Часть 1

      В логове смоленских вампиров раздался звонок мобильного телефона. Дед Слава с укоризной посмотрел на Жанчика. А как хорошо сидели: граммофон играл, теплый свет абажура над столом, благодать! Но нет же, снова запиликала шарманка нового века.       Жан извиняюще улыбнулся. Ну что поделать? Профессиональный долг превыше покоя, вдруг его срочно вызывают в больницу.       На экране смартфона высветилось старое фото: миловидная дама в ажурном платье, с черной бархоткой вокруг шеи и пеной кружев у подбородка. На бледном лице алели губы — образ величавой графини, какой Ольга была в их лучшие годы. — Оленька, — пробормотал Жан, принимая вызов.       Громкий, надрывный голос Воронцовой заставил деда вздрогнуть. — Жан, меня Сергей укусил! — Как это он так... осмелился? — невозмутимо осведомился Дешам.       Он слишком хорошо помнил, чьей ученицей была Ольга. Школа Станиславского и десятилетия на сцене превращали любую её жалобу в античную трагедию. Жан хорошо выучил все её «аккорды». Он вернулся под крыло дедули именно ради тишины, устав от бесконечных эмоциональных качелей своей бывшей супруги. — Он вампир и не должен тебя трогать, Ольга. Ты же носишь его ребенка.       Жан продолжал говорить тоном укротителя, уверенный, что речь идёт лишь о «моральном облике» Барановского. А то, что парень типичный наркоман и обращение не сделает из него рыцаря, Жан твердил Воронцовой ещё в первый вечер, когда она заикнулась о том, чтобы принять Сержа в семью. — Объясни нормально, что у вас случилось? — Я тоже теперь... вампир... Барановский меня укусил! — Жан с трудом разобрал слова сквозь всхлипы.       «Опять истерика», — машинально отметил доктор Дешам.       Беременность пошла на пользу внешнему виду Ольги: исчезли темные круги, на щеках заиграл здоровый румянец. Став человеком, графиня исцелилась от затяжной депрессии, но её восприимчивость обострилась до предела. Теперь даже пустяк мог вызвать бурю гнева, а невинная царапина — стать поводом для звонка бывшему мужу среди ночи.       — Моя милая Олечка, ты прекрасно знаешь, что так вампирами не становятся, — размеренно произнес Жан. — Попробуй объяснить ещё раз, что именно сделал твой Сергей? — Укусил меня! Sergei m'a mordu! — взвизгнула Ольга.       Жан с коротким вздохом положил трубку на стол. В ушах звенело. Дед понимающе посмотрел на Жанчика и прочистил ухо пальцем — слух старца страдал от децибел графини не меньше, чем перепонки француза. — Ну хорошо, допустим. А от меня ты что хочешь? — невозмутимо продолжал Жан. — Какая же ты сволочь, маркиз!       Жан удивлённо уставился на экран, из которого посыпались гудки. Неужели Ольга думала, что он бросит всё и поспешит в эпицентр скандала? Merci beaucoup! Но едва он убрал телефон, аппарат снова зашелся в звонке. На этот раз звонил Барановский. — Жан, ты скоро? Ей уже совсем плохо, я ж не умею роды принимать! — Серж, какие роды? Срок не подошёл! — ледяная маска Жана дала трещину. Как врач он мгновенно просчитал: травма, потеря крови и шок от нападения — идеальный спусковой крючок для преждевременных схваток. — Она же прямо тут сейчас родит... Ой, бля… Да звоню я ему, Оля, звоню!..       Связь оборвалась. Жан пулей вылетел на кухню. Одним прыжком он оказался у холодильника и сорвал сверху тяжелую оранжевую укладку скорой помощи. Следом в саквояж отправился запас крови. — Ты куда так припустил, Жанчик? — окрикнул его Кривич. — Ольга рожает, — бросил уже из коридора Жан. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что граммофонная игла с противным скрипом проехалась по пластинке. — Вот те раз!       Святослав Вернидубович тяжело поднялся и аккуратно расчесал пятерней седые волосы. — Вот это номер нам выкинула графиня! Да кто же там у неё теперь родится-то? А ну как этот мелкий Жанчика сразу загрызет?       Прохромав по коридору, Кривич вышел на крыльцо, но Дешама уже и след простыл. Француз мчался на помощь своей «бывшей» так, будто на дворе снова была "Прекрасная эпоха". Дед знал: что бы там Жан ни плел про «иррациональность», он до сих пор оставался её верным рыцарем. Для него Ольга-человек была возвращением к тем немногим счастливым годам, когда она еще не стала холодной бессмертной сущностью.       Но была и другая причина. Жан двести лет пытался вывести новый вид, вступая в связи со смертными женщинами, но природа была бесплодна. И лишь Барановский, чья кровь была пропитана «Кристаллом», смог сотворить невозможное. Уникальный гибрид, панацея, которую Жан синтезировал из этого состава, уже спасла Серёжу от смерти и Хранительницу от саркомы. Теперь же на свет должен был появиться сам венец его трудов. — Подожди, Жанчик, я тоже пойду. Мне же интересно поглядеть, кого твоя упырица родит? Чудес таких у нас в Смоленске отродясь не бывало…       Выйдя на дорогу, дед Слава понял, что такси Жана не догнать. Экономя силы, он дошел до остановки и забрался в пустую маршрутку. Сев на переднее сиденье, он уставился в окно. Графиня жила на самой окраине, и теперь хранителю города предстояло целый час трястись в транспорте, гадая, успеет ли его «французский внук» спасти это хрупкое, невозможное чудо       Едва такси затормозило у кованых ворот, Жан, не глядя на водителя, подтвердил оплату в приложении и выскочил из машины. Королевский синий лак «Шевроле Импалы», припаркованной у входа, тускло мерцал под фонарями. Из дома доносились крики Ольги — на этот раз в них не было театральщины, только голая, первобытная боль...       Жан прошел внутрь. Огромное пространство с эркером, где обычно царила музейная тишина, сейчас было наполнено хриплым дыханием и запахом железа. На одном из диванов, металась Ольга. Её светлое платье было смято, а на воротнике расплывалось свежее пятно.       Жан мгновенно оценил рану: на бледной шее отчетливо пламенели следы зубов. Барановский действительно «прикусил» её, не рассчитав свои новые силы. — Вон! — не оборачиваясь, бросил Жан Сержу, который замер у входа, шумно втягивая носом воздух. — Но Жан... я же... — Марш на второй этаж! — рявкнул Дешам, раскрывая на мраморном полу оранжевую укладку. — Ты сейчас не муж, ты — голодный зверь. От твоего «помочь» здесь всё кровью зальет. Исчезни, пока я тебя в подвал не запер!       Серж, вздрогнув от непривычной ярости в голосе всегда вежливого маркиза, попятился к лестнице.       Жан подошел к дивану. Ольга лежала, свернувшись калачиком на дорогой обивке, и этот беззащитный жест отозвался в сердце Жана острой, почти забытой болью. Он невольно протянул руку, желая коснуться её плеча, но графиня отпрянула с неожиданной для человека силой. — Не смей меня трогать! Ты уже сказал, что тебе нет до нас никакого дела. — До вас? — Жан замер, глядя на багровую отметину на её шее. — Тебя не волную ни я, ни мой ребенок. И очень хорошо, потому что ты нас больше не увидишь! — злобно зашипела Ольга, и в её глазах, расширенных от боли и страха, сверкнул прежний стальной блеск. — Мы сразу уедем из Смоленска. Навсегда. — Давай ты сначала родишь, — отрезал Дешам, мгновенно возвращая себе маску рассудительного врача. Он уже раскрывал саквояж, краем глаза заметив Сержа.       Барановский, спустившись со второго этажа, застыл поодаль. Он сжимал в руках набитую спортивную сумку и старался не смотреть на окровавленный воротник жены. — Я всё собрал для роддома... — заулыбался Серёжа, и эта его нелепая, человеческая улыбка выглядела жутковато на бледном лице. — Тапочки там, халат, памперсы для малого...       Жан потянулся, чтобы забрать вещи, но Ольга буквально зарычала, вцепившись в подушку: — Какие ещё тапочки?! Я никуда не поеду. Мой ребенок родится дома, в кругу родных! — Она перевела яростный взгляд на Жана. — А вы, маркиз, можете идти вон! Прямо сейчас!       Жан уже готов был подчиниться яростному требованию бывшей жены и уйти, но Барановский мертвой хваткой вцепился в его рукав. — Жан! Да бля… Стой! — взмолился Серж, и его глаза опасно блеснули. — Я не смогу... я пуповину перерезать не смогу, понимаешь?!       При мысли о Серже с острым предметом в руках над истекающей кровью Ольгой, Жан почувствовал, как во рту непроизвольно выдвинулись клыки. Древний инстинкт защиты сработал быстрее разума. — Я тебя с ножом к ней и близко не подпущу! — процедил маркиз, круто разворачиваясь. Голос его стал низким, вибрирующим от скрытой угрозы. — Хочешь помочь? Нам нужен антисептик и свежие простыни в спальне. Живо! Обеспечим если не стерильность, то хотя бы элементарную чистоту.       Жан мельком взглянул на часы, а затем на Ольгу, которая буквально задыхалась от очередного приступа. — Тебе совсем на меня наплевать?! — Ольга почти выплюнула эти слова, шатаясь на подгибающихся ногах. — Я умираю от боли, Жан! Ты врач или кто? Раз уж я стала обычной женщиной, на меня должно подействовать чертово обезболивание! — Мне не наплевать, Ольга, — Жан мягко, но решительно перехватил её за плечи, игнорируя попытку оттолкнуть его. — Я должен определить ритм схваток. Только тогда я решу, что вводить. — А что тут можно решить?! — закричала она, окончательно теряя хвалёное величие. — Я не понимаю, что со мной происходит!       Очередной спазм заставил её согнуться пополам. — Это могут быть преждевременные роды на фоне стресса, — рассуждал Дешам, переводя взгляд с её лица на багровую рану на шее. — Срок не подошел, но плод уже жизнеспособен. «Кристалл» в крови отца мог ускорить развитие... — Иди к черту со своим «Кристаллом», Жан! — взвизгнула графиня, хватаясь за край рояля. — Почему это так больно?!       Она бессильно опустилась на корточки прямо на дорогой ковер, и в ту же секунду на мраморный пол потекла вода.       Жан мгновенно преобразился. Весь скепсис бывшего мужа испарился, остался только врач, принимающий главный вызов в своей жизни. — Всё. Раздевайся, быстро! — скомандовал он, уже натягивая латексные перчатки. — В такую минуту ты думаешь о том, чтобы затащить меня в постель?! Ублюдок… А-а-а-а-а! — Ваше Сиятельство, не соблаговолите ли вы лечь в кровать? — повторил Жан, стараясь сохранить голос профессионально сухим. — Иначе ты рискуешь уронить ребенка прямо на пол. Боюсь, голове новорожденного мраморная плитка на пользу не пойдет.       Ольга сморщилась, но нашла в себе силы обвинить доктора Дешама во всех грехах — и нынешних, и прошлых. — Я умираю, Жан, — драматически зашептала она, и в её глазах на миг промелькнуло что-то пугающе знакомое. — Моя смерть снова будет на твоей совести. — Снова? — Жан горько усмехнулся, чувствуя, как внутри всё заледенело. — Ты про тот раз? Когда ты сидела в ванной и, глядя мне в глаза, вонзила в себя нож, лишь бы заставить меня сделать тебя такой же, как я?       Он на секунду замолчал. В памяти до сих пор всплывал тот кошмар: теплая вода, ставшая багровой, и Ольга, которая требовала вечности ценой своей жизни. Он тогда не смог её отпустить. И до сих пор платил за это, видя, как та нежная женщина превращается в холодную, расчетливую стерву. Жан был уверен: её характер безвозвратно испортила та кровь и та его слабость. — Сколько можно вспоминать… — тише добавил он. — Ладно, я сам всё сделаю.       Не тратя больше времени на споры, Жан подхватил Ольгу на руки и понес в спальню.       Уложив графиню и заработав пару быстро заживающих царапин от её вцепившихся в рукав пальцев, Жан краем глаза заметил на тумбочке фотографию вековой давности. На снимке Ольга в шляпке со страусиным пером выглядела почти ангелом. Жан вздохнул. Ностальгия была сейчас непозволительной роскошью. Нужно было собраться и отбросить эмоции. Иначе какой из него врач?       Сергей вошёл в комнату, бережно прижимая к груди охапку мягкой ткани. — Вот, я принёс пелёнки. И ту самую, белоснежную распашонку, которую мы на прошлой неделе купили. — Положи на кресло и освободи место. Нужно убрать всё лишнее, — Жан властным жестом указал на тумбочку.       Серёжа начал поспешно расчищать поверхность и взял в руки фотографию в тяжелой рамке. — Оля очень её любит. Говорит, что это её лучшие воспоминания. — Она даже забрала её из нашего семейного альбома, — подтвердил Жан. — Мы сделали этот снимок в Москве, в год трёхсотлетия дома Романовых. — Это её любимая роль в каком-то спектакле? — удивился Барановский, разглядывая аристократичный наряд. — А я, когда она говорила «тринадцатый год», думал, что это две тысячи тринадцатый... — Тысяча девятьсот тринадцатый, — поправил его Жан. — И это не роль, а сама натура. К тому времени графиня Воронцова уже пару десятилетий была в нашем полку. В тот год она бредила театром, мы специально приехали к Станиславскому. Константин Сергеевич тогда как раз ставил Чехова, и Оля всерьез намеревалась покорить его подмостки. Не отвлекайся, mon cher.       Жан на мгновение задержал взгляд на снимке. Тогда они ещё не знали, что этот год — последний в их «Прекрасной эпохе». Что впереди мировая война, революция, расстрелы знакомых, репрессии тридцатых и ужасы оккупации. Жан помнил, как светлая и восторженная Ольга год за годом обрастала броней из надменности и злости, глядя, как гибнут люди её круга. Сам Жан тоже не остался прежним — после унизительного «дела врачей» его вера в человечество дала глубокую трещину.       Он до сих пор винил себя за ту роковую ночь, считая, что это обращение сделало Ольгу стервой. Но в глубине души понимал: их просто перемолол двадцатый век.       Доктор ушел в ванную и вскоре вернулся, щедро поливая руки антисептиком. В воздухе резко запахло спиртом. — Оля, Олечка... Ты как себя чувствуешь? — спросил Барановский у графини, метавшейся по кровати.       Ольге было очень плохо и по-настоящему страшно. Но как только резкий медицинский запах разлился по комнате, она задышала спокойнее. Этот запах означал, что Жан взял ситуацию под контроль. Он рядом. — Кажется, я сейчас рожу... Где Жан? —       Ольга обернулась, в панике ища маркиза глазами. — Я здесь. Пожалуйста, не нервничай       Ольга проследила за тем, как Жан не спеша раскладывает инструменты на освободившейся тумбочке. — Ну и сколько раз ты принимал роды? — спросила она, помня, что Жан всё-таки хирург, а не акушер. — Я достаточно опытен в этих делах, не беспокойтесь, Ваше Сиятельство. Как только всё благополучно закончится, мы представим чадо отцу семейства, — с уверенной улыбкой ответил маркиз. — Жан, ты всем это говоришь? — Будущие мамы всегда нервничают, но бояться нечего. Я уже приготовил всё, чтобы перерезать пуповину. Постарайся расслабиться, пока схватки затихли. — Боже, это невозможно! Я чувствую, как он... он уже выходит! — выдохнула графиня.       Жан положил ладонь на живот Ольги, затем мягко попросил её согнуть ноги в коленях и провёл осмотр. — Ого, почти полное раскрытие. Быстро... Но нам ещё нужно подождать. Постарайся пока не тужиться. — Я не могу! — почти завыла Ольга. — Это ужасная боль! Сделай же что-нибудь! — Раз уж ты наотрез отказалась ехать в больницу, будем действовать по старинке. К тому же мы не знаем, как твой ребенок отреагирует на современную анестезию.       Видя, как Ольга впилась пальцами в простыни от очередного спазма, Жан на мгновение отложил инструменты. Он мягко подался вперед и, совершенно игнорируя застывшего в дверях Сергея, привычным, интимным жестом убрал влажную прядь с её лба.       Затем он склонился и нежно, почти благоговейно поцеловал её в висок, задерживаясь на мгновение дольше, чем того требовал врачебный этикет. — Ну всё, всё, Оленька… — негромко прошептал он, ласково поглаживая её по плечу. — Мы и не через такое проходили. Помнишь? Я здесь.       Ольга вздрогнула от неожиданной ласки, но тут же привычно, словно и не было десятилетий взаимных упреков, прижалась щекой к его ладони. На мгновение её лицо разгладилось, маска надменной графини сползла, обнажая ту самую испуганную девочку, которой она была когда-то. В этот миг медицинский запах спирта смешался с едва уловимым ароматом её духов, и Жан на секунду снова почувствовал себя тем самым молодым хирургом, готовым на всё ради своей единственной женщины. — Жан… — выдохнула она, закрывая глаза. — Только не уходи. — Я здесь. Никуда я не денусь, — он снова мягко погладил её по руке, возвращая себе маску спокойствия. — Я... я пойду чего-нибудь выпью, — выдавил Барановский.       Его буквально передернуло. Рациональная часть сознания твердила, что Жан — врач и профессионал, но инстинкты орали об обратном. Смотреть, как маркиз с абсолютным, почти пугающим спокойствием проводит осмотр, было выше сил Сергея. Но Жан, казалось, вообще забыл о его существовании. Для доктора Дешама в этой комнате сейчас существовала только Ольга — его пациентка, его бывшая жена, его вечная боль — Правильно, Серж, иди, — бросил Жан через плечо, даже не оборачиваясь.             Голос его снова стал сухим и властным. — Это славная традиция всех отцов. Выйди и готовься где-нибудь там.       Барановский, бледный от ревности и осознания собственной беспомощности, пулей вылетел в коридор. Как только дверь захлопнулась, Жан снова переключил всё внимание на Ольгу.       — Дыши, ma chérie, это очень важно для твоего ребенка. — Жан, я давно хотела тебе сказать... Тот раз, когда мы решили развестись, я не хотела, чтобы ты уходил. Ты был такой злой тогда, я решила, что смогу обойтись без тебя, но… О-о-о-о-о! — Ольга зашлась в крике.       Жан крепко сжал её руку, передавая свою уверенность. Он понимал, что сейчас она чувствует каждое сокращение мышц так ярко, как не чувствовала сто лет. — Обрати меня снова, Жан! Вколи свою кровь, и всё сразу закончится! — взмолилась она.       Ольга, ставшая на время беременности обычным человеком, панически боялась этой физической немощи. Ей казалось, что глоток его крови вернет ей былую силу и мгновенно прекратит мучения. — Не стоит рисковать. И не проси! — отрезал Жан, кусая губы. — Хорошо, значит, я сама это сделаю. Дай мне нож!       Дешам лишь горько усмехнулся. Помня привычку Ольги к скоропалительным решениям, он предусмотрительно разложил инструменты в ногах, подальше от её рук. — Уже поздно. Ты просто убьешь ребенка и заодно себя. И нет никакой гарантии, что моя кровь подействует во второй раз — пока ты человек, у тебя мог выработаться иммунитет. — Ненавижу вас всех! Почему я так страдаю?! — Уже недолго. Еще немного, моя дорогая, потерпи. Скоро ты станешь мамой, — нежно шептал Жан. У Ольги задрожали губы, по щекам покатились слезы. — Жан, ты правда всё забыл? Тот день, когда ты ушел... и я осталась совсем одна? — Тебе нужно думать о ребенке, Ольга, — строго произнес он, пытаясь пресечь подступающую истерику. — Ты ведь спасёшь меня? Мне больше не на кого надеяться, — прошептала она, глядя на него с мольбой.       Жан молча кивнул, отслеживая происходящее на его глазах чудо рождения дампира. Для него это тоже был эксперимент: человеческое тело Ольги производило на свет нечто совершенно новое. Роды протекали стремительно, почти не отличаясь от обычных.       Когда показалась головка ребенка, свет в глазах Жана на миг померк, а стены спальни качнулись. Дотянувшись до флакона с нюхательной солью, он сделал резкий вдох и пришел в себя. Ольга уже кричала во всю силу легких. — Дыши, Оля, дыши. Вот и всё. Теперь нужно немного напрячься. Тужься, еще раз! Отдыхай... и еще разок. Давай, давай, моя милая!       Барановский слышал, как Жан подбадривает Ольгу, как та истошно кричит, а потом... комнату прорезал первый плач ребенка.       Сергей ворвался в спальню и замер, завороженно уставившись на Ольгу, лежавшую в красной луже. — Жан, у неё кровь! Сделай что-нибудь! Кровь... я не могу...       У Барановского непроизвольно вытянулись клыки. Жан, собиравшийся передать новорожденного отцу, резко попятился, прижимая сверток к себе. — Ты можешь себя контролировать?! Если нет — немедленно уйди! — Кровь... это же кровь, — как заведенный повторял Серёжа, не сводя глаз с багровых пятен на простыне. — Оля, я так рад... Спасибо тебе, любимая.       Он в беспамятстве наклонился к руке Ольги, собираясь вонзить зубы в её вену. Жан молниеносно уложил ребенка на грудь матери и одним мощным толчком отбросил Барановского в сторону. — Да что за наказание! Sors d'ici! Убирайся! Вон отсюда! — прорычал маркиз.       В этот момент раздался громкий стук, а следом — знакомое шарканье. Святослав Вернидубович по-хозяйски миновал гостиную и возник на пороге. — Уже опросталась? Вот и ладненько, — дед обвел комнату спокойным взглядом. — Ну давайте, покажите дедушке, чего тут у вас народилось?       Жан с болезненным вздохом посмотрел на пыльную куртку Кривича. — Сними, пожалуйста, верхнюю одежду. И обувь тоже... — Он махнул рукой, понимая безнадежность своих требований. — Впрочем, ладно. Пойдемте отсюда, Ольге нужен покой.       Жан бережно завернул ребенка в чистую пеленку и первым вышел из комнаты, уводя за собой незваных гостей и едва вменяемого Барановского.        — Это вампир, — взволновано произнес Дешам, — Дедуля, видишь, какие клыки? Куда мы теперь с таким младенцем? Его же в роддом не принесешь на прививки, нам даже свидетельство о рождении не выпишут. — Ириночка Витальевна всё сделает. Ты об этом не беспокойся, — пожал плечами Кривич, с опаской поглядывая на ребенка. А ну, как вздумает кусаться?! — А в школе его тоже Ирина Витальевна будет учить? — разволновался Дешам.       Ноги ослабели, в груди сжало. Не верилось, что всё позади. Что с Ольгой и с ребенком всё благополучно. Как только он родился, Жан освободил нос и рот новорожденного от слизи и, услышав крик, пересчитал у него пальцы на руках и ногах, убеждаясь в том, что никаких генетических нарушений нет. Бывают же чудеса! — Дай-ка я посмотрю на это чудо-юдо, — Святослав Вернидубович забрал из рук Жана свёрток с новым членом вампирской семьи, — Вот же милое создание. Весь в дедушку. Смотри, смотри, клыки убрал, и всё, никаких зубов. Обычный младенчик.       Послышался звук пощёчины и вой Барановского.       Жан оставил новорожденного дедуле и бросился обратно. — Он хотел меня сожрать! — кричала Ольга.       Сережа довольно чавкал, измазавшись по уши в крови.       Жан посмотрел на кровать и застонал. — Мерзавец, ты съел послед? Его же надо было обследовать, изучить. Ну как же так… — Где мой ребенок? Отдай его мне, — произнесла Ольга, глядя в упор на Жана. — Успокойся, он у деда, — Жан мягко, но настойчиво прижал Ольгу к подушкам. — И перестань кричать, не трать силы. А то молоко пропадет.       Ольга картинно закатила глаза, хотя в её взгляде всё еще читалось недавнее влечение к нему. — Даже не думай! Я не какая-то крестьянка. Найдем кормилицу. — Видела бы ты его клыки… — Жан негромко расхохотался, и в этом смехе было восхищение её строптивостью. — Это теперь твоя забота. Можешь сцеживать и кормить из бутылочки, если тебе так угодно. Но грудное молоко обязательно! — Ты жалок, Жан. Пользуешься моей минутной слабостью, — бросила она, хотя рука её всё еще тянулась к его ладони. — Сережа, подойди ближе!       Жан, проигнорировав приказ графини, крепко взял Барановского под локоть и буквально вывел его из спальни. На возмущенные крики роженицы он больше не оборачивался. — Сочувствую, mon cher, — произнес Жан уже в коридоре, глядя на помятого папашу, — Но роды прошли успешно. Раз командный голос к ней вернулся — значит, всё в порядке. А ты береги себя и ребенка. Кровь буду привозить как обычно, по графику.       Сережа, всё еще пребывая в шоке, буквально повис на Жане, сбивчиво бормоча слова благодарности. — Иди давай, умойся, — Жан брезгливо, но по-отцовски отстранил его. — А потом будем учиться пеленать. Поздравляю с рождением сына! И от себя лично прошу: при ребенке не матерись.       Жан вернулся к роженице и в комнате воцарилась густая, почти осязаемая тишина. Ольга лежала, откинув голову на подушки, тяжело дыша, и в этом изнеможении было столько дикой, первобытной красоты, что у маркиза перехватило дыхание.       Он подошёл и снова присел на край постели. Его рука, всё еще хранившая медицинскую уверенность, вдруг мелко задрожала, когда он коснулся её щеки. — Ты жалок, Жан… — прошептала Ольга, пытаясь вернуть голосу привычную сталь. — Пользуешься моей слабостью. Думаешь, раз я теперь человек, то можно вот так…       Она хотела оттолкнуть его, но её пальцы лишь бессильно запутались в его рукаве, притягивая ближе. Жан видел, как расширились её зрачки, как в глубине глаз вспыхнула та самая искра, которую не смогли погасить ни репрессии, ни годы разлуки. — Молчи, Оленька, — выдохнул он. Жан склонился к ней. Это был робкий, почти целомудренный поцелуй — касание губ, в котором было больше извинения за всё их горькое прошлое, чем страсти. Но Ольга ответила. Она рванулась навстречу с приглушенным стоном, и её «ненависть» рассыпалась, обнажая горькую, изголодавшуюся любовь. — Ненавижу тебя, — выдохнула она прямо ему в губы, впиваясь ногтями в его плечи. — За то, что ты единственный, кто мне нужен. За то, что я не могу без тебя дышать… — Я знаю, — Жан нежно, но властно прижал её к себе, вдыхая запах её кожи. — Я тоже, ma petite. Я тоже.       На мгновение они снова были в своем 1913-м. В Москве, у Станиславского, в мире, где еще не было крови и боли, а была только бесконечная ночь и они — молодые, влюбленные и бессмертные. — Уходи, — Ольга резко отвернулась, пряча заблестевшие глаза, когда за дверью снова послышался голос Деда. — Иди к своему… биоматериалу. И к этому идиоту Барановскому.       Жан лишь понимающе улыбнулся. Он видел, как дрожат её губы. Он встал, поправил одеяло и, прежде чем выйти, еще раз коснулся губами её макушки. — Отдыхай, любимая. Я скоро вернусь       Когда Серёжа отмылся от крови и вышел в гостиную, Кривич умильно улыбнулся и, смахнув набежавшую слезу, протянул ему сверток. — Вот и хорошо. Всё как в старые времена. Подарок вам от деда! Тебе, Серёня, и кобре твоей.       Святослав Вернидубович широким жестом высыпал на стол пригоршню золотых монет царской чеканки. Золото глухо звякнуло, блеснув в свете ламп. — А вечерком всей семьёй соберёмся, отметим рождение-то! — Благодари, дурень, — негромко зашипел в ухо Серёже Жан, подталкивая его вперед. — Это что, золото? Настоящее?! — Барановский расплылся в улыбке. — Спасибо за подгон, Дед Слава! Да, в гости заваливайте обязательно. Я тоже своих ребят соберу, бухать будем!       Жан многозначительно переглянулся с дедом и направился к выходу. «Да пусть приглашает своих рокеров... — философски размышлял маркиз, на ходу застегивая пальто. — По крайней мере, нам всем будет чем закусить. А то нервы в последнее время совсем расшатались».       Но в глубине души Жан предвкушал не только грядущую вечеринку. В его мыслях всё еще стоял образ Ольги — не надменной графини, а той живой, уязвимой женщины, которую он только что держал в руках. За время этих стремительных родов в нем с новой силой вспыхнуло почти забытое, обжигающее желание обладать ею.       Сейчас, когда она временно стала человеком, её запах изменился. Жан с наслаждением вспоминал едва уловимый, сладковатый аромат молока в её груди, смешанный с теплом живого тела. Он мечтал о том, как вернется к ней, когда всё утихнет, и будет покрывать медленными поцелуями каждый сантиметр её кожи, наслаждаясь этой мимолетной человеческой хрупкостью.       Для него, как для вампира, её нынешнее состояние было высшим деликатесом — она была живой, настоящей, его. Конечно, Жан знал: скоро он снова подарит ей бессмертие. Он не позволит ей состариться и уйти в небытие, иначе вся эта вечность потеряет для него всякий смысл. Но сейчас он хотел запомнить её именно такой.       Доктор Дешам вышел на свежий смоленский воздух, едва сдерживая торжествующую улыбку. Позади остался крик новорожденного и болтовня Барановского, а впереди — ночь, которую он намерен был провести рядом с единственной женщиной, ради которой стоило жить столетиями.