***

— Мне тяжело дышать, — хрипит он. — Я не могу дышать. Я не знаю, чем ему помочь, и просто молча наблюдаю за тем, как он умирает. Мой самый любимый и ненавистный человек. Я ждала его на протяжении веков, лелеяла мысль, — он придёт ко мне, мы заживем счастливой жизнью. Но теперь я сижу рядом с ним, а мужчина моей мечты — моя судьба? — умирает, и сделать ничего невозможно. Я не хочу его спасать и звать на помощь врачей. В глубине души скребется огонёк сомнения — а вдруг?.. Грубый кашель обрывает любые всполохи сожаления, и я лишь сильнее стискиваю его ладони в своих. — Ты должен был сказать мне раньше, — на моем лице маска безразличия. Он знает, что на самом деле мне больнее, чем ему, поэтому отчаянно качает головой. — Я не могу тебе помочь, и ты знаешь, почему. Из его горла вырывается хрип. Ещё час назад я попросила медсестру отключить его от аппарата, пока он был без сознания. Она смотрела на меня удивлённо и с недоверием: рассудок повредился иль задумала чего? Я улыбнулась и протянула ей золотой браслет — его единственный подарок, ставший для меня и него роковым. — Не беспокойтесь, моему мужу лучше. Мне ли не знать, — щебечу я, поднимая рукава белой в голубую полоску рубашки — родственная метка сияет истинным золотом на моем запястье уже двести лет — имя, выстраданное долгими ночами, и бесконечная цифра рядом — витиеватая 246. Мне не больно, уверяю я себя, склоняясь над хрипящим человеком. Мои губы такие же, как двести сорок шесть лет назад — мягкие, податливые, с привкусом клубники и шоколада. Я целую его в лоб робко и по-детски, как целовала в нашу первую встречу, когда он узнал меня из тысячи таких же опоздавших, окликнул и притянул к себе. Я помню его нежные касания и радостный смех — его молодое лицо и яркий свет карих глаз взбудоражил меня, не на шутку испугав. Он не оттолкнул, не стал ждать и просто принял свою судьбу, прижав к себе и не оставляя мне выбора. И я его поцеловала. Подумать только, это было сорок шесть лет назад, а я помню каждое мгновение, проведённое с ним. Каждый взгляд, каждое встреченное вместе утро, романтические вечера и ночи, полные страсти, каждую слезу, каждую ссору и примирение. Мы были одним целым, пока судьба не дала мне грубую пощёчину. Это не твоё. Мама говорила мне, что иногда так случается, и имя на руках не становится чем-то особенно важным. Я знаю, что она меня просто успокаивала: у них с отцом всегда были прекрасные чувства, была связь, они были друг другу судьбой, но их дочь — непутевая, сбившаяся с пути, оказалась полным провалом. На моем запястье не было ничьего имени, не было его имени, только цифры, меняющиеся каждый год, ведущие свой размеренный путь. Они любили меня: оберегали от косых взглядов, защищали перед неудовлетворенной бабушкой и много окружали заботой, так и не воплотив в жизнь самую главную свою мечту — большая семья: куча детей и внуков, — ничего из этого я им дать не смогла. Я наблюдала, как чахнет отец и со временем стареет мать. Я много плакала, обнимая их в последний раз — все такая же молодая и наивная, думающая, что в скором будущем, пусть и без родителей, родная душа найдёт меня в этом просторном и бесконечном мире. Цифры на моем запястье отсчитали семьдесят пять, когда глаза отца закрылись навсегда, а мать испустила свой последний вздох. Он опять хрипит, пока я поправляю его чёлку, убираю седые прядки с его лица. Он смотрит на меня своими большими выцветшими глазами, а я продолжаю гладить его по макушке, как делала это, когда ему было грустно. — Не грусти, — шепчу я, прикасаясь губами к его виску, — скоро, ты окажешься в лучшем месте. Я вижу в его глазах ужас, — такой трусишка. Я улыбаюсь ему и тяжело вздыхаю. Как так сложилось, что он умирает? Я перестала стареть на двадцатой цифре. Я оставалась все такой же красивой и нежной, только рукава моих платьев и кофт покрывали мои запястья и в холод, и в жару. Меня не любили, меня боялись и сторонились как прокаженную. Я не обращала внимания, моя вера, подаренная родителям, была топливом для меня, и я жила, лелея надежду в лучшее. Лучшее случилось на закате дня двухсотого года. Я уныло брела вдоль каменной набережной. Впереди меня шумели молодые люди — выпускники школ. Их было много, и все они — мои фактические одногодки. Я улыбнулась одному мальчишке: растрепанные каштановые волосы, карие глаза и запястья открытые, с надписью на них: Элизабет Моё сердце пропустило удар. Он замер, глядя на меня, — закрытую, замершую неловко в стороне от взъерошенной толпы. И направился прямиком ко мне, безнадёжно глупой, ничему не научившейся девушке с браслетами на запястьях. Там ничего нет, чуть не охнула я, когда он взял мои руки в свои, отодвинув узкую ткань и бижутерию. Красивая надпись «Ричард», красовалась там со сто восемь десятой цифры, но я постоянно об этом забывала, а тогда просто перестала дышать. — Что ж, — хмыкнул он, присев на корточки передо мной, — здравствуй, Элизабет. Мои кончики ушей предательски покраснели, шея покрылась пятнами, и я выдернула руки из его ладоней, прижимая их к горящим щекам. О боже, думала я и кричала внутри от странного чувства. Мы нашли друг друга. После стольких дней, после долгой разлуки в двести лет, я наконец обрела свое счастье, но цифры продолжали плети нити другой судьбы. Моей судьбы, игнорируемой мной. Они бежали вперёд, я же старалась их не замечать и скрывать: клеила пластыри и мазала косметикой по ярким числам тайком от него. Не смотри, бурчала я, когда он со смехом приставал ко мне, целуя разгоряченные запястья. Я отшучивалась, а он меня любил. Всё было хорошо, пока я не заметила в его волосах седой волос на двести тридцать девятой цифре. Осознание тревоги бросило меня в жар: дурной, больной, — он спрятал меня в своих объятиях как в первый раз, и я заплакала. — Он стареет, — мысли роем кружили в голове, стоило мне посмотреть на себя в зеркало, — а ты нет. Моё ненавистное мне лицо не приобретало морщин, не было новых родинок или веснушек. Моё тело оставалось таким же молодым и прекрасным, кожа упругой и свежей, голос не хрипел и звучал звонко. Всё оставалось неизменным, кроме одного — моей надежды больше не было, она медленно умирала. Так не может быть! Это неправда! Это ложь! Кричали мы с ним наперебой и кружились в танце под луной. Нашу комнату заливал ночной бледный свет, я смотрела в его прекрасные карие глаза и думала, что, если он не моя судьба, я все равно уйду за ним. — Ты — не моя Элизабет, а я — не твой Ричард. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Мои крылья, моя душа мне соврала? Я плакала и билась павшей птицей в его руках, но он больше не обнимал меня, лишь глаза его покрасневшие и дрожащий голос подтверждали правдивость его слов. Это немыслимо, шептала я, пытаясь заглянуть глубже. Счёт упрямо продолжался, двести сорок пять — гласило число. Он стянул с меня кофту и шершавыми пальцами обвел три злосчастные цифры по контуру. — Счёт никогда не останавливался, ты всегда знала правду. Он ушёл, оставив меня одну, с разрывающимся сердцем, с растерзанными чувствами. Это была ошибка, как сломанные часы; так, как бывает, что человек рождается без имени. Моя родная душа не может предать. Но она не была родной, и я правда это знала. — Ты не увидишь её, — с притворным сочувствием рассказываю я. — Она умерла на прошлой неделе. Говорят, она так стонала от боли, что было куда проще её убить, чем дать ей умереть самой. Ты плачешь, а во мне бушует восторг! Я должна сделать тебе больно, больнее, чем ты можешь вынести. Ты задыхаешься, а я радуюсь, как нашей первой встрече. Мне вдруг становится спокойнее на душе, и я поднимаюсь. — Нет, ты… — ты задыхаешься, дурачок, разве не понимаешь? Я поворачиваюсь к тебе спиной, мне надоело изображать из себя великомученицу — посмотрите на неё, её родственная душа умирает, а она даже не постарела! — Я обманул тебя… Твой голос такой тихий, но я слышу и злобно усмехаюсь. Обманул? Как будто я этого не знала. Я обманывала себя на протяжении двухсот лет, что моя судьба будет ко мне благосклонна, куда же боле? — Я знаю, ты уже говорил об этом. — Я соврал! Отчаяние в голосе граничит с безумием. Я останавливаюсь у дверей, вновь смотрю на него, тяжело дышащего, в ожидании. — Я изменил тебе в тот день, что мы встретились. Я твой Ричард, а ты… — Нет! — моё сознание трескается по швам. Я не верю! Моя душа, моя родная, моя горячо любимая, самая лучшая, не должна говорить такие страшные вещи. Он не моя судьба, он не мой человек, не моя мечта, о которой я грезила на пару с мамой и редкими подружками из далёкого прошлого. Если он говорит правду, если все это правда, чему мне верить и как жить дальше?! — Ты опять мне лжешь! Ты просто хочешь сделать мне больнее напоследок, я права? — подскакиваю к нему, трясу его за плечи. Слезы капают на его больничную рубашку, на мои открытые раны на сердце. — Скажи, что ты мне врешь! Скажи, пожалуйста. Я скулю, держу его за руку и опускаюсь на колени перед ним. Он сжимает мои руки и плачет. — Мне жаль, — в его голосе я слышу боль, — я думал, тебе будет лучше, если подумаешь, что сможешь найти свою пару, но я не могу, Элиз. Не могу! Прости меня, прости! Его голос становится моложе, как сорок лет назад, и я плачу, растирая сопли и слезы по белоснежной простыне. Хватаю его руки, поворачиваю запястьями к себе и смотрю на золотые цифры, замершие на двадцати. А внизу прямо под ними горит чёрный ноль. Я падаю. Он никогда не показывал своих рук, всегда носил плотные темные повязки — спортивные и очень удобные!Его запястья были тайной для меня, но я не видела ответа перед носом, ослепленная, наивная дура. Его кожа такая же бледная как простыни, она сливается с больничным бельём. Мне хочется вытащить его отсюда и тщательно допросить, затем сломать и заново вернуть, чтобы мы смогли начать жизнь с чистого листа, с правды и откровения. — Зачем?! — кричу я, кидаюсь на него с кулаками, но чьи-то руки мягко тянут меня назад. — Зачем ты это сделал, ублюдок? Я ненавижу тебя слышишь, ненавижу! Лучше я бы никогда не встречала тебя! Я потухаю, я падаю в бездну отчаяния. Я тоже хочу умереть, когда цифры на моем запястье исчезают. Мой Ричард умер, его Элизабет тоже. — Несите успокоительное, живо! — кричит мужской голос позади меня, а на открытых держащих меня запястьях я вижу скромное Элизабет с исчезающей цифрой сорок шесть. Цифры, пропали?..