За пределами красных стен

Молчание — это самая опасная форма согласия.       Выступившая солёная капелька размыла серую паутину из трещин на белом потолке. Невзирая на возможное наказание за нарушение правил того, кто не был уполномочен их устанавливать за пределами этой спальни, Кэтрин прикрыла глаза, глотая глубокую, едкую горечь, что душила её изнутри. Её верный и преданный, временный «мучитель» был занят, и эта вольность осталась им не замечена.       Влажные, вызывающие мурашки поцелуи с редкими укусами в шею спускались всё ниже. Тонкие кисти были зажаты над головой в тиски всего одной рукой сильнее, чем следовало бы. Она не планировала побег из этого пока что сладкого плена, не брыкалась и не сопротивлялась, но мёртвая хватка андроида говорила о том, что совсем скоро она начнёт это делать. А следовательно, совсем скоро он будет делать то, что заставит её сопротивляться.       Несмотря на обманчиво нежную прелюдию, комок желания загорелся молниеносно в ответ на ласки того, кто дарил их не в первый раз. Разница, что отличала эту ночь от всех предыдущих, была незначительной лишь на первый взгляд, но смертельной по сути. Что бы он сегодня ни делал, что бы ни вытворял с её телом, какую бы невыносимую боль ни причинял — даже самое отчаянное, самое слезливое и самое громкое «нет» не остановит его. ***       Каждый день он видел то, как она намеренно причиняла себе боль, и наблюдал за этим всегда молча. Не ему судить о человеческих привычках, и не ему делать замечания об их вредности и даже опасности. Они и так всё прекрасно понимают, люди — существа не глупые, в большинстве своём. Некоторые дурные пристрастия довольно трудно побороть, некоторые — проще. У них есть свои слабости в силу особенностей психики, и Ричард это прекрасно понимал.       Она тоже не стала исключением.       — Привычка грызть губы может привести к целому ряду проблем, начиная от косметических дефектов, инфекций и даже влиянием на челюстной сустав, — непринуждённо причитал андроид, как Википедия, стоя спиной к кровати.       Он, скрупулёзно словно хирург, готовящийся к инвазивному вмешательству, шуршал в картонной коробке, которую, по его убеждению, обнаружил в шкафу совершенно «случайно». Длинные пальцы перебирали «инструменты», выбирая себе помощника, точнее будет сказать — игрушку, призванную разделить их сегодняшние игры.       Каждый шорох, движение его руки, каждый извлечённый предмет, который он подносил к глазам и рассматривал с пронзительной сосредоточенностью, вынуждал женщину за его спиной нервничать всё больше с каждой минутой. Она сжалась в беспомощный комочек у самого изголовья кровати, буквально сливаясь с ним спиной воедино и терзая край одеяла потными от волнения ладошками.       «Может, таки сбежать?» — дрожа от холода и смеси непонятных внутренних переживаний, Кэтрин пришла к неутешительному выводу, что её всё равно догонят.       Замечания по поводу её дурной привычки не обратили на себя должного внимания. Она и без того прекрасно понимала все её последствия, но за этой привычкой стояло явно что-то большее, раз от неё было так мучительно сложно избавиться. Ещё сложнее оказалось избавиться от липкого, леденящего страха и нервозности, будто она на самом деле попала в подвал к серийному маньяку, который сейчас скрупулёзно, с наслаждением выбирает самое подходящее орудие для пыток. И в каком-то жутком ключе эта мысль была не так уж и далека от правды.       — Ты делаешь это намеренно? Потому что нравится боль? — многозначительно уточнил Ричард, и в этой любопытствующей интонации, словно невзначай, читалось обещание: «Я могу контролируемо причинить её, если хочешь».       Металлический предмет издал короткий, жуткий звон в мужской руке, пронзивший пока что не полную тишину спальни, но она не могла рассмотреть из-за его спины, что он вытащил из запылившегося «ящика пандоры». Ни в одной из своих самых порочных, самых потаённых фантазий она не смела вообразить, что эти присыпанные многолетней пылью «подарки» мужа, когда-то преподнесённые на годовщину, вообще увидят свет. А уж тем более, что их оживит не её супруг, затерянный сейчас в другом штате, а её самый надёжный, самый преданный и до этого момента самый послушный напарник.       «Ещё не поздно сорваться и податься в бега», — звонкий, леденящий бряцающий звук за его широкой спиной взорвал остатки её самообладания. Сердце, и без того метаясь в панике, похолодело до минусовой температуры и, кажется, вовсе перестало биться.       — Не наблюдал за тобой склонности к мазохизму, — довольно кивнув самому себе, Ричард отложил свой окончательный выбор на полированный комод, стараясь убрать его из поля зрения своей живой «игрушки», которой он собирался сегодня баловаться. Она и так сейчас на взводе, не к чему ей видеть то, что совсем скоро принесёт ей немного ещё и физического дискомфорта.       Рядом с опустевшей коробкой, коварно ждал своего часа рулон скотча — предзнаменование того, что вскоре границы между желанием и волей будут стёрты, и начнётся акт покорности, закреплённый липкой лентой.       — Знаешь же, что раны будут болеть и причинять неудобства, но когда это тебя останавливало, верно? — Ричард взглянул через плечо всего на секунду. Непринуждённая добрая улыбка на его лице слишком сильно контрастировала с теми развратными действиями, которые он собирался совершить с чрезвычайно стеснительным по натуре человеком.       «Какой заботливый», — саркастично вздёрнув бровь, Кейт сразу же нахмурилась. Она воровато прикоснулась пальцами к нижней губе, так как в этот раз слишком поздно «очнулась». Что уж поделать, этот процесс всегда происходил неосознанно.       Она поджала ноги к груди и с опаской наблюдала за действиями андроида, у которого даже сам Господь Бог не знает, что сейчас творится в голове. В очередной раз она слишком забылась, задумалась и искусала свои губы на автопилоте, о чём напомнил её сегодняшний «мучитель».       В слабо освещённой спальне раздался смешок.       Развернувшись вполоборота, Ричард наблюдал за привычной картиной: как она слизывает капельку крови и морщится, ведь кожу наверняка теперь щиплет. Он смотрел на этот ежедневный акт мазохизма и её личную пытку едва ли не каждый день, и каждый раз в его неживой душе разгорался странный, иррациональный огонь интереса.       — В первый раз это привело меня в ступор, — загадочный металлический предмет оказался в заднем кармане тёмных джинсов. Его применение он отложил на потом, так как планировал начать с малого. — Первое наше взаимодействие физического характера причинило тебе боль, и я на мгновение растерялся, — честно признался Ричард, до сегодняшнего дня чувствуя за это небольшую вину.       Тогда он не мог понять, что сделал не так и каким же образом мог навредить. Система мгновенно произвела проверку корпуса и углеродных нанотрубок на повреждения и какие-либо отклонения, но всё было в полном порядке. Вскоре замешательство сменилось пониманием, когда взгляд остановился на нежно-розовых искусанных губах. Какое-то время он не прикасался к ним вовсе.       Его навыки и возможности в предоставлении удовольствия человеку не ограничивали его, чем, безусловно, можно было воспользоваться, сменив акцент на другие вещи. Было бы славно, если бы Кэтрин ему хоть иногда это позволяла. Но дозволения как такового он так и не получил. Как хорошо, что сегодня оно ему не требуется, и он волен творить что угодно без необходимости просить разрешение.       — Можешь не молчать, — старательно припрятав кое-что в кармане, Ричард не спеша направился в сторону кровати.       Сердцебиение его напарницы, словно барабан, заколотилось в груди, и этот набатный ритм был настолько громок, что его высокочувствительные сенсоры улавливали каждый удар с дистанции пяти шагов, не требуя ни малейшего усилия.       Карие глаза распахнулись шире в безмолвной мольбе, став огромными, тёмными омутами, в которых теплилась последняя надежда. Дыхание стало глубоким и прерывистым, напоминая судорожные вздохи тонущего, цепляющегося за ускользающую жизнь. Сидя как загнанный в угол зверёк в клетке, Кэтрин жалобно наблюдала за приближающимся андроидом, который внезапно получил слишком много свободы, за что расплачиваться будет её собственная шкура.       Он встал у края большой деревянной кровати напротив неё и, не разрывая зрительного контакта, выверенными движениями снял с себя чёрно-белый пиджак.       — Будет всякое… приятное и не очень. Так что не бойся ранить мои чувства, Кэтрин. Кричи и угрожай сколько пожелаешь, — без тени обиды за предстоящий поток возможных нелестных слов в свой адрес из-за неразрешённых манипуляций с её телом, Ричард подошёл к креслу и небрежно кинул на его спинку первый элемент одежды. — У меня их нет.       Этот столь простой, рутинный жест, который в любой другой ситуации выглядел бы абсолютно обыденным, здесь, в этой удушливой атмосфере предвкушения, приобрёл пугающую значимость. Этот андроид не шутки шутит и не играет дарованную ему роль. Он действительно собирался совершить то, на что человек, беспомощно застывший на светлом одеяле, никогда не даст своего добровольного согласия.       — Будешь и дальше молчать? — С издевательской медлительностью он принялся расстёгивать тугие манжеты безупречной чёрной рубашки.       «Дверь близко, всего в трёх шагах», — судорожно выдохнув, Кейт начала затравленно посматривать на неё всё чаще, буквально каждые пять секунд. Кончик одеяла, который она мучила как антистресс, успокоению никак не помогал.       За пределами этой комнаты есть шанс на спасение, но стоило ей рыпнуться, стоило лишь мышцам прийти в движение, как этот двуногий гепард у кресла сорвётся с места. Не успеет её рука дотянуться до круглой латунной ручки двери, как он схватит, потащит её брыкающееся, отчаянно сопротивляющееся тело назад, чтобы там, в глубине комнаты, свершилось страшное наказание за побег.       Стоя спиной, он намеренно выдержал паузу, позволяя гнетущей тишине поглотить последние крохи её решимости. С демонстративно замедленным поворотом, или скорее намеренным актом психологического насилия, андроид снова столкнулся с затравленными глазами.       — Нет? — Его бровь вопросительно вздернулась. — Ну что ж… Это значительно усложнит мне работу, — произнёс он с притворной досадой, пока его пальцы уже скользили по пуговицам, готовясь обнажить верх.       Серые глаза мгновенно уловили переглядки с дверью, и план побега был тут же рассекречен. Ричард предупреждающе мотнул головой из стороны в сторону, безмолвно предупреждая: «Даже и не думай. Всё равно догоню, и будет хуже». Пуговицы расстегнулись одна за другой, начиная от воротника, обнажая всё больше и больше искусственной кожи, совершенной в своей имитации.       — Временами я могу и не понять, что причиняю тебе боль, и если не услышу ни слова протеста… — Он сделал драматичную паузу, наклонив голову набок, дабы убедиться, что каждое слово достигнет её сознания, и его «игрушка» будет отдавать отчёт своим действиям. — Я не остановлюсь.       Пока он расстёгивал последние две пуговицы, выдернув рубашку из брюк, его голову посетили странные идеи — испытать Кэтрин на всякие разные, возможные триггеры. Не очень этичный метод получения информации, и он это прекрасно понимал. Слишком большой риск и слишком высока цена, да и зачем так нагло пользоваться и злоупотреблять чужим доверием, которое порой так сложно заполучить. Существовала вероятность внести весомый разлад в их общение.       — Информация о твоих, молчунья, предпочтениях равняется почти абсолютному нулю. Мне, представь, придётся действовать вслепую, если ты продолжишь держать рот на замке, — он хищно подошёл ближе, упираясь коленями в край постели. Зацепившись за пятку одного ботинка носком другого, Ричард откинул обувь прочь, отталкивая её ступней, обтянутой в плотный чёрный носок. — Я не знаю, что именно для тебя является абсолютным «табу», поэтому у тебя ещё есть шанс произнести их вслух. Иначе я сам определю для тебя границы.       «Делай», — меланхоличный голос отдал приказ. «Что именно?» — диод на виске замигал жёлтым. Ответ: «Что хочешь» привёл его в полное замешательство. «Я — машина, детектив. Я не могу чего-то хотеть». В ответ была только тишина и задача, выполнение которой зависло в процессе.       Старая, видавшая всякое деревянная кровать издала протяжный скрип, когда его широкие ладони, а затем и колено, упёрлись в матрас. Он надвигался как хладнокровный хищник на свою жертву: медленно, избегая резких движений, гипнотизируя её своим пристальным, опасным взглядом. Чем ближе он по-кошачьему подкрадывался, тем сильнее его перепуганная «мышка» вжималась в изголовье, словно надеясь слиться с самой стеной, найти в ней спасение.       Она жалобно смотрела на него как загнанный в угол, брошенный щенок, несмотря на то что сама недавно нарекла его «послушным пёсиком». По иронии не судьбы, а неправильно принятых решений, сегодня хозяином стал он, и поводок, удушающе-жёсткий, теперь находился в его руках.       Ричард, словно в упор не замечая нарастающее напряжение вокруг них и прижатую к изголовью женщину, плавно приподнялся, вставая на колени. Он глубоко зарылся ими в мягкое, пушистое одеяло и, подобно ловушке, гостеприимно распахнул свои мощные ручищи.       — Обнимашки? — В ответ на эту безобидную просьбу его напарница замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, словно испуганный оленёнок, внезапно выскочивший на проезжую часть прямо перед фарами.       Она крепче обхватила свои колени, пытаясь сжаться в комок, и недоверчиво помотала головой, отчаянно стараясь отодвинуться подальше, но стена за спиной уже не давала ни малейшего, спасительного миллиметра. В каждом его слове, в каждой фальшивой просьбе и в каждом, даже самом невинном движении наверняка таился подвох, вынуждая её опасаться теперь даже его вздоха.       Дружелюбная улыбка мгновенно сползла с лица, и руки, ещё секунду назад распростёртые, опустились, словно тяжёлые вёсла.       — Чего ты так нервничаешь? — фальшиво-мягко и обманчиво ласково спросил андроид. — Я же ещё ничего не сделал.       Кэтрин не успела даже понять и обработать едкий смысл этих слов, как нечеловечески сильная рука схватила её за лодыжку и рванула на себя.       В тишине спальни, которая завертелась перед глазами, рассеялся её собственный вскрик. Голова мягко ударилась о матрас, а спина совершила своеобразное, вынужденное путешествие по плюшевому одеялу до центра кровати. Кэтрин испуганно прижала руки к груди, когда перед глазами предстал белый потолок и хорошо знакомая сеть линий потрескавшейся штукатурки, в которые она бессмысленно всматривалась каждое утро.       Он перекрыл ей обзор, нависнув сверху, и в ухмылке сероглазого хищника дружелюбности больше не отслеживалось. Его руки по обе стороны головы вжались в матрас, полы рубашки свисли по бокам. Кэтрин успела сжать коленки, предотвращая его попытку устроиться между ними, хотя для него это было лишь временным препятствием. Захочет — раздвинет. И даже не подумает спрашивать её согласия.       Пока она смотрела куда угодно, лишь бы не в глаза, Ричард медленно наклонился, перенося вес и опираясь на локти, которые промяли матрас. Обнажённый торс соприкоснулся со скользкой тканью её ночнушки, а металлическая бляшка ремня, плотно упёршись в низ живота, неприятно ошпарила её холодом сквозь тонкий синтетический материал. Эта тяжёлая груда металла, словно пресс, придавила её к матрасу, существенно затрудняя каждый последующий вдох.       Кэтрин прерывисто дышала ему прямо в щеку, прикрыв веки, дабы избежать утопления в двух ледяных озёрах от такой близкой встречи. Елозила босыми ступнями по хлопковому одеялу в инстинктивной, но бесполезной попытке уползти из-под тяжеленного робота, созданного для поимки преступников, а не для плотских утех.       Тот, кому кислород был абсолютно не нужен, пока что с показной нежностью водил своими губами по холодной щеке, в то время как его немалый вес выдавливал из человека остатки воздуха, последние крохи воли и всякое желание сопротивляться.       Вопрос кислорода встал ребром, и его стало нешуточно недоставать. И когда её искусанные, плотно сжатые губы наконец непроизвольно разлепились, чтобы сделать спасительный вдох, он беспощадно воспользовался этим моментом.       Властно, решительно и грубо его язык проскользнул внутрь, проникая до неприличия глубоко, даже без малейшего намёка на прелюдию. Андроид, хладнокровно наслаждаясь этой абсолютной победой, спровоцировал под собой лишь жалобный, сдавленный мышиный писк и слабое, бессмысленное ёрзание.       Ледяной ментоловый привкус с резкой синтетической примесью химозы моментально, насильственно заполнил её рот. Каждую крошечную ранку, каждую микроскопическую трещинку на её измученных губах обожгло и щипало так невыносимо, что две горячие слезы стремительно сорвались и покатились по щекам. Руки в отчаянном, но совершенно бесполезном протесте упёрлись в широкие плечи, ступни заерзали по постели с нарастающей интенсивностью, пытаясь выползти из-под тяжёлого робота-детектива. Но это жалкое, бессмысленное брыкание, едва ощутимое им, не возымело ни малейшего эффекта.       Поцелуй, более похожий на акт насилия, оборвался лишь тогда, когда женщина под ним полностью изнемогла, перестав сопротивляться.       «Ладно, это я ещё вытерплю», — Кэтрин, обессилев, позволила себе чуточку отдышаться и расслабиться. Но жуткое, острое предчувствие того, что этим её мучения далеко не исчерпаны, ни на секунду не отступало.       — Почему ты никогда не просишь меня прекратить? — Едва его кончик носа коснулся её раскрасневшихся припухших губ, как она моментально отвернула голову, словно безмолвно прося продолжить издеваться над другой частью тела.       Этот незатейливый манёвр говорил сам за себя: Кэтрин предпочитала спасительное, трусливое избегание прямой, унизительной просьбе. Между гордостью и глупостью она нашла золотую середину, что граничило уже с идиотизмом.       — Больно? — ласково, но с явной издевкой прошептал он, скользя холодным пальцем по её пылающей щеке. Он тут же сам ответил на свой вопрос: — Знаю, что да. — Пальцы сжались на подбородке, поворачивая раскрасневшееся лицо к себе. — Просить о милости или о пощаде вовсе не стыдно, Кэтрин. Это не является признаком того, что ты слаба. Это лишь говорит о том, что ты — человек. Хрупкий и уязвимый, а не всесильный.       Причина, по которой она отказывалась признать эту очевидную истину, оставалась для его машинной логики самой необъяснимой загадкой. Он научился считывать и анализировать людей довольно хорошо, но всё же не мог сказать, что они стали для него совершенно открытой книгой. Он мог бы понять её поведение, если бы человеку нравилась боль — если бы это было её тайное желание, но нет, это определённо не их случай. Это было видно предельно отчётливо. Она была не из таких людей. Кэтрин не мазохистка.       «Почему же ты каждый раз молчишь и терпишь?» — этим вопросом, продираясь сквозь собственное непонимание, Ричард задавался уже не в первый раз.       Он прекрасно осознавал, что именно совершал, но никак не мог понять, почему Кэтрин на это молча соглашалась, почему продолжала безмолвно принимать всё, что бы он ни делал. Этот момент, когда они снова оказались в том же горизонтальном положении, не стал исключением, и он вновь чувствовал себя запертым в том же неразрешимом тупике.       — Как и прежде, я не знаю, что мне с тобой делать, — понимая, что неизбежно последует дальше, Ричард стремительно поднялся, освобождая человека от всей тяжести своей массы, сразу после чего раздался жадный, спасительный вдох, а затем облегчённый выдох. — Потому что каждый раз — как будто впервые. В этом, знаешь ли, мало прелести.       Их сегодняшнее окружение было предельно простым — спальня, оклеенная обоями с цветочным рисунком, в которой он не имел никакого морального права находиться. Ещё меньше прав у него было на то, чтобы в этих стенах издеваться над человеком, но это, безусловно, была совершенно другая история. Вечер до этого момента оставался довольно спокойным и тихим. Пока что без женских криков.       Пульт, к которому направился андроид, обнаружился на прикроватной тумбе. Телевизор, работавший до этого на минимальной громкости, погас, и спальня мгновенно окуталась тотальной, давящей на голову тишиной, в которой был слышен каждый мельчайший шорох.       — Моих знаний о твоих предпочтениях, как и раньше, слишком мало, а это чревато плохим выполнением поставленной задачи, — Ричард положил пульт на место, и теперь каждое его движение казалось громче. — Но отсутствие информации — это тоже информация, верно?       Кэтрин отползла назад к изголовью кровати, будто это могло ей хоть чем-то помочь. Карие глаза, полные тревоги, напряжённо наблюдали за неспешными действиями её мучителя. Тот задумчиво подошёл к комоду и открыл наполовину пустой «ящик Пандоры», из которого вытащил те игрушки, которые собирался применять.       К её сожалению, он взял одну из них.       Пускай андроид всё ещё не знал её подлинных «за», сегодня он решил действовать, основываясь исключительно на её «против». Он точно знал, что она не выносила тишину, которая сейчас, густая и давящая, наверняка выдавливала её из помещения.       «Как же раздражает», — устало выпуская сигаретный дым изо рта, Кэтрин сердито стукнула пальцем по небольшому экрану. В салоне автомобиля тут же разлилась бодрая, громкая песня в жанре поп, после чего она изнеможённо потерла переносицу, крепко зажмурив глаза. Под конец ночной смены они всегда начинали болеть и пересыхать. «Что именно тебя раздражает?» — не постеснялся тогда полюбопытствовать напарник. «Тишина, Рич, тишина…». И Ричард запомнил эти слова. Он тщательно хранил в памяти любые, казалось бы, незначительные мелочи, нехарактерные поступки и случайно брошенные слова, дабы лучше понимать свою напарницу. — «… в безмолвии мысли становятся слишком громкими».       Сейчас же Кэтрин, запертая в этой тишине, будет слышать каждый мельчайший и каждый самый непристойный звук, который будет отбиваться от этих старых, ветхих стен дома, построенного ещё в восьмидесятых. Что самое страшное — от этой дивной симфонии будет совершенно некуда спрятаться.       — Четыре месяца назад, ещё в первую ночь засады на «Кролика», — издалека начал Ричард, — в полудрёме из-за полного отсутствия сна твоя голова устало склонилась на моё плечо.       Вертя что-то ярко-розовое в руках и не отрывая от этого предмета взгляда, мучитель хищным шагом направился к своей сжавшейся на простынях мученице. Он остановился ровно напротив неё, у самого края кровати, и бесцеремонно подозвал её указательным пальцем, требуя немедленно подползти.       «Я такого даже не помню…» — заслушавшись неожиданным рассказом о былых приключениях, Кэтрин на мгновение отвлеклась от мысли о предстоящих муках, и напряжение немного спало. Но стоило ей увидеть, что именно находится в руках андроида, который так дерзко подозвал к себе, как по телу сразу разлилась довольно тревожная волна.       — Несколько локонов рассыпались тогда по твоему лицу, и ты сморщила нос от лёгкой щекотки, — ностальгически продолжал Ричард, углубившись в воспоминания. — Ты всегда распускаешь волосы, когда у тебя начинает болеть голова; я подметил это довольно давно, ещё в первый месяц нашего сотрудничества. — Серебряные глаза наконец отвлеклись от рассматривания розового предмета и поднялись на неё.       Кэтрин сразу распознала в них недвусмысленный намёк: не испытывать его терпение. Продемонстрировав предмет, который ни при каких условиях не оказался бы в её теле добровольно, Ричард дал этим понять, что ей лучше бы сразу сделать то, что велено.       — Ты никогда не жалуешься на головные боли, — он утвердительно пару раз кивнул, подтверждая свои слова, — но я всегда замечаю, как ты массируешь виски, стащив резинку с волос, поэтому я ношу при себе ибупрофен. Специально для тебя.       «И вправду, у него всегда кстати выскакивает из кармана пиджака блистер», — пронеслась мысль в её не самой светлой голове. Кэтрин несмело, но всё же отлипла от стенки. Осторожно передвигаясь на четвереньках как зашуганный кот, она, не поднимая глаз, перебирала ладошками и коленями по пушистому одеялу.       — Ты не любишь, когда тебя жалеют, — рука, угрожающая применить причудливый предмет, опустилась вдоль тела.       Он хладнокровно наблюдал, как она послушно, униженно приползла к нему, немного сгорбилась и уселась на свои голени прямо перед ним, не смея поднять затравленного взгляда.       — Поэтому я сегодня этого делать тоже не стану, — строгий, полный принуждения приказ, не терпящий отлагательств, тут же подкрепил его обещание. — Снимай.       Его молчаливая «игрушка» проследила за его взглядом, который был устремлён на тонкую бретельку. Казалось, Кэтрин смотрела на эту тонкую полоску ткани целую вечность. Больше всего на свете в этот момент она хотела, чтобы андроид внезапно передумал, чтобы в его системе произошёл какой-нибудь сбой и он приказал ей сделать что угодно, но только не это.       — Ты не хочешь казаться слабой, поэтому никогда не просишь о помощи, — вынес вердикт Ричард с отстранённым спокойствием, словно констатируя научный факт. — И твои попытки казаться сильнее, чем ты есть на самом деле, иногда доходят до абсурда. Кэтрин, я жду, — его голос стал жёстче и менее терпимым, отсекая любые пути для возражений.       — Но… под ней ничего нет, — прохрипела она, и этот тихий, сорванный звук был её единственной, слабой попыткой намекнуть на своё отчаянное стеснение и глубокий страх показываться перед кем-то обнажённой.       — Я знаю, — коротко отрезал Ричард, и на его лице при этом появилась невинная, почти мальчишеская улыбка, совершенно не соответствовавшая тону. — Либо ты раздеваешься сама, либо я немедленно применю это, — с этими словами он поднял тот ярко-розовый предмет на уровень её глаз, при виде которого на побледневшем, осунувшемся лице мгновенно загорелся самый настоящий, неприкрытый ужас.       Карие глаза с немного размазанными тенями от слёз сокрушённо закрылись, словно в попытке отгородиться от реальности. Кэтрин, ощущая себя как под дулом пистолета, нехотя сбросила тонкие бретельки ночнушки с плеч. Под его внимательным, немигающим наблюдением ткань соскользнула вниз по телу, собираясь складками на бёдрах и оставляя её практически обнажённой. Она чувствовала, как холодок пробежал по коже, но не из-за температуры помещения, а от стыда и бессилия.       — Вот видишь, ничего страшного не произошло, — Ричард поощрил её тёплой, почти отеческой улыбкой и небрежно отбросил на постель игрушку, которая внушала человеку ужас только одним своим видом.       Зацепившись большими пальцами за карманы джинсов, он принял выжидательную позу и неторопливо прошёлся взглядом по её страдальческому лицу, по неравномерно вздымающейся обнажённой грудной клетке и, наконец, остановился на собранной у бёдер тонкой ткани.       — Продолжай, — теплота в его голосе мгновенно сменила градус на жёсткий, приказной тон.       Кэтрин мысленно завыла от смертельного смущения, которое жгло её сильнее, чем стыд. Однако, недоверчиво покосившись на розовое орудие для пыток, лежащее всего в двадцати сантиметрах от неё, она опустила ступни на пол и стянула оставшуюся на бёдрах ночнушку, под которой не было нижнего белья. Ей было бы не так стыдно, если бы андроид не рассматривал каждый сантиметр её обнажённой кожи с такой пристальной, аналитической сосредоточенностью. Но именно в этом, казалось, и заключалась суть этой изощрённой психологической пытки.       — На следующее утро после того вечера, когда я пришёл тебя навестить, ты лежала в ванной. Я пытался привести тебя в чувства на протяжении шести долгих минут. Целых триста шестьдесят секунд в тотальном беспамятстве ты как тряпичная кукла лежала у меня на руках под ледяным душем.       Сидя на краю кровати ровно в том, в чём была рождена, Кэтрин тут же подловила момент, когда андроид на секунду отвел опечаленный взгляд в пол, и сразу же перекинула длинные волосы наперёд, используя их как импровизированную завесу, чтобы прикрыть небольшую грудь.       — Я понимаю, что именно сподвигло тебя в тот вечер напиться до бессознательного состояния. И, конечно, понимаю, что ты пыталась найти во мне утешение, — слишком невинно и даже ласково сославшись на их первый, спонтанно случившийся секс под конец совершенно проваленной засады, Ричард пытался донести до неё, что он совершенно не в обиде, а даже, напротив, благодарен за тот момент слабости.       Его тогда пьяная в стельку напарница даже не подозревала о том, что её поступок открыл для него некую брешь в системе.       — А теперь ложись, — с каждым новым приказом его голос становился всё ниже, грубее и требовательнее. Мягкость в интонации присутствовала только при воспоминаниях о былом, но стоило ему вернуть в руки невидимый, пока что только вербальный кнут, как бархатный баритон лишался прежней мягкости.       Пока андроид, словно грациозный хищник, возобновил плавное блуждание вокруг кровати, не спуская взгляда со своей обнажённой, дрожащей жертвы, Кэтрин всерьёз подумывала о том, чтобы рвануть с места, сбежать за пределы комнаты и больше не мучиться в этом унижении. Самое абсурдное и смешное заключалось в том, что она сама по собственной воле пробралась в клетку к этому безжалостному зверю, сама заперла её изнутри и теперь, стоя на коленях, мысленно кричала: «Выпустите меня!».       Маленькими, крайне неуверенными манёврами, которые напоминали попытку замедлить наступление неизбежного, её спина наконец коснулась мягкого одеяла. Несмотря на прозвучавший ранее приказ «лечь», Кэтрин, охваченная жгучим стыдом, тут же снова отползла назад к изголовью, подтягивая и стыдливо поджимая к груди колени, словно надеясь, что, свернувшись в плотный комок, она сможет стать невидимой.       — Мы так и сидели молча на полу в ванной, в немного неловкой, но странным образом комфортной тишине, которую ты так не любишь. Я молча гладил тебя по спутанным волосам, пока ты заливала мой пиджак своими слезами, не произнося ни слова, и тогда я действительно думал: «А если бы я не пришёл вовремя?».       В тот день, сидя в той холодной ванной, он впервые поддался влиянию этой иррациональной, чисто человеческой привычки гадания «а что если», которая, словно заразительный, но необратимый вирус, пробралась в его до того момента совершенную и логичную систему. Эта мысль укоренилась и осталась там до сих пор, заставляя его анализировать не только текущие данные, но и все возможные, катастрофические или спасительные исходы, которые могли бы произойти, не вмешайся он в ход событий.       Впоследствии этот «вирус» стал частью его системы, хитро маскируясь в её глубинах от разработчиков и даже от него самого.       С прелюдиями, щедро припорошёнными воспоминаниями, было резко покончено, как и с его мимолётным приподнятым настроением. Похождения по комнате прекратились, и Ричард, словно охотник, возвращающийся к своей жертве, вернулся на прежнее место у края кровати.       Представшая картина ему совершенно не понравилась.       — Ещё раз ослушаешься, и мне придётся применить наказание. — Ни дружелюбности, ни трепета, ни малейшей мягкости в голосе — ничего подобного больше не отслеживалось.       Его ранее блестящие в полутьме серебряные глаза стали будто темнее, притаив безмолвную угрозу причинить нечто малоприятное. Одним только немигающим взглядом он пригвоздил её к изголовью, и Кэтрин не смогла даже рыпнуться, ещё больше прижимая коленки к груди.       — Прошу пока что по-хорошему... Ляг нормально, ножками ко мне, — Ричард похлопал по бедру, будто подозвал своего питомца.       Не зря во всём его облике читалась неприкрытая, опасная решимость, потому что в считаные секунды андроид молниеносно наклонился, упираясь рукой в матрас, и, снова крепко схватив за лодыжку, властно потащил на себя.       За неконтролируемым, скользящим движением по простыням, которое стремительно сокращало расстояние, проследовал испуганный, сдавленный вскрик, утонувший в ладошках. Под этими влажными и дрожащими ладонями лицо спряталось не только от стыда, но и от того, кто знаком с этим чувством только в виде изученного текста.       — Тебе нечего стесняться, Кэтрин, — несмотря на учтивый голос, движение, которым он сбросил её руки с лица, нависнув сверху, было довольно грубоватым. Вжав кисти по обе стороны плеч, Ричард отпустил их, предупредив лишь многозначительным отрицательным покачиванием головы: для неё же лучше будет, если они там и останутся.       Она не любила комплименты. Никогда не воспринимала их всерьёз. Сама мысль о том, что она являлась романтическим интересом многих своих коллег, невзирая на своё семейное положение, вызывала только смех.       — Я знаю, что ты не веришь словам, поэтому никогда не говоришь «спасибо» в ответ на комплименты и похвалу, — Ричард говорил слишком уверенно, как если бы знал её пару десятилетий, а не всего лишь один календарный год. — Ты искренне не веришь в то, что в глазах других являешься привлекательной, интересной и смышлёной. Я, в свою очередь, совершенно не понимаю, почему ты так считаешь.       Тяжесть его веса не чувствовалась, поскольку андроид упирался ладонями в кровать по обе стороны от её головы. В этот раз ему удалось уверенно устроиться между её ног, которые он, не спрашивая разрешения, раздвинул своим коленом ещё шире, фиксируя их в том же положении.       Не успела она порадовать себя мыслью, что «по крайней мере он туда пока не смотрит», как тут же произошло не что иное, как пугающая телепатия. Ричард медленно, заставляя кровать скрипнуть под немалым весом, поднялся, оставаясь стоять на коленях прямо перед обнажённой, раскрасневшейся от смущения женщиной, чьи руки были сжаты в бессильные кулачки.       Прикрыться было нельзя, закрывать глаза — строжайше запрещено, а рыпаться и сопротивляться — тем более. Тем не менее он прекрасно знал, что Кэтрин даже под страхом смерти всё равно будет это делать. Именно поэтому металлический предмет, который ожидал своего часа в его заднем кармане, снова напомнил о себе негромким бренчанием.       Она никогда не любила долгие прелюдии, и сейчас происходило именно это — мучительное ожидание, разве что время было издевательски помножено для неё на трое.       Холодный, выжидающий взгляд прожигал её кожу в течение продолжительного времени, блуждая по каждой родинке, впадинке и шраму. Это пристальное лицезрение обнажённого тела отнимало любую малейшую интригу. Налюбовавшись смущением человека, Ричард снова навис над ней.       — Условия выполнения задачи — прежние: ты ничего не говоришь, а я ничего не знаю. Я до сих пор не понял суть этой игры, — он говорил практически в губы, перехватывая чужое прерывистое дыхание, — и меня это изрядно утомляет.       Изматывающие миллионные запросы, отсутствие информации, вопросы без ответов и слишком много условий перегревают процессор, из-за чего активируется дополнительная система охлаждения, что стремительнее укорачивает срок службы возрождающегося «феникса».       — Ты не любишь, когда тебя рассматривают. Задача становится невыполнимой, если нет инструментов для её выполнения. Но разве тебя это волнует? Семьдесят пять процентов информации, которую я получаю — зрительная. Исходя из полученных визуальных данных, я могу сгенерировать множество вариантов исполнения последующих действий. И ты, молчунья, этот инструмент у меня отобрала.       Ни капли грызущей вины за это Кэтрин не чувствовала. Его безграничной сообразительности раньше вполне хватало для их непродолжительных развлечений, и она на его дьявольскую оригинальность никогда, ни единого раза не жаловалась. Кто же знал, что для него это, оказывается, была такая значительная проблема.       — Ты запретила себя рассматривать. — Как неопровержимое напоминание, Ричард проскользнул рукой вниз по её животу, и Кэтрин пришлось приложить титанические усилия, чтобы не дёрнуться от этого дразнящего, щекочущего поглаживания. — Не словесно, конечно же. Ты натягивала блузку назад, едва я успевал её приподнять, ты сжималась, как только мой взгляд опускался хоть чуточку ниже твоего лица. Ты не можешь себе представить, как сильно эти глупые нюансы всё усложняли. — Потешившись этой резкой, полной сменой положения дел, победоносная ухмылка вновь украсила его лицо.       Тело среагировало быстрее, и тем самым жестоко подвело её, когда прохладные длинные пальцы скользнули ещё ниже, касаясь самого чувствительного места. Кэтрин в этот момент испугалась не столько манипуляций андроида, разносящих дикий жар по венам, сколько своих собственных реакций. Руки, эти предательские, ничтожные скотины, протестующе вжались в его плечи быстрее, чем она успела осознать свои действия. И теперь за эту жалкую, пусть и бессознательную попытку бунта её непременно накажут.       — Я каждый раз получал системный сбой, ведь задача «делай что хочешь» разнится с тем, что говорит твоё тело. — Писк, больше от неожиданности, был заглушен его губами, когда средний, а потом и безымянный пальцы двинулись внутрь.       В этот раз поцелуй был более целомудренным, если не сказать нежным и бережным. Кэтрин патологически не любила целоваться, и виной всему была её укоренившаяся стандартная привычка «тревожника».       Всё великое всегда начинается с чего-то малого. Физическая любовь, по всем законам жанра, начинается с нежного поцелуя. Но поцелуи доставляли ей боль, особенно когда целовал её полицейский андроид со своеобразной «лабораторией» во рту, наполненной набором неведомых, едких химических элементов. Эта «таблица Менделеева» просто невообразимо жгла при соприкосновении с малейшими открытыми ранками, которых у неё было в избытке.       Пальцы умелых, сильных рук, способных не только выбивать дерьмо из неугодников, так же внезапно покинули своё тёплое и влажное пристанище. Внутри разгоралось жгучее, безумное желание потребовать вернуть их обратно и довести чёртову работу до исступлённого конца! Но просить об этом вслух Кэтрин, конечно же, не станет ни при каких, даже самых мучительно тяжких условиях.       — Ты можешь, как и прежде, молчать, но даже из этого молчания я способен вытащить необходимую информацию, — голос его стал почти угрожающим шёпотом. — Поэтому, если ты действительно хотела поиграть со мной в «угадайку», то не стоило меня так фатально недооценивать. — Ричард чуть подался вперёд, заставляя её инстинктивно вздрогнуть.       Он оставил на её лбу «прощальный» поцелуй длиною ровно в четыре секунды. Это был странный, но нежный жест — его своеобразная замена словам прощения за всё, что он собирался с ней делать в ближайшие мгновения, и за ту боль, которую ей неизбежно придётся испытать. ***       Её запястья ныли, онемение расползалось по пальцам ледяным холодком, но Кэтрин не смела даже приоткрыть губы, чтобы вымолить освобождение. Источник этого непреклонного молчания крылся вовсе не в страхе молить своего временного мучителя о пощаде. Единственной леденящей душу тревогой была абсолютная неизвестность перед тем, что он собирался сделать дальше. Люди в своей животной натуре хотя бы в какой-то мере были предсказуемы. Но что творится в стальных холодных мозгах машины, которая получила абсолютную свободу воли, — оставалось самой страшной загадкой.       Чёрная жёсткая синтетика рубашки дразняще щекотала её рёбра, пока андроид нависал над ней, а её запястья уже изнывали от тупой пульсирующей боли. Вскоре им было даровано освобождение, когда его губы, влажные и требовательные, начали опускаться всё ниже и ниже, ища новую цель. Шею, на которой уже расцвела пара багровых страстных следов, наконец оставили в покое. Возможно, они успеют побледнеть к утру, и ей не придётся натягивать тот ненавистный колючий свитер, который спрячет её до самого подбородка.       Трепетное, горячее желание, сконцентрированное низко в животе, начало вытеснять и замещать собой тревогу, сперва сливаясь с ней в единый жгучий коктейль, который всё интенсивнее разносился по венам. Тело невольно, отчаянно прижималось к беспощадному мучителю, а ноги сжимали его бока, пока тот не обделял вниманием её вздымающуюся грудь. Язык, прохладный и скользкий, словно наглая змея, очертил самый чувствительный бугорок, и Кэтрин пришлось собрать в кулак всю свою жалкую волю, чтобы не послать всё к чертям, не сбросить его с себя и не опрокинуть на спину, усаживаясь сверху в безумном порыве. Но вряд ли этот хладнокровный во всех смыслах андроид позволит ей взять над собой власть. По крайней мере, сегодня.       Звуки влажных, требующих поцелуев заставляли её щёки гореть невыносимым, стыдливым пламенем, а собственный стон, похожий скорее на жалобный писк котёнка, прозвучал оглушающе громко в полной тишине этих стен. Острая боль пронзила едва ли не всё тело, когда вторая грудь без видимой причины чем-то заслужила укус. Кэтрин пока что не поняла, в чём именно должна заключаться эта пытка, но действия Ричарда пока что вызывали только неистовое возбуждение, которое достигло своего предела и уже лилось через край. Возможно, в этом и крылась вся суть: довести её до ручки, заставить униженно умолять, чтобы он наконец облагородил своей милостью перейти к чертовски желанному процессу.       Но этому не бывать, даже если он достанет её «Глок» из прикроватной тумбочки и приставит ей к виску. Ничто, абсолютно ничто на всём чёртовом белом свете не сломит её настолько, чтобы заставить умолять кого бы то ни было о какой-то подачке.       Её гордость была её проклятием.       Смутные сомнения стали закрадываться приблизительно на середине живота, и когда до неё дошло, куда именно и с какой беспощадной целью спускаются его поцелуи, — глаза, ранее полуприкрытые в экстазе, теперь расширились в самом что ни на есть настоящем, неподдельном ужасе.       Сердце заколотилось в груди неистовым, оглушающим набатом, паника хлынула внутрь, заливая всё изнутри обжигающим холодом, когда его губы наконец скользнули к тому месту, где должна была быть линия трусиков. Тех самых, которых на ней, конечно же, не было.       — Нет! — Кэтрин завизжала так громко и внезапно, будто её живьём резали. Сорвавшись как ошпаренная, она схватила его за плечи, отталкивая подальше. — Только не это, пожалуйста! — Припечатав ладонью его лоб, она отчаянно держала его на расстоянии вытянутой руки, подальше от того места, где недавно побывали его шаловливые пальцы.       — Убери руку. — Его ни капли не удивлённый взгляд, в какой-то мере даже скучающий, говорил о том, что именно этой яростной реакции Ричард и ждал.       — Ради всего святого, лучше пристрели меня прямо здесь и сейчас… — вырвалось у неё страдальческим, надрывным воем.       Кэтрин буквально покрылась испариной, сгорая заживо от мучительного стыда. Она не позволяла такого даже собственному мужу! Что уж говорить о напарнике, с которым она уже год как ежедневно охотится на подонков, пьёт горячий кофеёк или, порой, чего покрепче. Травит анекдоты и временами за бокалом нефильтрованного играет в нарды в баре после рабочего дня. Да, пускай она уже несколько месяцев спит с ним, но это всегда происходило в лихорадочной спешке, на заднем сиденье служебной машины — быстро, предельно функционально, без претензий и, главное, без такого бесстыдного, полного обнажения души и тела. По крайней мере, с её стороны.       Андроид, без малейшего усилия убрав её руку, приподнялся и с каким-то странным, почти печальным равнодушием уставился на свою сжавшуюся, сломленную напарницу. Ту самую Кэтрин, что обычно была бесстрашна, как чёрт, и без колебаний махала своим табельным оружием в самых тёмных переулках. По его логике, это была до крайности странная реакция на то, что он считал обычными, пусть и чрезмерно интимными, но всё же безобидными поцелуями. Ничего действительно плохого он ещё не совершил. Вот только её бешеное сопротивление, паника и мольбы — всё это не переставало, шаг за шагом, вынуждать его к тому, чтобы принять меры.       — Мы же, чёрт возьми, договорились, — тепло промурлыкал Ричард, невзирая на грубость слов. На лице появилась фальшивая снисходительная гримаса, а голос обрёл не менее фальшиво-утешительный, бархатный тон.       Он опасно приблизился к её лицу, касаясь плотно сжатых губ своими. Собрав её растрёпанные волосы издевательски ласковым движением, он провёл холодным пальцем по горящей щеке, всматриваясь в иррациональный дикий испуг в её глазах.       — Что бы ты ни визжала в этих стенах, я имею полное право не слушать. Ты же сама придумала эти правила, — ласково потеревшись носом, даруя эскимосский поцелуй, он заговорил противоречиво ледяным тоном. — Поэтому будь так добра, раздвинь свои ножки сама или их раздвину я. И сделаю это грубо.       — Я… — Кэтрин выдавила это слово, словно продирая горло наждаком, так как испугалась по-настоящему, до дрожи. Спокойный синий диод на виске андроида не выражал ни малейшего намёка на нестабильность, но её до смерти напугал его холодный, боеготовый взгляд, с которым он обычно совершал самые бесчеловечные и порой незаконные поступки. — Я передумала! Всё, слышишь? Я передумала! Слезь с меня, я больше не хочу продолжать!       — Ты всё ещё в этих стенах, Кэтрин, — хладнокровно и сухо напомнил Ричард, но для человека под ним это прозвучало как щелчок затвора. — И только я решаю, когда именно ты имеешь право «передумать».       — Но я хочу уйти… — Горячее, трепетное желание как рукой сняло, оставив после себя лишь холод и страх. По коже пробежал озноб, и Кэтрин машинально обняла себя руками, хлопая широко распахнутыми глазами.       Андроид в итоге поднялся, но не спешил освобождать её или выпускать из постели. Вместо этого он совершил другой, куда более многообещающий манёвр: снял с себя чёрную рубашку и небрежно отбросил её на край кровати.       Ричард снисходительно окинул взглядом свою напарницу, всегда такую дерзкую, такую смелую — и такую жалкую сейчас. Она сдалась слишком быстро. Слишком легко. И всё потому, что команды, видите ли, нужно формулировать гораздо внимательнее, а понятие «делай что хочешь» — слишком растяжимое, слишком соблазнительное и, чёрт его дери, невероятно опасное.       — Как жаль. — Не предвещая ничего зловещего, подушечки его пальцев огладили согнутую коленку. Он изучающе провёл ими выше, по животу, груди и подбадривающе ущипнул за подбородок. Ричард снова навис сверху, придавливая своим весом, предупреждая возможную попытку бегства.       — Ч-Что именно «жаль»? — жалобно прохрипела Кейт, опасаясь уже не на шутку. Она тысячу, нет, миллион раз прокляла своё собственное, безумное, ведомое непонятно чем, идиотское решение позволить сегодня своему напарнику не выполнять её приказы, не слушать её команды и творить всё, что ему вздумается, в границах этой спальни.       Вся показная осторожность андроида мгновенно испарилась. Он грубо, беспощадно перехватил обе её руки, вжимая их в постель прямо у изголовья.       — Что уйти ты не сможешь, — нежно, как самую страшную клятву, прошептал в её ухо андроид с расширенными, и возможно, безграничными полномочиями. Он потянулся к заднему карману, и что-то металлическое, и оттого зловещее, зазвенело в его руке.       «А вот об этом я не подумала…» — эта мысль была последним, что успела осознать Кэтрин, обречённо смотря в потолок, прежде чем заключила себе смертный приговор. Над её головой раздался резкий, клацающий щелчок, и обе кисти одновременно обожгло ледяным холодом металла.       Этот звук означал то, что не имеет смысла устанавливать правила тому, кто научился их мастерски обходить. И этот коварный урок Кэтрин с дрожью и стыдом будет вспоминать очень и очень долго, если не всю оставшуюся жизнь.