ключ 7.

***

Длинные сине-фиолетовые реки на белоснежном поле. Я слышу, как они текут. Я вижу, как они текут. Я чувствую их. Скрытые молочным туманом, они завораживают и манят к себе проходящие мимо заблудшие души. А что внутри рек? Цветы. Поля прекрасных красных цветов. Такие изящные, хрустальные, рубиновые цветы. Каждое касание к ним окрашивает руку в алый цвет. Хочу рассеять этот туман. Заглянуть в реку, умыться, окунуть в неё иссохшее сердце... Всего лишь красная жидкость, воняющая железом. « Стервятник. Цветы внутри »

***

С уходом Тени в комнате становится невыносимо душно. Душат своими благовониями распустившиеся цветения, лепестки чайной розы, терпкие чабрец и мелисса. Душит тлеющий окурок сигареты. Всё иллюзии, отговорки. Моё тело душит само себя крайними усилиями. Накаляется жар, тащит следом раздирающее глотку обезвоживание. Я волнуюсь? Мысли перебираются от мозгов до поджелудочной железы, щекочут все кости изнутри. Это то, чего я ждала? В любом случае, пути назад уже нет. – Это жертвенно. Не нужно так. Птичий Папа сидит молча. Я завязываю кончик косы одной из своих резинок для волос. Работа окончена, теперь вожак выглядит гораздо опрятнее и кажется каким-то... домашним? Коса ложится на спину Стервятника вторым хребтом и, может быть, более надёжным позвоночником, чем его собственный. Не горбись, пожалуйста, Большая Птица. Разве у тебя нет корректирующего корсета? Люди – очень разумные и очень хрупкие создания, уязвимые физически и морально. Тебе ли об этом не знать, Папа Птиц? Покидать Гнездовище не хочется. Оставлять Стервятника наедине с переживательными мыслями тоже не хочется. Побуду ещё немного, иначе сожительницы доберутся сюда с претензиями о моей пропаже. ...Я вне сомнения против того, чтобы нас с Большой Птицей видели вместе. Гадостные сплетни разбегутся по Серому Дому быстрее, чем развитие близких отношений с Птицей-Падальщиком. Это действительно трудоёмкий процесс, требующий терпения и отсутствия посторонних лиц. Тень в этом плане, конечно, исключение. Он не постороннее лицо, а лишь потустороннее – ближайшее к Стервятнику от рождения, теперь и ко мне с недавних пор. Мы тянем безмятежную тишину за нескончаемый шлейф. Я дёргаю вожака за косичку. – Посмотри, – скидываю плетение блондинистых волос ему на плечо. – Неплохо получилось, я думаю. Птичий Папа ощупывает косу, гладит, рассматривает и, наконец, удовлетворительно кивает. Самая обыкновенная, но она ему, кажется, понравилась. – Сколько? – спрашивает Стервятник, приглядываясь к нехитрому плетению. – Заняло больше времени, чем я думала. Они были немного запутанными, – отвечаю ему, убирая расчёску в сумку. – Я не об этом. Сколько ты возьмёшь за свою работу? Он это серьёзно или..? В недоумении смотрю на пальцы Большой Птицы, играющие с кончиком косы. Поднимаю взгляд к его лицу, наблюдая за доброжелательной улыбкой. Я откладываю сумку и неловко скрещиваю руки на груди. – Ничего не нужно, – отрицательно мотаю головой и сажусь в более удобную позу, закидывая одну ногу на другую. – Мне не трудно. Стервятник снова что-то обдумывает в выразительном молчании и отвлекается только на то, чтобы взять из пачки новую сигарету. Погань для лёгких, услада для нервов. Я ещё не в том возрасте, когда уже можно браться за нравоучения и перевоспитание. Большая Птица сам знает, что для него "хорошо", а что "плохо". Но... он руководствуется моим жалостливым взглядом. Курить ему перехотелось. – Это тоже часть твоей заботы? – Стервятник убирает сигареты и пепельницу на подоконник. – Как трогательно... Птичьему Папе ещё самому необходимы родители. Даже если он взрослый, уже достаточно "взрослый", но застрявший среди детей. Скрывать свою прыгучесть у него получается плохо. У Компрадора и Кочевница лучше, у Галатеи – хуже. А у Стервятника чрезвычайно никак. Наверно потому, что он вожак. Наверно потому, что ему неуместно молодиться, незачем. – Может быть, там тебе исполнилось уже далеко за двадцать, но здесь у тебя тело семнадцатилетнего пацана. Поэтому думай о себе как семнадцатилетний. Мне следовало бы прикусить, разжевать и проглотить собственный язык. Большая Птица не в восторге от такого откровения. О том, о чём ему говорю я, не принято рассказывать вслух. Только в одиночестве и только в молчании. – И как же о себе думают семнадцатилетние? – насмешливо скалится вожак. Стервятник – превосходный компаньон в играх на дискуссии. Когда все карты уже раскрыты и лежат перед ним, он находит другой способ обернуть исход событий на пользу себе. – Должно быть, что никак, но... – подобрать слова для убеждения Птичьего Папы сложно, однако совсем не безуспешно. – Нужно беречь свою растущую оболочку, иначе скоро взрослый рассудок не понадобится вовсе. Вероятно, он хочет спросить: "О чём ты? Разве я совершаю что-то во вред себе?" Он хочет спросить и возразить. Но пачка сигарет и наполненная пепельница не дают ни малейшей возможности солгать, что Большая Птица явственно позволяет слишком много для юного физического тела. Не выходит меня переубедить, что после одной бутылки алкогольной настойки чередом не выпьется и другая, если бы предоставилась такая возможность. – Ты пришла сюда, чтобы упрекать меня за вредные привычки? – Я пришла не только из-за тебя, но и из-за Тени. Он тоже беспокоится. Но он не хочет говорить с тобой. Он хочет, чтобы с тобой говорила я. Стервятник не верит. Ему чудится охотничья сеть, в которою он может угодить по душевной доверчивости. От признаний снова стыдно, не могу переносить его чувствительность без эмоций. – Нет, смотри на меня. Почему, Рекс, за что ты так со мной? Ты неглупый, ты знаешь, что это неловко. Тебе нужно слишком много правды. Здесь и сейчас. – Мне не нравятся гляделки. Он щурится, поджимает бледные губы. – Если это раздражает, тогда закрой глаза. Мне нужно подумать. Стервятник даёт дельный совет. Так и правда становится лучше. Легче. Без его испепеляющего до костей взгляда. Но облегчение длится недолго...

***

Чернь растворяется, веки становятся прозрачными. Окружение принимает новый и искажённый вид. Всё равно, что смотреть на комнату через грязное стекло дверного глазка. Я ненавижу это. Я не хочу видеть то, что Стервятник прячет в своём естестве. Силуэты собираются в общую картину. Ужасную, режущую моё сердце без ножа и скальпеля. Господи... Напротив сидит кто-то другой. Не другой, а настоящий. Белокрылый и белокожий, с пустыми глазницами, как у варёной рыбы, без намёка на зрачки или возможное зрение. Только брови и волосы остались прежними, укрывая от меня рубиновые порезы. Обмотанный, обвязанный колючей проволокой, словно заложник из подземелья. Это больше не Стервятник и даже не Рекс. Это изнемогающий Узник, кровоточащий сотнями ран и алеющий тысячами артерий. Сосуды и вены просвечиваются через тонкую кожу. Ещё немного, и шипастая верёвка проткнёт её насквозь. Узник тянется ко мне. Он не испытывает боли от заточения. Он не ощущает, как проволока затягивается на его шее, душит до первой крови, впивается металлическими клыками. Теперь Стервятник – невинный птенец, тонущий в колючих стеблях собственной каторги. Он сам вырастил эту клетку, заперся на тяжёлый замок и выбросил ключ в небытие. Проволока запутывает крылья, препятствуя такому необходимому полёту. Узник прикрывает своё тело единственной грязно-серой тряпкой, которая некогда была белоснежной рубашкой, подметавшей за ним следы. Это только твоя боль, Стервятник. Но почему ты не отвергаешь её? Даёшь сделать из своего ясного ума гнильную похлёбку... Молчишь и улыбаешься. Ты совсем не чувствуешь боли. Ты беспечен. Терновый венок из клятой проволоки трёт твой лоб, упивается чистой кровью. Ты не замечаешь бордовые ручьи, умывающие светлый лик сладостным течением. Ты устал бороться?.. Мне... не хочется твоих слёз. Большая Птица всё ещё молчит. Ожидает, что-то высматривает... Дёргается с места, подбирается не торопясь и осторожно. Образ Узника развеевается моим страхом, и глаза вновь наполняет непроглядная тьма. Я обезоружена, бессильна. Деваться некуда. Из-за смущения начинаю ёрзать на месте, отворачиваться. Почти зажимаюсь в угол и замираю, когда он наклоняется ближе... – Да... Он думает, что от его молчания мне станет легче. Стервятник возвращается на своё место, прекращая давить на меня своей близостью. Открыв глаза, я смотрю прямо на Большую Птицу и вижу, насколько сильно мы оба не рады услышать правду. Взгляд Стервятника совершенно опустошён, куда-то исчезла та искра флирта и любезностей со мной. – Я не хочу его переубеждать, даже если попросишь. Но, в отличие от меня, ты можешь его видеть, – говорю я, с трудом вытягивая из себя такие слова, но стараясь хоть как-то приободрить своего собеседника. – Раз ты его слышишь, тогда что он хотел мне передать? – вздыхает Птичий Папа, устало прикрыв веки. – Тень хочет, чтобы мы попробовали. Чтобы мы держались вместе. Распахнув свои жёлтые глаза, Стервятник смотрит на меня в полном исступлении. – Ты не хочешь? – спрашиваю я, и по реакции понимаю, что вопрос оказался для него слишком неожиданным. Папа Птиц выпрямился, отстранившись от меня ещё заметнее, и уставился в окно. Он смотрел туда не моргая, а затем вновь сгорбился и склонил голову. – Я ничего не хочу, – совсем тихо прозвучал его ответ. Стервятник спрял лицо за ладонями, и мне было видно лишь то, как дрожат его тонкие губы. Он плачет?.. – Нет-нет, погоди! Я подвигаюсь ближе и сжимаю его плечо. В конце концов, с длинного подбородка Большой Птицы капает первая слеза, оставляя след на одеяле. Почему-то именно сейчас мне вспомнился детский сад, где однажды мы всей группой жалели плачущего мальчика, которому приснился кошмар во время обеденного сна. Он сидел так же – укутавшись в одеяло и закрыв глаза руками. Как будто всё то, что было вокруг него – и есть настоящий кошмар, созерцать который невыносимо страшно. Растерявшись и не подобрав в этот раз нужных слов, я лишь приобнимаю Стервятника, совсем слегка, и прижимаюсь лбом к его ладоням, образовавшим маску на лице. Я ничего не говорю. Я даю ему время на беззвучный плач и понимание того, что мне вовсе не нужно его поспешное решение. Кончики наших носов непроизвольно соприкасаются. На собственных губах я чувствую его размеренное дыхание и тепло... тепло от его приоткрытых губ. – Я не могу ничего обещать, – шепчет Большая Птица. Я прекращаю его обнимать и сажусь смирно. Просидев в таком положении ещё с полминуты, я говорю ему долгожданное: – Я знаю. Мой ответ был предсказуем для нас обоих. И был слишком честным для него. Услышав подтверждение своих мыслей, Птичий Папа убрал руки от лица и начал сминать ими одеяло, может, от нервов или просто вытирая мокрые ладони. Я могла бы начать уговаривать и переубеждать Стервятника в обратном, однако сейчас нужно принять сказанное им как факт. Это спасало от обязательств и требований друг к другу. – У нас будет тайный союз. Как "Союз трёх императоров",– проговариваю я и забираю сумку с табурета. Открыв боковой кармашек, я достаю оттуда носовой платок и передаю Папе Птиц, не оборачиваясь на него. Не хочу смущать Большую Птицу своим наблюдением к вытиранию слёз и соплей. – Но он же распался из-за конфликта, – озадаченно сказал Стервятник, приняв платок. Я улыбаюсь и отрицательно мотаю головой. – А мы не будем повторять ошибки наших предшественников. Птичий Папа хмыкнул, и в этом хмыканье мне послышалась улыбка. Мы должны закончить наш диалог на хорошей ноте, чтобы уже в следующий раз обсудить надуманное без волнения. Возвращая лёгкость в наш с ним диалог, я спохватываюсь о том, что "забираю у Стервятника книгу" чересчур долго. – Я постираю и отдам, – говорит он, сидя по-прежнему сгорбленно. – Как пожелаешь. Можешь оставить себе. Тянется пауза. Большая Птица обдумывает свой ответ. Либо этим молчанием он просто намекает на то, что мне пора покинуть Гнездовище. – Нам в любом случае придётся встретиться ещё раз, – с его стороны звучит как приговор, совсем отчаянный. – Только лишь один раз? – спрашиваю я и улыбаюсь. Боковым зрением замечаю, как Стервятник поднимает голову и удивлённо смотрит на меня... даже, скорее, пялится. Я не оборачиваюсь, но спустя долгие секунды его неподвижности всё же интересуюсь: – Что? – Это уже подстрекательство, – сказал Птичий Папа с шутливым упрёком, приподняв брови. Я киваю, обозначая, что – да, это подстрекательство, и что в таком подстрекательстве я не нахожу ничего враждебного или корыстного. – Тогда согласуем контракт, и я ухожу. Стервятник тоже кивает и, отодвигаясь, начинает искать что-то на столе. – Письменный контракт? С клятвой и подписью? Где-то здесь была ручка... – Зачем? Обернувшись и снова оглядывая меня в полном недопонимании, у Папы Птиц, кажется, скоро начнут сдавать нервы. Я читаю в его взгляде: "Хватит кошмарить меня без объяснений! Сколько ещё это будет продолжаться?". Но я больше ничего не могу рассказать. – Это общее согласие о неразглашении контракта. То есть... Я не думаю, что в нашем случае нужно что-то подписывать. Я тебе доверяю, как и ему. Немного времени, терпения и... мы обязательно что-нибудь придумаем. В первую очередь, спасибо, что не прогнал и выслушал. – Не стоит благодарности, – мотает головой Стервятник. – Это в моих же интересах. Я, на самом деле, искренне рад и немного ошарашен новостью, что, помимо меня, есть ещё один близкий человек для Тени... при жизни и, выходит, даже после неё... Вы ведь были знакомы? Поэтому он не просто так увязался за тобой. Я рассеяно улыбаюсь, может, на подсознании благодаря Бога за то, что Птичий Папа не запомнил меня. Наверное... это было бы ещё трагичнее. Не расцветшие чувства, не зашедшие никуда далее, чем единственная мимолётная встреча. Мне хочется думать, что наше бездействие и неосознанность дали мне почти два года на то, чтобы дорасти до смысла и принять то, что иногда «случайности не случайны». Теперь во мне есть сила, желание и уверенность. Теперь во мне есть что-то, чего не было раньше... Что было чуждо, а теперь – такое приятное и трепетное... – Ты меня не помнишь? – спросила я. Застыв, как восковая статуя, Большая Птица вновь мотает головой и опускает виноватый взгляд на свои руки с моим платком. – Нет, прости... У меня не всё совсем в порядке с воспоминаниями того времени. Мне жаль. – Не извиняйся, я понимаю. Смогу рассказать уже завтра, если захочешь. Стервятник сдержанно улыбнулся и кивнул. Мне нравится убеждать себя в том, что каждый раз он улыбается именно после моего обещания встретиться. – Согласуем контракт? – напоминаю я Папе Птиц, уже держа в руках сумку и готовясь вылететь из Гнезда. – На мизинцах что ли?.. – Нет. Теперь твоя очередь закрывать глаза. Снова ёрзая на месте и дёргая плечами, Большая Птица растерянно осматривает свою же комнату и без особой уверенности прикрывает веки, немного жмурясь. Он выглядит таким забавным, когда осознаёт, что внезапно потерял контроль над происходящим, и теперь ему остаётся лишь внимательно прислушиваться. Я подвигаюсь ближе и быстро прикасаюсь губами туда, куда могу дотянуться – лишь до одно из уголков его бледных губ. Поцелуй приходится, скорее, на щеку Стервятника, чем на губы, но так даже лучше. Несмотря на внезапность ситуации и мою поспешность, Птичий Папа успевает открыть глаза и наблюдает за тем, как я отстраняюсь и встаю, заключив с ним «контракт» без его же явного на то согласия и готовности. – На этом всё. Пока что. И не забудь про встречу. Стервятник не сводит с меня своего взгляда, преисполненного стольким количеством эмоций. Он молчит, но его взгляд говорит о многом – может, не о самом приятным для слуха. Это превосходно: ничего не говорить и понимать друг друга. – Мне правда пора, – сказала я, поправив сумку на плече. – Ещё увидимся. – Моро, постой, – Птичий Папа перехватывает мою ладонь и тянет к себе. – Ты правда соглашаешься? Как же я могу отказать его солнечным глазам..? Это бессердечный поступок. – Надень тёплую одежду и ботинки. Мы спрячемся от любопытных окон под крышей Дома, – я заглядываю в окно, подмечая отсутствие снегопада. – Завтра. В это же время. – Кажется, мне не суждено дожить до момента нашей следующей встречи. Сойду с ума от назойливых мыслей, но... – Стервятник деликатно целует тыльную сторону моей ладони. – Позволь Старой Птице хоть изредка получать удовольствие от твоего общества. Я буду ждать. Рука невольно дрожит около губ Птичьего Папы. Хочется или немедленно убрать её, или сжать его ладонь, тем самым оттягивая момент разлуки. – Я обязательно приду. Ты главное поешь и набирайся сил, ладно? Доброй ночи. Стервятник неуверенно кивает, с печальным видом отпуская мою руку. Мы молчим. Никто из нас не двигается – пока от входной двери не раздалось тихое постукивание. Затем ещё и ещё, всё настойчивее. Это что, какой-то знак? Азбука Морзе? На момент громкого удара мы вздрагиваем и одновременно оборачиваемся в сторону двери, как два злоумышленника, которых нашли на месте преступления. – Ни минуты покоя... Что у них там могло случиться?.. – выдохнув, говорит Большая Птица и качает головой. – Обед закончился. Они вернулись, чтобы покормить тебя.

***