Часть 1

      Сестрица не в духе сегодня. Анка понимает это ещё утром, ещё за завтраком, когда в тонкой руке Катерины бьётся стеклянный стакан. Бьётся с треском, осыпаясь на пол сверкающими осколками, но руку сестры не трогает, так же как не тронули её ни костёр, через который она прыгала, ни сумасбродный конь, которого она сама останавливала. Её вообще ничего не трогает в этом доме и рядом с ним. Анку, вон, трогает… Книги у неё из рук как будто скачут, лютня совсем не слушается, перо что-то своё пишет.       Странный, конечно, дом — посреди леса-то. — Не принимает он тебя, — бормочет иногда Катерина, глядя, как она пытается совладать с тяжёлым замком на двери. Анка не решается спрашивать обо всём этом пока, но думает про себя, что когда-нибудь обязательно спросит.       Катерина почти ни о чём не говорит, ни о чëм не спрашивает, только наблюдает. Волосы у Катерины — пламя: рыжие, чуть не красные, вьются по плечам, по спине, ещё миг — и до земли достанут. Глаза — пропасть: чёрные, зоркие, всё видят, никогда ничего не упустят. Куда уж смуглой Анке до этакой красоты? Иногда старшая ухмыляется, заметив её грустное выражение, и говорит, что красота ещё проявится и останется надолго, просто не в этот день. Но сегодня Катерина зла, ей вообще не до сестры. Следом за стаканом бьётся бутылка, окропляя платье Анки каплями кровавого вина и проливаясь мимо платья Катерины, конечно. Анка вздыхает, понимая, что всё придётся стирать — снова, она ведь только отстирала от чернил. Немного позже сестра берёт большую корзину и уходит. Куда — она не говорит. Никогда не говорит, только велит:       — Из дома ни ногой, — и Анка рассеянно кивает, а затем вздрагивает от резкого голоса: — Ты слышишь меня? Будь здесь. Не выходи. Ничего не бойся. Я вернусь вечером. Анка поднимает испуганный и немного обиженный взгляд, кивает снова. Не хватало только, чтобы её и отсюда вышвырнули за непослушание. Тем не менее, лес за окном в тот день манит как никогда. Дом пугает: стучит дверьми и дверцами шкафов; то вспыхивает десятками свечей, то вдруг весь меркнет, оставляя её сидеть в тёмном углу и слушать яростный скрип половиц. Снаружи всё, кажется, абсолютно спокойно, но здесь… Нет, Анка не может больше быть здесь.       К вечеру Катерины всё нет, и ей делается так страшно… Наконец, она хватает плащ и выбегает из дома, уже в темноту. Теперь все замки поддаются легко. Дверь за ней захлопывается. Лес встречает тревожным шёпотом листвы. Анка вдруг понимает, что ни разу ещё не была здесь без Катерины, но возвращаться домой на этот раз страшнее, чем находиться в тёмном лесу, и она бежит так долго, как только может, пока даже намёки на двор сестрицы не исчезают с глаз. Потом останавливается и так же долго стоит в кругу деревьев. Повсюду кружат комары, ветки окутаны паутиной… — Ты здесь, — очень отчётливо произносят позади. И как же она не хочет поворачиваться… Катерина решает эту проблему, вдруг появляясь прямо перед ней. Анка смотрит встревоженно, оборачивается, желая убежать обратно… Но куда бы она не повернулась — везде сестрица! Везде её пламенные волосы, везде блестящие чёрные глаза. Везде. Анка плачет. Наконец, тонкая рука Катерины хватает её за запястье, прогоняя наваждение, больно сжимает. Они возвращаются домой в звенящей тишине. Только уже у дома старшая сестра выпускает руку младшей, провожает её суровым взглядом до самой двери и, срезав, кладёт в пустую корзину несколько длинных, тонких берёзовых веток. ***       Дом напоминает лесную хижину, или дом травника, только он большой-большой и очень тёмный. Пытаясь не всхлипывать, Анка прячется в самом укромном его уголке — в чулане, снова в обществе пауков, — да там и засыпает. Просыпается утром. Видеть сестру совсем не хочется, это просто страшно, но она заставляет себя тихо-тихо выползти из чулана, жмурясь даже от тусклого света, и спуститься на первый этаж. Половицы под ногами скрипят оглушительно, будто нарочно выдавая её передвижения хозяйке дома. Катерина стоит на первой ступени. Глядит сурово. На самом деле, этот взгляд пронзает так, что Анка содрогается, уловив его. Нет, она не просто так вчера струсила. Непростая девица её сестра. И дом у неё непростой. — Идём. И Анка послушно идёт за ней следом, хотя боится чуть не до смерти. В кухне под столом стоит длинная тяжёлая скамья. Никогда ещё не было понятно для кого, потому как стульев в доме много, а гостей не бывает… Но теперь Катерина берёт розги в правую руку и выдвигает скамью — без особых усилий, конечно. — Ложись, — велит она. — Если вчерашнее испытание для тебя слишком, придётся так защищать. — Защищать? От чего бы?.. — всхлипывает младшая сестра, медленно распоясываясь и задирая юбки. Её часто пороли, стоит поверить, но никогда ещё она не была так напугана. — Будто сама не знаешь. Ложись давай. Вдруг выясняется, что скамья обладает невероятной отталкивающей силой. Анка стоит прямо возле неё, ничего ей не нужно, чтобы лечь, да и обнажена она уже настолько, что отхлестать её можно и так — а всё равно на скамью страшнее. — Ляг, — повторяет Катерина в последний раз, её голос обладает силой ещё большей. Анка заливается слезами заранее, но падает на скамью, хватается за её края и готовится терпеть. Как может. — Расслабилась, — вздыхает Катерина. Голос у неё снисходительный, будто с малышом разговаривает, но её сестре не до гордости сейчас, и она подчиняется. — Вот и правильно. А то мне ведь спину твою потом выхаживать… Розга свистит — яростно, страшно, быстро, не оставляя шансов увернуться, и Анка визжит: — Не надо! Визжит именно потому, что откуда-то знает: надо. Знает, что сестрица ни за что не остановится. Знает, что эти розги всё равно всю её издерут, исполосуют — и может быть, хоть так в этом доме появится место для неё. Может быть, хоть так лютня заиграет верно, а перо запишет чисто?.. — Надо, надо, — подтверждает Катерина, опуская руку. На смуглой коже вспыхивают белые полоски рубцов, и Анка так сильно цепляется за скамью, что на ладонях остаются царапины. Мать никогда не порола так сильно. Говорят, у их отца был нрав крутой и рука тяжёлая, но то слухи, а это… А это больно, да так, что дышать не можется. Так больно, что кажется — кожа горит. Ещё и звук такой, аж до костей пробирает.       — Терпи, — велит Катерина и бьёт так, что Анка воет на весь дом, извивается, чуть не переворачивая скамью. Гладкая поверхность под её щекой уже не просто мокрая, а превратилась в лужу, но это и приятно тоже: слёзы холодят раскрасневшееся лицо. Когда она приходит в себя, Катерина стоит в стороне, чуть встрёпанная и всё ещё хмурая, грудь её тяжело вздымается и опускается за туго затянутым корсетом, и в руках у неё переломленные напополам розги. — Прости, — бормочет Анка. Она сама не знает, за что извиняется, и запоздало думает, что лучше бы поблагодарить, но что сказано, то уже сказано. Сестрица вздыхает. — Мне не за что тебя прощать. Поднимайся.       Анка встаёт, вытирая щёки рукавом, подходит к Катерине, и та не глядя обнимает её за плечи. — Я тебя обидела? — спрашивает куда позже, уже через несколько недель, когда они вдвоём сидят в её комнате и перебирают принесённые из леса травы. Анка тихонько хмыкает, задумчиво смотрит на лютню, которая и без её помощи отлично играет старинную балладу и качает головой: — Нисколько.       Еë даже вредный дом не обидел. И тот факт, что отныне скамья выдвинута, а на столе всегда лежат розги, не обижает тоже. Зачарованные дома, как она успела узнать, редко кого-то впускают без единого испытания, и её испытание оказалось достаточно простым.       — Теперь это мой дом, — шепчет Анка и завороженно смотрит на огонь в камине.