Часть 10

10. МАТЕРИНСКОЕ СЕРДЦЕ Бум! Бум! Бум!.. Глухие удары в бубен, обтянутый тугой шкурой марала, не замолкали ни на мгновение, а вторило им протяжное горловое пение старого шамана. Постукивая колотушкой по бубну, шаман вприпляску кружил вокруг костров, разведенных на пути к ханской юрте. Разноцветные бусы и заплетенные в тонкие косички пряди конской гривы свешивались с околыша его шапки, закрывая старику лицо от глаз окружающих. Все его одеяние – сплошь украшенное лоскутами из шкур зверей и пучками конских волос - колыхалось из стороны в сторону. Хан Бату терпеливо дожидался, когда шаман закончит ритуал освящения костров. Сартак, уже спешившийся с лошади, тоже ждал возможности приблизиться к отцу. Его в отличии от соплеменников – благоговейно наблюдавших за шаманскими плясками – его, как христианина, сердил это языческий обычай очищать всех, кто собирался приблизиться к хану священным огнем. То казалось царевичу дремучим святотатством и в который раз он принялся грезить о времени, когда он сам станет ханом и сможет наконец-то распространить истинную христианскую веру среди своих сородичей. Но пока то были только его мысли мечты! А пока что его отец оставался привержен верованиям предков и Сартаку приходилось смиренно наблюдать за этим языческим беснованием. Тюркский воин Узден с трудом сдерживал зевоту и думал только том, чтобы поскорее отыскать свою юрту и повидать жену и детей. Локтем тюрк подтолкнул Александра в бок и выразительно кивнул в сторону шамана – напоминая тому о его вопросах про священнослужителей Тэнгри. Княжич наблюдал за действиями шамана с легким интересом, видя в этом, впрочем, не больше смысла, чем в православных богослужениях. - Хан Сартак велеть мне кров дать тебе, - склонившись к Александру, зашептал Узден. – Отвести тебя за полог свой юрты, сытно кормить тебя. Гостем ты быть мой! Пока кушать да кумыс пить, велеть я рабам поставить твоя юрта рядом с моя. Ты отдохнуть от дел ратных, руасс! Александр лишь кивнул, продолжая наблюдать за обрядом. Шаман завершил свой ритуал и возгласом объявил, что священный огонь готов очистить тех, кто должен приблизиться к хану. Улыбнувшись, Бату сделал жест, призывая к себе сына. Сартак, прихрамывая на раненую ногу, устремился к отцу и миновал два костра, вокруг которых прежде священнодействовал шаман. Очутившись подле Бату, юноша склонился в почтительном поклоне. Возложив на голову Сартака ладонь, Бату благословил сына и затем, когда тот распрямился, то произнес торжественно: - Сын мой! Гордость моя! С честью ты прошел испытания, выпавшие тебе на тяжком пути. Доказал ты, что в тебе течет кровь великого монгола! Слаще мёда были похвалы отца для Сартака! Чувствовал он себя столь окрыленным, что и позабыл о боли в ранах. Этого момента он так жаждал! Теперь все испытания, что довелось Сартаку пережить в пути, казались ему ничтожными по сравнению с тем счастьем, преисполнившим его сердце, когда отец во всеуслышание восхвалил его. - Сегодня мы будем чествовать тебя, Сартак! Устроим великий пир в твою честь – объявил Бату следом. – А служитель Вечного неба и возвещатель воли Тэнгри - шаман Гамбу-сутай принесет поистине царское жертвоприношение богам и духам! Да будет так! После этой речи, к Сартаку решилась приблизиться Боракчин-хатан, доселе тихо стоявшая позади супруга. На её пушистых ресницах дрожали крупные слезы, а губы её подрагивали от волнения. Когда шагнула она к сыну, то слезы сорвались с её волооких глаз и скользнули вниз по щекам, оставляя бороздки на ее припорошенным белилами лице. Сартак поклонился ей, но Боракчин поспешила схватить его за руки, заставила выпрямиться и обняла порывисто – смутив сына проявлением материнских чувств. - Свет мой, сынок! Радость сердца моего! – зашептала мать. – Воротился ты, сохранил тебя господь наш! Оберег от врагов! Она, сжав ладони сына, поцеловала их. - Опосля пира приходи на повечерие(1) сегодня, сынок. Ждать тебя буду! Станем молиться и славить бога нашего! - Приду, госпожа моя, - согласно ответил Сартак, постеснявшись при всех назвать Боракчин «матушкой». Дав знак сыну и его советникам следовать за ним, Бату зашел в свою юрту. Входить в ханскую юрту вместе с мужчинами женщинам почиталось неприличным - потому, когда Сартак зашел вслед за отцом за полог, то Боракчин-хатан осталась снаружи. Оправив длинные рукава своего платья из небесно-синего шелка, женщина вернула себе горделивую осанку и, вздернув подбородок, окинула взглядом прочих жен Бату, что также собрались возле юрты хана, дабы поприветствовать удачно возвратившегося царевича. Те ответили ей не менее высокомерными взглядами – удержавшись, впрочем, от колких слов, коими порою награждали старшую жену Бату-хана исподтишка. Но сейчас ничто, даже непреклонная заносчивость соперниц, не могла умерить блаженной радости Боракчин! «Мой сын, моя гордость и надежда, вернулся с победой! – подумала она. – Доставив в Улаг Таг караван с золотом и дважды отбившись от врагов, Сартак доказал, что он верный сын отца своего, твердая опора Бату-хана и восходящее солнце Улуса Джучи. И умолкнут отныне злые языки, прежде нашёптывавшие Бату злые сплетни о Сартаке!» Круто развернувшись, Боракчин-хатан пошла прочь, по пути шепнув преданной рабыне своей – хитаянке Ксяокин - чтобы та отыскала младшего советника царевича по имени Орабан и тайком допросила того о подробностях опасного путешествия Сартака из Гургандра в Улуг Таг. Маленькая и юркая, словно собачонка, рабыня тут же отделилась от свиты своей госпожи и отправилась назад к ханской юрте, с намерением дождаться, когда Бату-хан отпустит советников Сартака от себя. Устроившись на коврах, расстеленных в юрте, Боракчин велела принести ей сутей цай – горячее питье, приготовленное из терпких зеленых листьев дерева Ча с добавлением молока, соли и курдючного жира. Наслаждаясь бодрящим напитком, супруга Бату-хана дожидалась возвращения рабыни с вестями – ждать пришлось долго, вернулась Ксяокин нескоро. Когда же хитаянка вошла в юрту, то Боракчин уже вся извелась от ожидания. - Где же носило тебя, Ксяокин? – воскликнула она сердито. - Прости, сиятельная моя госпожа! Хан лишь недавно позволил советникам покинуть его, - тут же покаянно упала на колени рабыня. – Я переговорила с Орабан-зевлехом(2) сразу же, как только смогла! Гнев Боракчин растаял быстро, словно дымок сдуло сильным порывом ветра. - Будет тебе, Ксяокин, я не сержусь, - проговорила она снисходительно. – Докладывай же, что удалось разузнать! Усевшись рядом с госпожой, рабыня негромко принялась рассказывать полученные от младшего советника. Слушала Боракчин-хатан внимательно, не прерывая Ксяокин и в раздумьях перебирали свои длинные косы, оплетенные золотыми нитями и украшенные золотыми кольцами. Крайне важно ей было знать всё, что связано было с её единственным сыном от Бату-хана! Когда Сартак достиг возраста, в котором мальчика нарекают мужчиной, то приставил Бату к своему сыну трех советников тюркского происхождения, известных своей образованностью, дабы те мудрыми наставлениями подготавливали к судьбе владыки улуса. Жене, пусть и первой по старшинству, запрещено было вмешиваться в вопросы назначения советников, однако Боракчин непременно желала иметь поверенного человека в свите сына – путем подкупа, она сумела заполучить верность младшего советника Орабана. Тот стал ее глазами и ушами, докладывая обо всем, что происходило в юртах Сартака и Бату-хана. Рассказала, со слов Орабана, Ксяокин своей госпоже про подлое ночное нападение на становище Сартака неведомых врагов, о преследовании каравана и о второй схватке в тесном горном ущелье, что пришлось пережить её сыну. Узнала Боракчин и про то, как старший советник Ягмыр-ака убеждал царевича бросить обозы и спасаться от преследователей налегке – а узнав, то заметно помрачнела. Напоследок поведала рабыня о том, что оказался в отряде царевича диковинный руасс с далеких северных земель – юноша тот храбро защищал жизнь царевича, сумел излечить Сартака от хвори. - Руасс? Кто же он такой? – впервые прервала рабыню Боракчин-хатан. - Никому не ведомо, кто он! Говорит Орабан-зевлех, что утаил тот имя свое и род, – ответствовала Ксяокин. – Царевич называет его Неврюем и не требует признаться, кто этот руасс на самом деле. Царевич доверяет руассу и тревожит то советников, а больше всех страшится Ягмыр-ака. При имени старшего советника, Боракчин презрительно поморщилась. Этот старик-тюрк слишком уж чванился своей образованностью и происхождением, в глубине души почитая монголов невежественными дикарями. Да, Боракчин догадывалась о чувствах, что скрывал этот старик у себя в сердце! Она бы хотела, чтобы сына ее наставлял в мудрости тот, кто истинно признавал бы величие монгольского племени – но повлиять на выбор старшего советника никак не смогла. Но если прежде Боракчин всего лишь недолюбливала Ягмыр-аку, то сейчас охватили её гнетущие подозрения – уж не лишился ли ума советник, попытавшись убедить Сартака бросить обозы с военной добычей? Ведь должен был осознавать этот сановник, что не простил бы Бату-хан подобной ошибки Сартаку! Грядущие перемены, коих так упорно добивался супруг Боракчин, зависели от персидских богатств! Если б Сартак бросил обозы и сам спасался бегством, то по возвращению в Улуг Таг ждал бы его позор и всеобщее отвержение, а сам хан Бату мог счесть его недостойным своим наследником! Неужто Ягмыр-ака не понимал, насколько губительными были его советы? Или же, напротив, понимал все превосходно и дал такой совет нарочно?.. - Не все я рассказать успела, госпожа! – подала голос рабыня. Боракчин подняла на нее выжидающий взгляд и Ксяокин продолжила: - Орабан-зевлех сообщил вот еще что: царевич не просто приблизил к себе руасса, а даже побратался с ним! Стал руасс названным братом царевича Сартака. Помрачнела еще больше Борачин-хатан, поджала губы с неудовольствием. - Мой сын не только подарил рабу свободу, но и побратался с ним? – медленно проговорила она. – Чего же такого необыкновенного имеется в этом руассе? - Младший советник сказывал, что очень ловок в бою руасс, а еще как будто видит то, что скрыто от глаз других. Благодаря руассу нашли они убежище, где смогли устоять во время тяжкой битвы, а наутро после боя, тот сумел отыскать ход в ущелье, который вывел отряд в степь. А еще помянул советник, что красив весьма обликом своим руасс – кожа у него молочная, глаза как болота, а волосы цвета сухой земли. - Где же сейчас руасс? Куда он делся? - Орабан-зевлех говорит – царевич приказал своему нукеру Уздену дать кров руассу, покуда не поставят для него юрту. Задумалась ненадолго Боракчин, а потом велела подать ей шкатулку, где хранила она золотые и серебряные монеты. Выудив оттуда мешочек, набитый золотом, она протянула его Ксяокин и дала той распоряжение немедля добраться до юрты нукера Уздена и отыскать там руасса. - На словах передай руассу: жена Бату-хана Боракчин-хатан вознаграждает его за службу верную сыну её царевичу Сартаку. Пусть примет золото это в дар от меня! Взяв мешочек, рабыня осторожно осведомилась: - Сказать ли руассу, что должно ему явиться на поклон к тебе, госпожа? Боракчин тоже думала отдать такой приказ, но отказалась от этой мысли так и не озвучив её. Коли призовет она к себе этого руасса, названного Неврюем, то прознает о том Сартак – и бог ведает, как он то истолкует! Может решит сын, что торопится мать разведать всё о том, кого он избрал своим названным братом – хотя сам Сартак еще не успел ничего ей рассказать о том, что произошло с ним по пути из Персии. Лучше будет, если сын сам обо всем ей поведает и сам приведет к ней руасса. - Нет. Ничего такого не говори, - промолвила Боракчин. – Ни к чему это. Расторопная рабыня выскользнула из юрты, оставив её в одиночестве. Супруга Бату-хана поднялась с ковров и неторопливо прошлась вокруг треножника, в котором потрескивал пышущий жаром огонь. Множество мыслей крутилось в ее голове! Думала она и о том, кто же мог осмелиться напасть на караван, которым предводительствовал сын владыки улуса. И о том, сколь опрометчивыми и опасными были советы Ягмыра-аки, что давал тот её царевичу. И о таинственном юноше с северных земель, случайно оказавшимся подле Сартака и так быстро завоевавшим его благосклонность. Смутная тревога снедала сердце Боракчин! «Столько опасностей пережил Сартак! То ли еще будет? – обращалась она сама к себе в мыслях своих. – Теперь он уже не дитя и в грядущем должно стать ему ханом, однако ж сколько же опасностей поджидает сына моего на пути том!» Хотела бы она все время находиться подле Сартака и наставлять его своею материнской мудростью! У нее не было других детей от Бату-хана, один лишь раз понесла она от господина своего – а потом забросил Бату свою первую жену, обзаведясь множеством жен и наложниц. Боракчин, обладая врожденной мудростью, не сетовала на холодность супруга, довольствуясь почетным титулом старшей жены – предпочитала она весь свой разум и всю волю свою направить на воспитание сына. Бату взял Боракчин в жены благодаря её знатному происхождению – была она дочерью вождя знаменитого на поле битв нойона племени алчи-тартэр Дамдинсурэна. Незадолго до рождения Боракчин на свет, великий монгол Темуджин вырезал многое число алчи-тартэр, почти полностью стерев это племя с лица земли. Но тех, кто проявил особенное мужество на поле боя, Темуджин пощадил и принял к себе на службу, поставив на передовую своего войска. Так Дамдинсурэн стал служить великому монголу, завоевав боевую славу и став один из великих воевод Чингизхана. Бату женился на Боракчин ради происхождения её, желая породниться с родом, в котором рождались могучие и бесстрашные воины. Но будто в насмешку, бог послал Боракчин сына, лишенного тех достоинств, коим славился прежде её род! «Сыну твоему негоже мужские одежды носить! – подтрунивали над матерью Сартака прочие жены Бату-хана. – Уж лучше бы он родился девчонкой, тогда бы куда легче было бы ему!» До самых глубин души оскорбляли такие злые слова Боракчин! Но правы были вездесущие злые языки – тяжело приходилось Сартаку с его нежным нравом, чувствительным сердцем и бесхитростным умом. Как могла, Боракчин защищала свое дитя, но понимала она меж тем превосходно, что – если хочет она увидеть Сартака во главе улуса – то обязана она приложить все возможные силы для возмужания единственного сына. Она неустанно пестовала его, наущая быть стойким, воинственным, непреклонным, решительным и непременно во всём и ко всем осторожным. То было необходимо для выживания в воинственном племени, предводительствовать которым Сартаку предстояло в грядущем! Сын слушал её наставления, исполнял их прилежно! Никого не было ближе для него, чем его собственная мать – а для нее не было никого более ценного, чем её сын. Если бы для того, чтобы Сартак обрел власть и силу понадобилось вырвать собственное бьющееся сердце из груди, то Боракчин не задумываясь пошла бы на это… «Но что моё сердце здесь, в мире, где правят волки? – тягостно думала Боракчин-хатан. – Здесь не сердце нужно, а железная воля, хитрость, коварство! Верить невозможно никому! Ни советнику, приставленному к Сартаку отцом его, ни – тем более! – какому-то пришлому мальчишке, неведомо откуда взявшемуся! Только я сумею соблюсти все интересы сына своего, только я воистину желаю добра ему. Только мне он должен доверять…» Меж тем, Узден и Александр, оседлав коней, направлялись к юрте тюрка. Размеры кочевого поселения впечатляли – занимало оно не только всю лощину, зажатую кольцом гор, но и продолжалось дальше, скрываясь за невысокими холмами и перевалами. Вся земля в округе была истоптана и разворошена копытами коней и человеческими ногами, местами превращаясь в болота жидкой грязи. Дым, выползающий из отверстий в верхушках юрт, в безветренную погоду стелился к земле и его терпкий запах перемешивался со зловонием помоев и испражнений, витавших над становищем. Александр с недоумением и отвращением наблюдал по пути, как местные жители испражнялись прямо под стенами юрт, нисколько не смущаясь ни глаз окружающих, ни того, что возле богатых юрт, украшенных яркими тканями, лежат зловонные кучи. Не мог княжич уразуметь, как можно гадить там, где живешь – он понимал неизбежность такого поведения в военных походах, когда воины не могут далеко уйти от стоянки, но отчего так вести себя здесь, где ханский народ находился на постоянном обжитии? Узден, предвкушая встречу с семьей своей, воодушевленно болтал: - Теперь видеть ты юрта мой! Видеть три жен мой и пять сын мой – Бараз, Сунгур, Тулбай, Балкатай и Уракай! Гордость мой! Бараз уж почти мужчина! Зима пройти, лето пройти, осень настать и тогда Бараз меч взять да на война пойти. Бату-хану служить он, слава воина получить в битва… Сохраняя привычное молчание и бросая взгляды по сторонам, Александр так же замечал, что многие женщины в этом поселении ездят на конях, сидя в седлах подобно мужчинам. Некоторые из них носили роскошные шелковые наряды и сверкали густо выбеленными лицами, другие же одевались куда проще – в грубо тканные халаты и не скрывали своей смуглой кожи под толстым слоем белил. Тут же, возле юрт, суетились, взмешивая стопами грязь, скудно одетые люди самых разнообразных народностей – встречались среди них и белокожие и светлоглазые особы, внешне не отличающиеся от сородичей Александра. То, очевидно, были рабы, коим волею судьбы довелось попасть в неволие. - Мой юрта большой, богатый, много конь, много баран, много раб! Хорошо живу, ладно живу. А ведь прежде ни коня не иметь, ни жены, бедный быть я! Хотеть жениться – да никто жену не давать мне. Смеялся на меня все: куда тебе жена, чем ты кормить жена? Пришлось украсть девка! А после прийти на служба к Бату-хан я, верно служить для хан, бить враг его нещадно! – продолжал разглагольствовать тюрк с нескрываемой гордостью. – Разбогатеть я теперь, уважать меня теперь. Жена еще взял, рабыня взял, скота взял. Как у всех теперь всё! Ведь как жизнь надобно жить, а? А вот как - богатый муж иметь много жен, иметь много рабынь! Хорошо это! Много жен – много сын от них. А много сын – много сила, не победить такой сила врагу. Вот руасс взять одна жена на жизнь, а сколько одна жена родить? Мало!.. От того мало твой народа! Сильный вы, руассы, опасный шибко, да плодиться не суметь много. Не устоять твой народ супротив… Александр метнул на него взгляд и впервые нарушил свое молчание: - Не устоять супротив чего? – спросил он. Но тюрк не ответил ему, он радостно вскрикнул, завидев впереди свое становище. Возле самой большой юрты, окруженной нескольким юртами поменьше, сидел мальчишка лет тринадцати и возился с луком, натягивая на него тетиву. Подняв взгляд, мальчишка разглядел Уздена и тут же подскочил как ошпаренный, закричал громко, призывая всех домочадцев и кинулся навстречу ему. - Бараз! Сынок! - соскочив с коня, Узден заключил в объятия мальчика. К нему бежали уже несколько женщин, размазывая слезы радости по лицам, а следом за ним из юрт повыскакивали дети и тоже поспешили навстречу главе семейства. Помимо пятерых сыновей, тюрк, как обнаружилось, имел еще троих дочерей. После того как Узден обнял каждого из пяти своих сыновей и позволил женам и дочерям расцеловать его руки, то повернулся в сторону Александра и объявил своему семейству: - Гость почетный наш это! Царевич Сартак прозвал его Неврюем и нарек своим побратимом. Честь нам оказана большая! Актолым-бише, зови рабов, - обратился он к своей старшей жене, которая, по обычаю, оставалась за главную во время его отлучек, - пускай скорее ставят юрту для гостя. Да подавайте угощение скорее, проголодались мы с дороги! И халуунуур приготовьте! Бабы тут же засуетились, торопясь выполнить его приказание. - Заходить в мой юрта! Ничем тебя не обидеть, всё мой это твой, – приговаривал Узден, приглашая Александра. – Накормить тебя от сердца, напоить, мыльню парная делать! Руассы говорить «баня», а мы «халуунуур»! Предложение помыться пришлось Александру по душе. С самого своего похищения он так ни разу и имел возможности смыть с себя всю грязь и пот. После того как Сартак приказал своим воинам помыть его, то те просто принесли ему бадью воды и дали тряпку, чтобы он смог обтереть себя. И хоть и переносил он без всякого ропота всю грязь, налипшую на него за время его пленения и похода из Персии в ставку бату-хана, но привычка содержать себя в чистоте не оставила его. После сытной трапезы, Узден провел своего гостя к маленькому шалашу, плотно укрытому бараньими шкурами. Это был тот самый халуунуур. Рабы раскаляли докрасна камни в костре, а потом вносили их в шалаш и там поливали камни небольшим количеством травяного настоя. Настой мигом испарялся и пар наполнял собою тесное пространство шалаша – и в этом кумаре можно было напариться до седьмого пота. Но вот воды, дабы помыться с головы до пят, в шалаше не имелось. Прежде Александр не видел подобных парилок и подивился, обнаружив, что ханский народ настолько бережет воду, что – напарившись в халуунууре – не смывает с себя грязь, а соскребает её с тела ножом. То показалось княжичу проявлением невежества – ведь вдоволь было воды в Улуг Таге, неужто нельзя помыться водой, а не скрести свою кожу лезвием? С некоторой грустью припомнил Александр русскую баню с чаном кипятка, бочкой ледяной воды для ополаскивания, березовыми вениками и моющими настоями, произведенными из мыльного корня и белой глины. - Отчего же вы водой не моетесь? – спросил княжич Уздена, парившегося вместе с ним в шалаше. - Нельзя! Грех! Воду растратить без надобность – боги гневаться сильно! - Как же ваши бабы белье стирают тогда? - А?.. Что такой стирают? – не понял его тюрк. Александр знаками показал, что имеет в виду чистку одежду. - Какой стирать! Никак не стирать! – поняв вопрос, сообщил Узден. - Иначе боги гневаться и бурю с гроза навести. Страшно то! Нельзя боги сердить… - А как же грязь? - Грязь боги любить… Юноша только вздохнул, подумав, что прежде не встречал таких чудных верований. Хотел он расспросить тюрка о том, что имел тот в виду, рассуждая о русских и о том, будто не устоят они супротив кого-то. Чуял Александр, что по небрежности едва не проболтался ему Узден о чем-то важном. Но понимал он – нельзя сейчас спрашивать о том прямо, иначе вызовет он подозрения. Вдруг тюрк решит, что он лазутчик и хочет выведать сокровенные планы хана Бату? Нет, нельзя так рисковать. Следует вид сделать, будто он и забыл о том, что болтал Узден, а после осторожно разузнать обо всем… Напарившись и покинув шалаш, Александр получил из рук рабыни новую одежду: штаны из выкрашенного алого хлопка, шелковый халат, узорчатый кафтан с шелковым поясом и добротные сапоги. Все одеяния были чистыми – как видно, они хранилась в кладовой семейства и никем не надевалась. Когда княжич закончил облачаться, то раб сообщил Узден о том, что возле юрты Александра ждет рабыня госпожи Боракчин. Александр, конечно, понял речь раба, но – не желая выдавать своего знания тюркского языка – предпочел дождаться, когда Узден переведет ему услышанное: - Боракчин-хатан, супруга хан Бату и матерь царевич Сартак, прислать рабыня свой к тебе! – заволновался тот и принялся поторапливать юношу: - Ступать скорее! Не заставлять ждать! Спеши! Низкорослая женщина с выбеленным лицом, уставилась на Александра как на диковинку. - Молвить она так: Боракчин-хатан одарить тебя золото. За жизнь царевич Сартак! – выступил толмачом Узден, когда рабыня произнесла то, что велела ей сказать её госпожа. – Благодарить Боракчин-хатан за служба твоя. Рабыня протянула туго набитый мешочек Александру, не переставая разглядывать его лицо. - Чего ждать? Брать, иначе оскорбить хатан! - шикнул на юношу Узден. Отринув первоначальную растерянность, Александр принял из её рук награду. - Говорить она еще: не врать слух, будто красив лицо твой, - перевел тюрк следующее её высказывание. Потом, словно бы смутившись сказанного, рабыня развернулась и, лихо заскочив на коня, скрылась из виду. - Глядь как ладно получаться! Щедро одарить тебя Боракчин-хатан! – с добродушным смешком хлопнул Узден своего гостя по плечу. – Так идти, то богатый да знатный ты стать, да? Хороший твой судьба, руасс! Коли так быть дальше – то отдать за тебя свой дочь Джулдуз. Она уже девка видный! Возьмешь в жена Джулдуз, а? Добрый жена она стать, сам Тэнгри знать то! Александр промолчал, а тюрк переключился на своих рабов: - Поторапливайтесь, олухи! Юрта для гостя готова? – по-тюркски крикнул он невольникам, что ставили юрту для Александра. – Всыплю вам плетей, леность-то повыбиваю! Послышался резвый топот копыт и вскорости подле юрты Уздена появился Дэйсецен. - Господин Неврюй! Приказал хан Бату сказать тебе лично: желает он видеть тебя сегодня на пиру подле себя, - на персидском языке изъяснился кешиктен. – Хочет он воочию лицезреть того, кто спас царевича Сартака. Как солнце коснется земли - прибудь у юрты хана! И вот еще что – держи! – вынув из-за пояса мешочек с монетами, он бросил его Александру. – От хана Бату за службу твою славную! Передав послание, кешиктен не стал более задерживаться, повернув коня обратно. - Эх, повезло! Сам хан звать на пир! Честь какой – вай-вай! – заметил с беззлобной завистью Узден. – Уж не колдовать ли ты, а? Откуда такой удача у тебя? Эх, женись на моя Джулдуз – авось и в мой юрта удача зайти! _______________ (1) Церковные сутки у христиан-несториан начинались в конце светового дня. На закате солнца несториане собирались на богослужение, после которого расходились на ночь и собирались снова следующим вечером – это называлось «повечерие» или «вечерняя». (2) Зевлех - советник