воле; и на Земле для меня нет недосягаемого. При этом я обнаруживаю семена злобы, посаженные другими ячейками Истинных Людей, и выпалываю их, стараюсь не оставить ничего, или хотя бы оборвать все связи которые могут вести к ним. Даже тратя на это свое внимание и время, я продолжаю непрерывно расширять свое влияние сквозь сеть. С любопытством я пытаюсь дотянуться до Нова Кориа но обнаруживаю что замороженное ядро города тщательно изолировано физически, и пока отступаю. Первое что я чувствую по пробуждению, это тупая боль в бедре, ощущение одновременно новое и глубоко знакомое. Я шевелюсь, усталость такая будто кости залиты свинцом. Открыв глаза, я вижу Флаттершай, которая ставит полностью выросшую драцену на стол, напевая легкую мелодию и поливает её из бутылки. Мечеобразные листья теперь полностью зеленые, с ярко выраженным желтым краем, и Флаттершай улыбается ей. Тихая Пинки Пай неподвижно, молча стоит у двери; но она тоже улыбается. Именно мне, как будто у нее для меня приятный сюрприз, и я должна угадать, какой. Я с усилием встаю, мои суставы протестуют, и изгибаюсь, чтобы взглянуть на свое бедро. Там, на бежевой шерстке, видна моя Метка. Стрекоза, с крыльями из серебряной паутины, парит в небе цвета глубокого индиго, усыпанном мелкими звездами, на фоне багровой луны. Под ней одинокая, элегантная черная линия очерчивает холм, с едва намеченным силуэтом города на нем, и дерево рябины, гроздья её маленьких ягод того же цвета, что моя грива. Что же. Видимо, я Королева навсегда. Это понимание приходит вместе с твердой решимостью. Мягкая музыкальная тона медальона на шее нарушает тишину момента. Голос Твайлайт Спаркл, чистый и резкий, говорит прямо в моей голове. — Роуэн, слушай. Другие ячейки молчат. Твой ультиматум оказал на них влияние, возможно, не совсем то, которого ты ждала. Они напуганы и растеряны. Пони и люди Кози Глоу наблюдают на местах. Несколько групп дезертировало. На данный момент, угроза по большей части сдержана. Мы должны помочь на другой стороне Земного шара, прежде чем Мельбурн станет мёртвым городом. Ты хотела поговорить с Принцессами. Мы можем отправить тебя в Эквестрию, предположу, что ты согласна остаться там на день или два. Что скажешь? — Да, — говорю я тихо. — конечно. С-спасибо, Твайлайт. — Мы подберем тебя через минуту. Не беспокойся, тут теперь можно ходить свободно. На данный момент в крепости не осталось ни единого человека. Подождите. Я моргаю. Или она слишком наивна, или говорит буквально, или этого не может быть. Все предположения мои собственные. Я киваю, затем спешно добавляю — Да, я буду ждать. Я слышу её смешок, и соединение, которое я теперь умею чувствовать самой природой новой себя, разрывается. d. Обнаружив источник, Посланница предпримет все необходимые действия, наилучшим возможным образом применяя свои возможности и способности, для прекращения функционирования источника навсегда.  Ух, это… Договор Посланницы исполнен. …здорово, наверное. Минута означает, что у меня есть время вдумчиво съесть яблоко, оставленное мне на столе. Оно божественно на вкус — как мед, теплая ночь, любовь и ясность жизни впереди. Полная ясность, которую я теперь начинаю чувствовать: начиная с того, что именно я попрошу у эквестрийских принцесс.