~

      Эта округлые чертовы камни пугают его каждый раз. Пропуск болтается где-то под курткой и отстукивает ритм шагов. От Главного Штаба — и вдоль, дальше, к площади. Пробираясь через катакомбы служебных выходов, через узкие руки бюрократической системы — в огромную арку, которая кажется над головой огромным зонтом, расписным и незыблемо спасающим от тысячи невзгод. Но он знает, что эта картина имеет вес и фактуру. Камень для него — живой. Но все же чертовы округлые камни брусчатки пугают его постоянно. Кроссовки уже промокли, нужно идти.       Город торопит его.       Через огромное пространство — вдаль, под чистое небо цвета «королевский синий». Как оно здесь встречается с безумным черным и насыщенным прозрачным — с дождем — он никак не может понять. Переехав уже давно, этот город остается для него загадкой, остается для него чем-то святым и не поддающимся объяснениям. Остается только задрать голову, стоя где-то напротив Эрмитажа, пытаясь выцепить в кружевах главных ворот свое настроение. Осенняя хандра несет за собой такой силы бессонницу, что она, кажется, съедает все его мысли и думы.       Он на площади уже давно один. Один. И за аркой где-то шумит Невский проспект, изогнутый и все равно встречающий его — только поверни голову. Он вольется в твои вены как самый прекрасный наркотик и с шумом и блеском ночных огней — все же выцепит тебя из тишины и пустоты собственной головы — не даст тебе умереть одинокой смертью. Это там, где-то в Коломне, где достоевщина наслаивается на ровные ряды витиеватых чудных улиц, где темные дворы-колодцы будут звать утробными звуками старого города — но он туда не пойдет. Не вернется, ему совсем в иное нынче место.       Под капюшон — руку, привычным движением — взлохматить волосы, заставляя себя в очередной раз надеяться, что множество вещей в этом мире имеют свое начало и имеют свой конец. И молчит телефон, и молчит город. И молчит ангел, взирая на него с высоты огромного столпа. И ему быть бы уверенным, что тот ему улыбается, но только может молиться ему, чтобы тот все же дал знак — как найти то, что кажется безмятежно утраченным.       Под ногами скользит брусчатка. Летом тут не прожить без наушников, ведь шум города его оглушает. Огромные залы Главного Штаба, где он работает, выходят на Дворцовую площадь, и он очень горд этим. Горд тем, что пожирает само сердце города. Но едва выйдет на улицу вдохнуть тяжелого влажного воздуха, несомненно несомого с Невы, как задыхается в людях. Задыхается в туристах и проклинает себя за гордыню, ведь сам — сам таковым являлся. Плетьми ползут очереди, огнями вспыхивают песни, цветами — десятки и сотни людей, сменяющих и сменяемых. Каждую секунду — памятуя о тех, кто был здесь когда-то. Жил и умирал здесь, на этой площади. Но вспоминает ли? Или знает?       Почему-то кажется, что он слишком много на себя берет, когда закрывает глаза и легкой иллюзорной дымкой к нему бегут конницы, срываются ярмарки в гул и голос торговцев. Строят Зимний, поднимают Столп.       Но то ли это, что никак не может закрыть дыру размером с камни этой брусчатки?       И он пел бы оды этому городу, но его вряд ли смогут понять.       Дождь продолжается и идет уже слишком долго. А он здесь навечно и нужно принять во внимание, что это он здесь господин. Властвует душами, сердцами. Гонит с улиц в теплые дома, чтобы отогревать каждого. Он любит. Это он так любит. Так решила природа, смывая с улиц машины, туристов, гостей и просто случайных прохожих. Уже октябрь, а значит, что ветер с Невы сгонит всю спесь с этих людей, кто подумал однажды, что город принадлежит им. Но как и он — обожгутся на ледяных зимних ветрах на гранитных набережных, разгорятся на закате алым цветом. И останутся — покоренные, смешные. Те, кто снова и снова задаст этому городу ритм, ответит пульсацией собственного сердца.       Но усиливается — и стучит, снова стучит по капюшону как по крышке канализационного люка, приветствуя или напутствуя ли, стараясь или хулиганя — этот городской владыка вызывает только улыбку, даже когда мочит челку. Уже покидая площадь, он чувствует, как в мироздании что-то изменилось.       Сегодня ангел на площади решил внять его молитвам.       — Извините! — окрикивает его мужчина, когда он проходит через сквер с застывшим во времени фонтаном. Сложно понять откуда идет звук — в момент дождь разыгрывает свою самую страшную симфонию, загоняя его под крышу остановки. Их здесь три и под соседней — высокий мужчина, чудом не промокший до нитки, но столь же нежно поцелованный небом сегодня. В бежевом пальто, с кожаным портфелем. Но его собеседник слишком удивлен, чтобы реагировать. За столько лет к нему, конечно, обращались с вопросом об указании направления, но здесь и сейчас ему это кажется абсолютно абсурдным. Приличный вроде человек, а чего же…       Вот навязчивый — перебегает под проливным дождем к нему под остановку. И Леви отшатывается назад — очень уж сложно было не поскользнуться даже на граните. Мужчина почти впечатывает его в прозрачную стенку.       — Извините! — кричит он, пытаясь перебить шум дождя. — Подскажите, пожалуйста, а я доеду до гостиницы «Прибалтийская» отсюда?       — Да. — Ответ четок и ровен. Это его район и ему на том же троллейбусе, что и должен совершить один из последних своих променадов из центра до самого края Васильевского острова.       — А на каком? — Ставит его в ступор мужчина и Леви приходится взглянуть ему в глаза. Голубые, как небо в летнем городе. Голубые, как вода на рассвете. Строгий профиль, но морщинки как солнце — радугой под глазами. Он улыбается так неловко и несмело, что его формальный вид перестает смущать.       — На 11. — Коротко и кротко отвечает все же Леви, глядя в моменте как мимо них на скорости проезжает автомобиль и окатывает его собеседника, на горе оградившего его от внешнего мира, прижавшего к концу остановки — с самой головы до ног. Брызгами — холодными, но не от температуры, а от отношения. Леви подмывает захохотать, но как же издевательски это будет для его нового случайного знакомого. Тот только горестно вздыхает, опуская глаза и опуская плечи.       — Извините, я просто телефон посадил на заседании и… не смог вызвать такси. Я… Извините, пожалуйста… А карты я случайно оставил в гостинице.       «Вот нелепыш-то какой…» — единственная мысль проскальзывает, но размазывается как капли воды по стеклянной стенке остановки. Его собеседник грузно падает на металлическую скамью под козырьком, пока в голове Леви бурлит: «Это все подстава, да ну да быть не может, чтобы он еще и деньги забыл! Это какой-то разводняк!»       — Вы не могли бы меня выручить? — Мужчина спрашивает и спрашивает отчаянно. Выбрасывает вопросы в воздух. — Меня не любит Ваш город, простите… То отменяют Сапсан, то телефон, то вон… — Он кивает на лужу, в которой поблескивает свет фонаря.       — Ну, на такси — вряд ли… — Косится, все же косится на него.       — Не надо на такси. Мне бы просто… До гостиницы…       Как побитый щенок или просто отличный артист? Но время — полночь и последний ждет Леви троллейбус. Ему на остановку позже выходить и… Стоят ли восемьдесят рублей такого горя, чтобы оставить кого-то в беде?       Благословляет ангел на площади. Благословляет тот, что на храме святой Екатерины охраняет его любимый остров. Благословляет тот, что смотрит на них с другого берега Невы, со шпиля Петропавловского собора.       — Да, я понял. Нам все равно вместе ехать… — Бурчит Леви, но почему-то как только его собеседник поднимает голову, так что-то внутри ёкает. Сует руки в карманы, подмерзшие от влажной пелены дождя, так и не думающего останавливаться.       — Спасибо! — мужчина светится. — Я Эрвин.       — Не за что. Леви.       Мужчина протягивает ему большую крупную ладонь — широкую, такую же влажную, как и рука Леви. Горячая.       Едва размыкается рукопожатие, как Аккерман сует руку все же в карман, но только вытаскивает телефон. По широкой артерии Невского проспекта неторопливо катится маленькая синяя точка с цифрой 11. Между Думской башней, между станцией метро «Невский проспект» — находит свою остановку и стоит, подбирая такие же запоздалые тени дневного света, как и Леви, как и Эрвин.       — Минут семь еще ехать будет. — Он оборачивается, а у него перед носом только маленькая желтая бумажка. — «Эрвин Смит, адвокат…» — невпопад зачитывает с бумажки, но в руки ее не берет.       — Возьмите, там номер телефона. Я же… буду Вам должен. — как-то смущенно отвечает новоиспеченный адвокат. Он совсем не похож сейчас на человека, который готов прошибать юридические стенки. Он мягкий, чуть робкий. Мокрый как мышь. В бежевом пальто, приобретшем уже грязноватый цвет — от дождя.       — Эта сумма не стоит того, чтобы так… заморачиваться. — Выдыхает. Резко. Все же логично. Но почему-то только он совсем не опускает руки, и бумажка все еще маячит перед самым лицом.       — Я буду Вам должен. Там номер телефона, напишите, пожалуйста! — настаивает Эрвин Смит, опуская и вновь поднимая мокрые ресницы. У него кожа светится в свете городских фонарей. Напротив — ровный желтый бок Адмиралтейства и столь нежно оно отражает эти огоньки, словно бы властвующие над прозрачностью дождя.       — Это у адвокатов честь такая? — брякает Леви и замирает. Словно бы обидел его, но обидел ли, если он так ярко расцветает улыбкой? Ровной, честной. Совсем не то, что он мог бы ожидать после того, как пересмотрел пару сериалов про какие-то юридические перипетии.       — Ну, можно и так сказать.       «Эрвин Смит — странный человек…» — бьется венкой мысль в голове, рассеивая собственную улыбку. Глупую, наверно. Нет в его фразе ничего смешного или веселого. Но все же визитку приходится взять. Толстая шершавая, с тиснением, похожа на какую-то ткань, которой обивают кресла в театрах.       В Петербурге дождь и почему-то сегодня он кажется настолько органичным, словно никогда не исчезал совсем. А ведь почти десять лет Леви ездит с этой остановки до дома и… И никогда не натыкался на такое странное создание.       — Что Вы вообще тут забыли так поздно? — рискует, спрашивая. Любопытно ли ему? Или все еще пытается понять сошел ли его собеседник с ума? Может это фальшивая визитка? Может он просто убийца, что поджидает запоздалых путников и влечет к себе? Что там было последнее? Ждет дома последний сезон «Ганнибала», вот и лезет в голову всякое.       — Я был там, — указывает пальцем прямо в Адмиралтейство. — Ну дальше, в Конституционном.       Мозг Леви Аккермана работает быстро. Быстрее встроенной карты в телефоне.       — На заседании, а потом забылся в библиотеке, что рядом.       — В одном здании… — Чуть поправляет Леви, осекаясь. Не нравится ему риторика нового знакомого. И не нравится собственное в ней участие.       — Ну да. А Вы?       — Можно на ты.       И Эрвин только испытующе смотрит на него.       — Я заведую медиалабораторией Главного Штаба.       — И ездите на троллейбусе? — нахмуривает мощные светлые брови городской гость.       — А что такого? — чуть с вызовом отвечает Леви. И Эрвин тушуется:       — Нет, просто в Москве это была бы очень денежная должность…       Леви вздыхает. Да, но то Москва, а то…       А то бесконечный дождь, словно бы гневающийся на их разговор. Почему такой теплый? Леви не разговаривает с незнакомцами — отлично помнит заветы Булгакова, но этот мокрый московский адвокат, застрявший где-то на перекрестке миров между Дворцовым проездом и Дворцовой набережной…       — Здесь дышится иначе.       — Ну да, мокро… — Смеется Смит. И Леви пытается подавить улыбку.       Ангел с площади улыбается.       Они садятся в пустой троллейбус. Дважды приложенная карточка — громкое пиликанье перед тем, как закроются двери в холодный мокрый город.       — Еще раз спасибо, Вы… Ты. Ты очень меня выручил.       — Вы в первый раз у нас?       — Ты. Нет, не в первый, но я очень быстро обычно. От Смольного и до вокзала — ничего больше не видел…       Твердая рука и поручень. Троллейбус начинает движение и Леви подзывает своего гостя, садится почти под поручень, но ближе к проходу. Знает, что внизу — печка. И добрый дядя-водитель, глядя на них в зеркало, включает ее на полную мощность.       — Могу провести экскурсию, конечно… — Туманно шутит Леви, пока адвокат без зазрения совести протирает рукавом пальто запотевшее от влажности окно. «Дорогое наверно, а он так… небрежен…» — наблюдает за ним, когда тот открывает обзор и для него.       — К сожалению, у меня утренний Сапсан завтра… — Эрвин смотрит в окно, но мыслями устремлен к своему собеседнику. И все же решается: — Мы никогда не встречались раньше?       — Я тоже хотел это спросить… — нервно отвечает Аккерман, заливаясь каким-то розовым, почти девичьим румянцем. Ну не читает же он его мысли?!       Ход троллейбуса — ровное, чуть заметное гудение проводов, громкое — мотора. Они пересекают мост и Леви коротко вбрасывает, потому что тишина для него кажется какой-то слишком щемящей:       — Это Дворцовый мост.       — Дворцовая площадь, Дворцовый мост… — бурчит Смит, все еще глядя в окно, за которой пятнами света играет Нева, перекидывая их со складки на складку. И дождь, кажется, перестал…       — А еще есть Дворцовая набережная и Дворцовый проезд… — Ухмыляется Леви. У него с этим городом все четко. Список улиц, домов, список адресов. Целый гроссбух — огромный и тяжелый. Наполненный ассоциациями, воспоминаниями…       И когда открываются двери на остановке «Университетская набережная», вновь окуная пассажиров в темноту и влажность города…       — Да, да! Я зачем тебя прошу мне это сейчас прислать? Ну я знаю, что у нас разница во времени, ну пожалуйста! Да, все верно. Конечно, буду работать! Да я знаю, что поздно уже, но я хочу включить это в грант!       Женщина — верткая как юла, холодная, как зимний ветер, словно ворвавшийся из совсем другого измерения и совсем другого города. Она колкая, похожа на снежинку, пусть и очки запотели, пусть и коричневый хвост мелькает, выворачиваясь змеей из мокрого шарфа. У нее телефон у уха. И сумка как у Эрвина Смита.       Леви смотрит на ту, что в руках у ее гостя, а тот с улыбкой наблюдает за тем, как дамочка пытается найти проездной в сумке. Пальцы скользят по вороху бумаг, который среагировав на начало движения троллейбуса, распадается на сотню снежных полотен.       — Моя диссертация! — она снимает очки, мешающие обзору. И зря снимает, ведь с близорукостью все еще хуже: словно весь пол в троллейбусе устлан белым снегом. Леви подрывается помочь, но осознает, что уже не сможет ей помочь настолько. На мокром полу — рукописи. Размокшие моментально — уж настолько тонка и чиста бумага.       Эрвин выбирается из-под поручня и присоединяется к спасательной операции, окончательно наплевав на подол бежевого пальто, откровенно волочащегося по мокрому полу. И собрав все они с Леви подходят к женщине, но та, едва водрузив очки на крючковатый, как у хищной птицы нос, только шмыгает им.       — Моя диссертация… — Только и повторяет она, глядя в окно. Мимо Исаакиевского собора, и Леви только успевает назвать его, как троллейбус поворачивает на Кадетскую линию Васильевского острова.       — Да все хорошо, ну разберете… — Чуть смущенно бурчит Эрвин. Леви только заметил, какой у него сочный низкий голос. Пряный, на вкус как глинтвейн… Ох, было бы сейчас совсем неплохо…       — Вы не работаете с бумагами! — это должен был быть возмущенный вопль, но Леви только слышит хрип.       — Работаю. — Упрямо топит Эрвин, но делает это довольно тихо, успокаивающе.       — Девушка, не забываем про оплату проезда! — раздается механический, но несколько сострадающий голос из кабинки водителя. И женщина отвлекается от бумаг, так и застывших мокрой тканью в руках Эрвина и Леви. Те только переглядываются. На остановке пусто и водитель даже не открывает дверей, чуть замедлившись и снова набирая скорость. Эрвин чуть зависает и опасно кренится. От падения его спасает только рука Леви, вовремя подставленная.       — Уважаемые пассажиры, не забывайте держаться за поручни… — тихо сообщает он адвокату и вызывает у того какой-то отблеск задора ли, улыбки. Женщина все же оплачивает проезд, намучившись с собственной сумкой, потом с проездным, который никак не хотел принимать валидатор. Потом снова с сумкой, вывороченной настолько, что удивительно, как только диссертация оттуда вывалилась, а не все совсем…       — Девушка, диссертацию не забудьте, пожалуйста… — Вещает Эрвин, пародируя голос Леви, зависший в троллейбусе секунду назад. Водитель повторяет маневр с закрытыми дверьми и, едва отъехав от остановки, встает на светофоре под стрелку налево. Леви помнит, что впереди храм с его любимым ангелом.       Жаль, что Эрвин этого не увидит.       — Месяц! Месяц зазря! — это не завывания, но тихое отчаяние. Она шмыгает носом. И ее расстройство понятно — часть записей действительно не подлежит восстановлению.       — Вы из Зоологического? — спрашивает Леви, перебивая шорох уже в отчаянии запихиваемых в сумку бумаг. Он садится обратно, касаясь бедром бедра Эрвина. Тот словно бы замерз — кутается в пальто, но чуть отворачивается от окна, чтобы видеть разговор рядом. Женщина садится на сиденье через проход. На таком расстоянии Леви действительно видит — она все же действительно плакала. Свежие совсем потеки — не раны от дождя, настигшего на пути от здания до остановки. У нее по коричневому кожаному плащу стекают остатки дождя, едва укусившего.       — Из антропологического… — чуть бурча отвечает она, залихватски ли, в отчаянии — вытирая рукавом нос. Вот тебе и научный работник… Она поворачивает голову к Леви, когда тот на ухо переводит Эрвину, внимательно их слушающему: «Это из Кунсткамеры».       — Да, из Кунсткамеры… — проговаривает она, словно это какое-то ярмо на ее шее, а не повод для гордости. — Приехала через полстраны вон, к диссертации доделать заметки… И просто месяц насмарку…       — А нет электронного варианта? — почти синхронно спрашивают Эрвин и Леви, на что их собеседница только фыркает:       — Наука руками делается, не бумагами… Плюс там… Чертежи, зарисовки со старых книг… — Она тянется к застежке, но отнимает руку, осознавая, что ее там ждет совсем не приятное зрелище.       — Чертежи? Я думал, что антропологам не нужны прям… чертежи… — мирно комментирует Эрвин где-то над головой Леви.       — Я археолог, мне нужны. — Пожимает она плечами. — Знаете, там ведь нужно понимать как кого нашли, как…              Она выйдет на остановке «улица Нахимова», расцеловав напоследок Эрвина и Леви в обе щеки так, словно они спасли ей жизнь.       Он выйдет на остановке «гостиница Прибалтийская», обняв Леви так, словно расстается с чем-то слишком ценным.       Леви выйдет на остановке «Мичманская улица», но его окликнет водитель:       — Там еще листочек остался на задней площадке!       И уже под шорох колес трогающегося троллейбуса, Леви развернет почти сохранившийся лист с именем автора — «Ханджи Зое».              Наутро он вспомнит про визитку и напишет.       Потом вынет из кармана листочек диссертации — найдет ее в соцсетях.              Ангел на площади улыбнется еще раз.       И куда-то в недра Главного Штаба — дойдет, все же дойдет! сообщение из другого города.              Телефон пиликнет раз. Потом еще...