Часть 1

      На это уходит пара лет. Это происходит медленно, как будто ты сидишь в закипающей воде. Ты не понимаешь, что сварился, пока не становится слишком поздно.       Он думает, что, возможно, когда они найдут её тело, он сможет обрести покой.        Прошёл год с тех пор, как он прекратил поиски в Солнечной системе и вернулся в Палавен. Через Лиару он узнаёт, что Альянс изменил её статус с пропавшей без вести на погибшую. Они считают, что это милосердно — оградить его от официальных сообщений о её смерти, но он всё равно слышит, как они перешёптываются, слышит такие слова, как «испарилась» и «пепел». Однако это всё ещё не даёт ему покоя, и он может думать только о том, как она умерла в первый раз и как её тело осталось парить в космосе, холодное и мёртвое. Может быть, она и сейчас там.       Он вспоминает её лицо. Осталось ли от него что-нибудь? Её лицо, которое он запомнил глазами и руками; её глаза, в которые он всматривался, и веки, за которыми он наблюдал, когда она спала; губы, которые он научился целовать и в которых находил утешение; гладкая кожа, покрытая шрамами и веснушками, которые он пытался сосчитать. Гаррус повидал достаточно мертвецов, чтобы знать наверняка. От этого прекрасного лица ничего бы не осталось.        В последующие месяцы она приходит к нему по ночам как по часам: уже не улыбающаяся и не полная жизни, а с гнилой, шелушащейся плотью и отсутствующей челюстью. Он верит, что, когда они устроят ей торжественные похороны, он обретёт покой, но памятник, который Альянс воздвиг в её честь на Земле, не избавляет его от ночных кошмаров. Солдаты отдают честь, звучат отважные речи, а на мемориальном камне высечено её изображение. Оно похоже на неё, но это не она.              После этого он возвращается на Палавен, избегая остальных членов команды, как и много лет назад.        «Может быть, когда я снова буду дома, я…»       Но всё происходит так же, как и всегда. Гаррус видит её в высокой траве, колышущейся на ветру, и вспоминает, как они шли сквозь заросли на уровне пояса, и её пальцы касались верхушек цветов и зелени, словно она была девочкой, наслаждающейся природой, а не той, кому предстоит забрать пару десятков жизней.       Местный климат навевает воспоминания о приземлении на Иден Прайм не так давно, когда им нужно было перевести дух и восстановить силы. Некоторые вернулись, чтобы найти больше информации на месте раскопок, откуда они забрали Явика, но у Шепард были другие планы, и его взяли с собой, ей даже не пришлось его уговаривать. Она разделась на песчаном берегу местной реки, впадающей в океан, и он сделал то же самое, но не раньше, чем насладился видом обнажённой и краснеющей женщины, которую он любил, умолявшей его присоединиться к ней. Это была планета, навевающая тревожные воспоминания, но не в тот краткий миг.       «Я снова начну работать и не буду думать о ней», — обещает он себе.        Какое-то время это работает, потому что Иерархия заставляет его чем-то заниматься, но возвращение к нормальной жизни даётся ему с трудом. Это напоминает ему о службе в СБЦ, потому что там есть и офисная политика, и реальная политика, и он всё равно ненавидит и то, и другое. Это бесит и расстраивает его, и он ещё больше думает о Шепард.       Его сестра часто навещает его, и он знает, что она боится за него. Она приносит продукты и готовит те блюда, которые готовила их мать, когда они были детьми, сидит с ним и рассказывает об отце, а иногда, когда он достаточно улыбается и, может быть, даже смеётся, спрашивает о Шепард. На это требуется время, но она его переубеждает, и он замечает, что чем больше он говорит о ней, тем реже она является ему в кошмарах, сломленная и мёртвая. В каком-то смысле это облегчение, но в какой-то момент он почти начинает верить, что лучше бы она была такой, чем вообще никакой.       Солана предсказуема в своих действиях: она прикасается к его руке, гладит его по спине, слушает, как он сокрушается о женщине, которую любил и потерял.       — Я скучаю по ней, — всегда говорит он.       — Знаю, что любишь, — всегда отвечает она.       — Я не могу жить без неё.       Она обнимает его, прижимается к нему головой и крепко сжимает в объятьях до боли в суставах, так что бы он очнулся от своих тревожных мыслей, когда слышит её слова:        — Ты должен.       Эти слова становятся мантрой. Я должен. В глубине души он думает, что Шепард хотела бы, чтобы они вместе ушли в сиянии славы. Возможно, она даже говорила что-то подобное некоторое время назад за бокалом вина. Но он знает её слишком хорошо, и она будет обнимать его так же крепко, как Солана, пока он не повторит эти слова. Ты должен. Ты должен. Ты должен.        «Я должен».              С годами он с головой уходит в работу, переходя с одной должности на другую с той лёгкостью, которую ему принесло военное время. На это уходит время, но он находит дело, которое приносит ему удовлетворение, и оно не имеет ничего общего с армией, оружием или древними существами, которые возвращаются, чтобы стереть разумную жизнь с лица галактики. Это не та работа, которая предполагает карьерный рост или стремление к власти, славе, известности. На самом деле это полная противоположность тому, чем он занимался последние несколько лет, и именно поэтому она идеальна.       Он постепенно перестаёт думать о ней каждую ночь, позволяет воспоминаниям о прошлом отойти на второй план, а на первый выходят заботы о будущем Палавена и его народа.       Затем он встречает женщину, и этот баланс снова нарушается.       Она прекрасна, и он даже не подозревает, что начнёт испытывать к ней интерес. Шепард была всем, о чём он мечтал, и он так долго мечтал только о ней, что ему и в голову не приходило, что в нём ещё осталось что-то, способное смотреть на кого-то другого с желанием. Крати — турианка его возраста, которая, как он узнаёт, выросла недалеко от него. У них много общих воспоминаний о давно исчезнувших магазинах и лучших местах для шалостей, только пути их никогда не пересекались. Забавно как всё складывается.       Они встречаются уже в третий раз, и он понимает, что все их предыдущие встречи были свиданиями. Она наклоняется и касается его лбом и носом, пока они стоят у двери её квартиры. Он инстинктивно пытается поцеловать её, — как человек, а не как турианец, — и она отстраняется, безмолвно спрашивая взглядом.       — Прости, — смущённо говорит он и уходит, не дожидаясь её реакции.       Он выплёскивает гнев у себя дома, швыряя всё, что можно легко поднять. Его бесчинства продолжаются до тех пор, пока его субгармоники не переходят на скорбный вой. Он ощущает тяжесть на груди, словно там зажаты тиски, которые сжимаются и разжимаются до тех пор, пока ему не начинает казаться, что он вообще не может дышать.        «Я не могу, не могу».       Приходит Солана, без сомнения, вызванная его странным звонком на обратном пути домой, и обнимает его так же, как она обнимала их мать, когда той было хуже всего.       — Я не забуду её, — говорит он, тяжело дыша. — Я не могу.       Его сестра не настаивает, а просто помогает ему лечь в постель, когда он слишком устаёт, чтобы сопротивляться. Она садится рядом с кроватью, гладит его по лбу, и это всё, что он помнит до утра. Это смутное воспоминание о прошлой ночи, которое легко было бы забыть, если бы Соланы не было рядом. Но она осталась, собрала осколки, поправила мебель и приготовила ему чай. Чашка на столе уже остыла, но он берёт её, благодарно кивает и делает глоток.       — Что случилось? — наконец спрашивает Солана. Он знал, что этот вопрос прозвучит.       — Я пытался поцеловать турианку. По-человечески.       Она грустно улыбается, как всегда, хотя он знает, что это не снисходительность. Она понимает.       — Теперь я даже не знаю, как быть нормальным турианцем. Половину времени я думаю человеческими словами и фразами. Я ненавижу запах этого места и скучаю по человеческому мылу, которым пользовалась она, скучаю по ощущению её волос. Как-то на работе мне сказали, что я смеюсь как человек, что мои манеры не турианские, и что мне здесь не место.       — Да пошли они.       — Мне всё равно, что они говорят. Я без них знаю, что это так.       — Ты принадлежишь тому месту, которому хочешь принадлежать, — отвечает Солана, испытывая его терпение. — Ты уже не тот брат, который много лет назад покинул Палавен и отправился работать в СБЦ, но ты и не должен быть таким. Ты — это все, кого ты знал, все, кого ты любил. И неважно, проведёшь ты свою жизнь в одиночестве или нет, никто не сможет этого у тебя отнять.              Её слова преследуют его неделями.       Они подначивают его, подталкивают и воздействуют на него до тех пор, пока он наконец не связывается с Крати после добровольного перерыва в общении. Она соглашается встретиться, хотя он не знает почему, и на этот раз уже Гаррус наклоняется к ней. К его удивлению, она отвечает ему взаимностью и берёт его за запястье, приглашая провести рукой по её узкой талии.       Он думает о Шепард и о том, что её талия была изящной, несмотря на мускулы, и что она была шире, чем у турианок. Ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к различиям в её теле, но в какой-то момент его вкусы перевернулись с ног на голову. Жёсткие пластины сменились мягкой нежной плотью. Привлекательность узкой талии уступила место груди.       Но когда женщина перед ним приглашает его в свою квартиру, Гаррус делает шаг вперёд, а не отступает.       Дело не в том, что Шепард была единственной, с кем он когда-либо был. До неё были и другие, в основном случайные интрижки, а некоторые отношения длились всего несколько месяцев, после чего волшебство исчезало, или он понимал, что никакого волшебства не было, а было лишь отчаянное желание его обрести.       Поэтому, когда Крати начинает его раздевать, эти движения кажутся ему знакомыми, как будто он вспоминает давно забытый сон. Возможно, дело в мышечной памяти. Он нащупывает молнии и пуговицы во всех местах, где, как он ожидает, они должны быть, в отличие от того первого раза с Шепард, когда в её одежде вообще не было никакого смысла.       Его тело предаёт его, когда достаточно лишь прикосновения её руки и движения языка, чтобы его член затвердел и вырвался наружу. Он чувствует, как где-то внутри него зарождается гнев, который едва сдерживают гормоны. Когда он смотрит вниз, на то, что находится у него между ног, сидя на краю кровати, его разум играет с ним злую шутку: он клянется, что видит рыжие волосы и почти чувствует, как она берет его в рот. Гаррус гладит её по голове, как часто это делал, и Крати поднимает взгляд. Вместо волос у неё красные отметины, и это на секунду пугает Гарруса. Он прогоняет воспоминание, и она забирается к нему на колени, беря инициативу в свои руки. Она впускает его в себя, и Гаррусу приходится крепко зажмуриться. Это было приятно, слишком приятно. Прошло столько времени с тех пор, как у него вообще возникало такое желание, и ещё больше времени прошло с тех пор, как он испытывал его с кем-то другим, но он не может смотреть на неё. Пока нет, не сейчас.       Её ладонь находит его затылок, кончики когтей скользят под его гребнем, и это опьяняет. Шепард нуждалась в подсказках в таких мелочах, но компенсировала это тем, что быстро училась и ловко орудовала своими пятипалыми руками. Из него вырывается стон, и это подстёгивает Крати. Гаррус облизывает её шею, покусывая нежную кожу, и она отвечает ему гортанным стоном удовольствия. Его рука находит её грудь, но не находит того, что он ожидал там нащупать, поэтому он опускает руку ниже, к её талии, и притягивает к себе.       Это не похоже на те страстные и гибкие отношения, которые были у него в прошлом, но они оба получают разрядку, так что на сегодня хватит. Она отстраняется от него и предлагает лечь рядом.       Ощущения были почти такими же приятными, как и секс с Шепард. Она уходила в ванную, чтобы привести себя в порядок, а потом возвращалась к нему и клала голову ему на плечо, прижимаясь всем телом. С турианкой это было бы непросто из-за непробиваемых толстых панцирей. Лёжа на кровати, он молил о возможности уйти. Сбежать.       Крати опирается на локоть рядом с ним, смотрит вниз и проводит пальцем по его повреждённой нижней челюсти. Он думает, что она просто смотрит на него, изучая его лицо, но затем она наклоняется ближе и прикасается ротовыми пластинами к его, пытаясь повторить жест, сделанный им до этого. Но через мгновение он отстраняется от неё.       — Я знаю о твоём человеке, — тихо говорит она.       Гаррус не знает, что на это ответить. Ему почти стыдно, как будто из-за того, что он сблизился с человеком, его считают ненормальным. Он знал, что некоторые из его вида так и считали.       — Я не против, если ты хочешь, чтобы я... — продолжает Крати, а затем проводит когтем по своим ротовым пластинам.       Он лишь качает головой.        — Нет. Нет, всё в порядке.       Она застенчиво и неуверенно кивает ему и ложится рядом.       Он не встаёт, пока не убеждается, что она наконец заснула, но она тут же просыпается, когда он поднимается с кровати. Она наблюдает за ним в темноте, пока он одевается.       — Уже уходишь? Может быть когда-нибудь ты захочешь остаться.       Её дерзость застаёт его врасплох, и он хочет сказать ей, что ей не следует брать на себя роль судьи в том, что он будет или не будет делать. Но ведь именно эта дерзость и привлекла его в Шепард, не так ли? Он подходит к ней и едва касается её лба своим.       — Я позвоню тебе завтра.       Это прозвучало как отговорка, но на самом деле это было не так.       Дома он наливает себе выпить. Ещё одну, потом ещё. Когда он уже достаточно пьян и алкоголь согревает его изнутри, а мир вокруг становится размытым, он начинает рыться в ящиках, которые так и не распаковал за всё это время. Это вещи Шепард, в основном одежда и личные вещи, которые она оставила на «Нормандии», когда отправилась на верную смерть. Он подносит к носу футболку, в которой она обычно ложилась спать, если вообще ложилась, и вдыхает её запах. Удивительно, но он почти не изменился с тех пор, как он её помнил.       — Ты не вернёшься, — говорит он коробкам, которые символизируют её. — Ты мертва.       Нет ни ответа, ни призрака, который мог бы печально смотреть на него, ни воспоминания, которое могло бы коснуться его щеки и подарить сдержанную улыбку принятия. Нет ничего, кроме пустой комнаты.              На следующий день он встречается с Крати, и почти каждый день после этого они видятся. Она рассказывает ему историю своей жизни, сначала в общих чертах, а со временем начинает вдаваться в подробности. Она была одной из пяти дочерей, но теперь их осталось трое. Две другие пропали, когда на Палавен напали, а он был на Менае и издалека наблюдал, как горит их дом. Только она была в самой гуще событий и видела, как рушилась жизнь её семьи, пока от неё не остались лишь воспоминания о том, как всё было раньше.       Приятно думать о жизни до войны, вспоминать их детство и юность. Она рассказывает ему о своих родителях — слава духам, они ещё живы, — о том, что они были профессорами, о том, как она пережила обязательную военную подготовку, а затем оставила службу без каких-либо сожалений.       Сам того не осознавая, он рассказывает ей подробности своей жизни: о покойной матери, об отце, который после всего, что им пришлось пережить, по-прежнему строг и суров, о жизни на ныне разрушенной Цитадели и даже о времени, проведённом на борту обеих «Нормандий». Если она и притворяется, что ей интересно, он об этом не знает и рассказывает каждую историю с лёгкой грустью. Он также почти не упоминает Шепард, хотя должен был бы, чтобы не искажать историю, и никогда не говорит об их отношениях, которые выходили за рамки отношений командира и подчиненного. Дело не в том, что он не хочет ранить Крати рассказами о женщине, которую он любил — и любит до сих пор, — просто он чувствует, что всё, что связано с Шепард, в том числе и воспоминания о ней, принадлежат только ему одному.       Между ними часто возникает напряжение, даже если они в этом не признаются. Вскоре этот танец становится привычным, и они уже не чувствуют себя странно.       Она нравится его отцу, и, возможно, это ранит больнее всего. Если бы он привёл Шепард домой, Гаррус не думает, что его отец одобрил бы такой союз, даже несмотря на то, что она была героем галактики. Иногда по вечерам, когда они с Шепард уединялись в её каюте, он с нетерпением ждал, — как говорят люди, — показать старику средний палец и окончательно связать себя с человеком.       Солана одобряет его выбор, хотя и не говорит ему об этом прямо.        — Ты в последнее время часто улыбаешься, — говорит она ему, когда они остаются наедине, и, хотя она не хотела добиться такого эффекта, это заставляет его перестать улыбаться. Она всё ещё рядом, чтобы напомнить ему: — Позволь себе быть счастливым.              Так продолжается уже длительное время: они просто мирно сосуществуют.        По слухам, Кайден женился на коллеге-офицере и скоро станет отцом; Лиара, как и прежде, с головой ушла в работу; а Рекс… он уже десятки раз стал отцом.       Палавен выглядит почти также, как раньше, до того, как на планету приземлились Жнецы. И тогда он понимает, что мир продолжает жить дальше, даже без Шепард.       Вскоре после того, как он приходит к этому пониманию, он просит Крати связать себя с ним. Она без колебаний соглашается, и это наводит его на мысли о той женщине, которая, кажется, была так давно в его жизни, и то, как он полдюжины раз шептал ей тот же вопрос, пока она спала. Ему никогда не хватало смелости сказать ей это прямо.       Церемония была небольшой и проводилась на родной планете турианцев. Внезапное появление Лиары по-настоящему потрясает его и он, не теряя ни секунды, заговаривает с ней, как будто она пришла с новостями из далёкой галактики, которые положат конец его метаниям.       «Шепард жива, — говорит Лиара в его мечтаниях, когда он подходит к ней. — Она жива, мы нашли её, и она возвращается. Не делай этого. Подожди её».       Но Лиара просто обнимает его, как старого друга, и улыбается, говоря с ним:       — Она была бы так рада увидеть тебя сейчас.       Он делает глубокий вдох, который, как он не замечает, задерживает, и вздрагивает, когда выдыхает. Он поступает глупо. Он поступает жестоко. Он хочет связать себя с Крати несмотря на то, что всё ещё думает о Шепард. Он не сводит глаз с женщины, которая станет его спутницей жизни, когда их официально свяжут.        «Вот она та, с кем я хочу связать свою жизнь, — говорит он себе. — И я люблю её».        Это была не ложь, которой он себя насильно пичкал.        После всего этого времени, после всех этих лет, которые он провёл, узнавая эту женщину, он действительно полюбил её, хотя это была не та любовь, которую он разделял с Шепард.       Когда они ложатся спать в ту ночь, на этот раз он даёт другое обещание, другой женщине, пока та спит. Это отчаянное обещание, которое ему следовало дать гораздо раньше.        «Я буду таким мужем, каким ты захочешь меня видеть».              Они переезжают в новый, более просторный, дом и пытаются привыкнуть к тому, что теперь их жизни связаны. Это оказывается сложнее, чем он думал. Для отношений, которые в предыдущие годы были почти безоблачными, первый год их совместной жизни становится испытанием на прочность.       Сразу после их первой годовщины Крати сообщает ему, что беременна, и, хотя они не планировали этого, но и не пытались предотвратить, это известие его ошеломляет. Он станет отцом. По правде говоря, он никогда не думал, что услышит эти слова.       Крати, кажется, светится от предвкушения материнства, и её талия округляется. Он пытается смотреть на это с некоторой долей радости, пытается установить такую же связь со своим ребёнком, какая, похоже, уже есть у его спутницы с самого первого дня. Гаррус не находит в себе таких чувств.       Ближе к концу беременности они ссорятся из-за его старых вещей, которые занимают целую комнату. Они уже подготовили другое место для ребёнка, но однажды ночью она застаёт его за перебиранием содержимого коробок, и утром она уже готова к ссоре.       — Ты никогда её не отпускал!       Ему требуется мгновение, чтобы понять, во что он только что ввязался. Он пытается найти слова, чтобы успокоить её, но ничего не приходит на ум.       — Тебе не следовало связывать себя со мной и заводить ребёнка, если ты не собиралась отпускать Шепард!       Возразить было нечего, потому что это правда. Он дал ей и себе обещание в первую ночь после церемонии, но не сдержал слова.       — Зачем ты вообще утруждался?!        Её плечи трясутся и дрожат, а субвокалы гудят в горестной мелодии.       — Прости, — говорит он и пытается подойти ближе, но она отталкивает его и опускает руку на слегка округлившийся живот.       Следующие ночи Гаррус проводит в гостевой спальне, и только через два дня Крати начинает терпеть его присутствие настолько, чтобы сказать ему, что у неё начались схватки. Он отвозит ее в ближайшую клинику и там вместе с акушеркой наблюдает за тем, как проходят роды. Она отказывается от его помощи, хотя он, по правде говоря, знает, что не может ничего сделать, кроме как подбадривать её, пока в конце концов она не выбирает Гарруса, а не акушерку. Роды проходят быстро, хотя она кричит и стонет. В конце концов у него на руках оказывается крошечный кричащий мальчик.       Гаррус издаёт взволнованную трель.       Его сын такой лёгкий, что он с трудом в это верит. На самом деле он вообще перестал во что-то верить. Особенно в то, что этот мальчик — их с ней сын и что он был создан практически из ничего.       Крати не решается прервать этот момент и просто наблюдает за происходящим с безмятежной улыбкой на лице, с отяжелевшими от усталости веками.        — Дай мне его увидеть.       Он укладывает сына к ней на руки и не может представить себе более идеальной картины.       — Спасибо, — говорит он ей, нежно поглаживая её мандибулу, пока она любуется ребёнком. — Мне так жаль, — на этот раз он говорит искренне.       Кажется, она тоже это понимает, поэтому кивает ему и снова переключает внимание на сына.       Той ночью он впервые за долгое время спит дома один, и ему снится Шепард. Она жива в его сне и выглядит так, словно последние десять лет её не коснулись. На её лице нет ни единой морщинки. Они занимаются любовью, а потом она кладёт его руку себе на живот.       — Я беременна, — говорит она ему со слезами на глазах.       В глубине души он понимает, что это сон, но у него не хватает духу сказать об этом Шепард, как будто ей будет больно услышать, что она ненастоящая.       Он страстно целует её и прижимает к себе так, что каждый сантиметр её тела соприкасается с ним. Гаррус улыбается и смеётся, обхватывает её голову рукой так, что его когти запутываются в её волосах.       — Я люблю тебя.       Шепард улыбается ему сквозь пелену слёз. Он знает, что это слёзы радости. Люди плачут от горя, гнева и разочарования, но они также плачут от радости.       Когда он просыпается, ему больше всего на свете хочется снова заснуть и увидеть её, но в окно светит солнце, и он понимает, что Шепард из его сна так же потеряна для него, как и реальная. Он никогда не увидит её с их ребёнком, даже если это вообще возможно с биологической точки зрения. Он больше никогда не увидит, как она улыбается или плачет.       Это выбивает его из колеи, и он проводит почти час в душе, пытаясь избавиться от мыслей о ней, хотя на самом деле не хочет её отпускать. Вода стекает по его телу, в том числе по пластинам на щеках, и он позволяет себе представить, что это слёзы, которые он физически не может пролить, но всё равно хочет. Эти слёзы всегда казались Шепард такими очищающими в те редкие моменты, когда она позволяла им пролиться перед ним. Как будто сама эта солёная жидкость могла помочь ей перезагрузиться, начать всё сначала и избавиться от проблем.       Когда в тот день он приводит домой свою пару и сына — они назвали его Цельсом в честь её отца, — он выносит ящики из свободной комнаты и относит их на склад в городе. Крати не может этого не заметить и прижимается к нему лбом, выражая свою благодарность.       «Это моя жизнь и другой у меня нет, — говорит он себе. — Я должен достойно её прожить». ***       Отцовство — это самый сладкий бальзам для него, которого он никак не ожидал. Это нравится ему больше, чем работа, больше, чем наблюдать за звёздами, больше, чем исследовать новую планету и спасать чёртову галактику. Крати шутит, что ему стоит уволиться, чтобы воспитывать их ребёнка, а он всегда смеётся и улыбается, и в глубине души он лелеет эту идею. Он не против бессонных ночей и готов вставать, пока его пара спит.       Первые улыбки, неуверенные шаги, даже отросший гребень сына — всё это наполняет жизнь Гарруса смыслом и счастьем. Он твёрдо решает воспитывать сына иначе, чем его воспитывал отец или как это делают большинство турианцев. У людей было по-другому. Укачивая сына, Гаррус вспоминает истории, которые Шепард рассказывала ему о своей семье на Миндуаре, когда всё казалось мирным. Её отец был добрым человеком, она его очень любила и доверяла во всём. Шепард говорила, что хотела бы познакомить его с Гаррусом, и была уверена, что он полюбил бы его просто за то, что он любит её.       Гаррус хотел воспитать своих детей так, чтобы они любили его так же сильно.       Их сыну не было и года, когда Гаррус ночью забрался в постель к жене и прошептал:       — Нам нужно завести ещё одного.       Крати принимает его в свои объятия так же радушно, как и в свою постель. Проходит несколько лунных циклов, и вскоре на свет появляется ещё один Вакариан — мальчик по имени Джовиан.       Через два года после этого у них рождается третий сын, Нерва, и Крати говорит ему, что это их последний ребёнок, она больше не будет рожать. Он кивает и понимает: в их доме больше никогда не будет тихо, дети постоянно путаются под ногами. Трое — это уже много, по крайней мере по тем меркам, в которых он вырос. Однако после войны трое — это едва ли достаточно для восстановления популяции.       Их четвёртый ребёнок был сюрпризом, который по-настоящему разбивает ему сердце, когда малышка рождается и Гаррус встречает свою первую и единственную дочь. Элия оказывается крупнее своих братьев. Она открывает глаза, чтобы посмотреть на отца, уже через несколько минут после рождения. Она смотрит на него так, словно уже знает его. Он души не чает в ней, как и любой молодой отец, ещё не уставший от возраста и не пресыщенный опытом.       Он до сих пор время от времени думает о Шепард; она никогда не покинет его полностью, но время изменило его и его воспоминания, не говоря уже о семье, которую он теперь может назвать своей. Однако появление дочери возвращает его в прошлое, как он и не подозревал. Он хочет вырастить её сильной и бесстрашной, храброй и дерзкой, чтобы с ней приходилось считаться. Она так похожа на Шепард, всё ещё улыбается, смеётся и вызывает преданность у всех, кого встречает. Ему предстоит непростая работа.              Шутки из прошлого внезапно становятся чем-то большим, и Гаррус увольняется с работы, в то время как Крати продолжает трудиться, а он остаётся дома с детьми. Он говорит начальству и своей паре, что когда-нибудь вернётся, но не уверен были ли это правдой.       Он учит детей читать и писать более сложные символы, а свою дочь — произносить первые слова. Даже когда они подрастают и один за другим отправляются в школу, он не испытывает желания вернуться на работу. Они живут в достатке на то, что зарабатывает его пара, и на выплаты от Иерархии за службу, а ещё у них есть солидный счёт Шепард, на который она записала его имя в конце войны. Их финансы не иссякают, поэтому он решает не возвращаться, по крайней мере на прежнее место работы.       Время идёт своим чередом, и, хотя Гаррус никогда не пытался обмануть своих детей насчёт своего прошлого, он никогда не говорил с ними об этом. Однажды после школы старший сын обвиняет его в измене, чувствуя себя обиженным и преданным из-за того, что его выставили дураком, когда одноклассник обратил внимание на его фамилию.       — Почему ты мне не рассказал?! — спрашивает он и Гаррус видит в глазах сына возмущение и гнев, которые ему слишком хорошо знакомы. Он хотел бы найти простой ответ на этот вопрос, но всё было слишком сложно.       — Мне больно об этом вспоминать… — наконец произносит Гаррус хриплым голосом, и это обезоруживает Цельса настолько, что он хотя бы немного успокаивается. Мандибулы его сына дрожат — признак эмоциональной уязвимости.        — Но у тебя была целая жизнь, а мы ничего о ней не знаем. А мама вообще в курсе?       Гаррус проводит ладонью по спине Цельса, чтобы успокоить его.        — Она знает. Не всё, но знает. Ты уже почти взрослый, — говорит он и чувствует, как мальчик слегка выпрямляется, словно эти слова напомнили ему обо всём, что его ждёт. — Я отвечу на любые твои вопросы, если ты захочешь их задать.       В тот момент у него ничего не было, но в последующие дни и недели Цельс приходил к нему почти каждый день с очередным расспросом. Гаррус не лгал, ему было больно об этом думать, особенно вспоминать подробности, которые с каждым днём становились для него всё менее значимыми, думать об этом с реалистичной точки зрения, а не с позиции приятных воспоминаний, смягчённых временем. Но он сдержал обещание, данное Цельсу, и ответил на каждый мучивший его вопрос. Он, честно говоря, дорожит этим временем, и когда Цельс отправится на обязательную военную службу, именно воспоминания о времени, проведённом с сыном, не дадут Гаррусу сломаться, когда тот возмужает.       Крати не глупая, она знает, о чём они говорят, и не только потому, что Гаррус рассказал ей об их тревожном первом разговоре. После этих бесед Цельс плохо спит по ночам, ворочается в темноте их комнаты и днём позволяет тревоге о войне одолевать себя. Она прижимает его к себе, когда он не может уснуть, шепчет ему милые глупости, которые он любит слушать, и дает обещания, которые, как она надеется, сможет сдержать: они больше никогда не увидят такой страшной войны.              Через какое-то время приходит сообщение, в котором говорится о приглашении на Землю в честь двадцатипятилетней годовщины Галактической войны, как её теперь называют люди.       — Двадцать пять лет? — спрашивает Крати, вопросительно приподняв надбровную пластину.       — Земные годы, — отвечает он. На Палавене тоже часто устраивают праздники, но орбиты их планет отличаются, из-за чего время на Палавене и на Земле немного не совпадает. — Насколько я слышал, они любят отмечать десятилетия, четверти и половины веков.       Приглашение остаётся без ответа, и когда уже почти слишком поздно, Крати напоминает ему:        — Ты не полетишь?       — Я почти не участвую даже в тех, что проходят здесь.       Его приглашали выступить на нескольких мероприятиях, и в первые годы после войны он это делал хотя бы для того, чтобы способствовать установлению мира в галактике и напомнить своему народу, что жизнь в уединении и оторванность от всех остальных не принесут им ничего хорошего. Конечно, он не последовал собственному совету. Гаррус не покидал Палавен с тех пор, как вернулся домой.       — Ты хочешь, чтобы я отправилась с тобой?       — Ты не обязана... работа, дети, и...       Крати подходит ближе и берёт его лицо в свои руки.        — Я бы поняла, если бы ты сказал, что не хочешь моего присутствия из-за того, у вас было что-то общее с Шепард.       Он нежно обхватывает её запястья, прижимая к себе, наслаждаясь тем комфортом, который может подарить только тот, с кем ты прожил всю жизнь.        — Я люблю тебя, — говорит он, но не добавляет: «И её я тоже буду всегда любить».       — Если ты думаешь, что я не знаю об этом после стольких лет, то ты и правда самый большой дурак из всех, кого я встречала, — в её глазах мелькает улыбка, и он тоже улыбается. — Но то, что ты живёшь с нами, не значит, что ты должен притворяться, будто до нас у тебя не было другой жизни. Есть друзья, которых ты не видел всё это время.       С тех пор они все разъехались и пошли каждый своей дорогой, но он сомневается, что когда-нибудь будет называть их кем-то другим, кроме как друзьями и членами семьи. Есть связи, которые невозможно разорвать, сколько бы времени ни прошло.       — Вперёд, — вот так просто решает она, и он знает, что она уже давно об этом думает. — Мы возьмём детей, и ты впервые покажешь им звёзды, и они увидят, каким героем был и всегда будет их отец.              Нужно многое спланировать всего за несколько дней, хотя Элия — единственная, кто беспокоится из-за школьных заданий, которые она наверняка пропустит.       — Твои учителя пришлют тебе что-нибудь, чтобы ты не скучала, — обещает он ей, но в этом вряд ли есть необходимость, потому что вскоре мечта о космосе и путешествиях по галактике начинает волновать её больше, чем все заботы, которые, кажется, свойственны детям её возраста.       На борту корабля Гаррус понимает, что забыл, сколько времени занимает космическое путешествие, когда не нужно планировать миссии, подсчитывать запасы или калибровать оборудование. Тогда он с нетерпением ждал начала путешествия хотя бы потому, что это означало передышку от перестрелок, но теперь это просто испытание, препятствие на пути.       — Но зачем мы туда летим? — спрашивает его Элия на третий день, когда они идут по гражданской палубе.       — Давным-давно я участвовал в войне, — просто говорит он ей. — И они празднуют её окончание, а некоторые люди очень старались, чтобы это произошло. Там будут мои друзья, которых я давно не видел, и ты с ними познакомишься.       Это её очень воодушевляет, и в последующие дни Элия задаёт вопрос за вопросом обо всех, кого ей предстоит встретить. Какой они расы? Будут ли там другие дети её возраста? Знают ли его друзья о ней? Они были детьми Палавена и жили в изоляции, и лишь немногие гости с других планет пересекались с ними в повседневной жизни. Это было бы интересным открытием, которое вряд ли повторится, пока они не начнут военную службу.       Запах Земли почти так же хорошо знаком ему, как запах Палавена, и он не знает почему. Он провёл там не так много времени по сравнению с другими местами, но травмирующие воспоминания об этой планете были такими яркими и живыми, выжженными в его мозгу, что этот запах — даже без огня и клубов пыли, витающих в воздухе, — был ему знаком. Почти переносит его обратно в прошлое.       Лондон совсем не такой, каким он его помнил. Здесь, как и в большей части галактики, всё отстроили заново, и на воссоздание деталей даже самых простых зданий не пожалели средств. Его семья — не единственные инопланетяне, и уж точно не последние, учитывая предстоящие торжества, хотя он знает, что его дети всё ещё чувствуют на себе взгляды окружающих, как и то, что они сами внимательно рассматривают проходящих мимо людей и других инопланетян. Было очень оживлённо, почти до клаустрофобии.       Они проводят время, осматривая город и гуляя по паркам, восхищаясь всеми этими странными существами, которые живут среди них. Если бы Гаррус не знал наверняка, он бы вообще не вспомнил об этом месте. Здесь пышные лужайки и чистые улицы, люди собираются у баров и слоняются с алкоголем в руках, как будто десятки людей не погибли на том самом месте, где они сейчас стоят.        «Помнят ли они вообще?» — спрашивает он себя, и в груди у него нарастает гнев.              Было поздно, когда все они возвращаются в отведённое им жильё, и тут дорожный знак пробуждает в нём давно забытые воспоминания. Он останавливается, но понимает это, только когда Элия тянет его за руку, которую он держит.       — Я устала, — напоминает она ему уже в пятый раз за день.       Он замирает, смотрит в одну сторону, потом в другую. Внезапно он чувствует, как в ушных каналах нарастает давление, как появляется статический шум, словно он стоит рядом с корабельным двигателем.       Гаррус узнает это место. Там, где он в последний раз видел Шепард, теперь стоит кафе.       — Цельс, возьми сестру за руку, — приказывает Крати, прежде чем снова обратить внимание на Гарруса.       — Любовь моя… — шепчет она.       Теперь он ясно видит перед собой Шепард и, клянётся, что чувствует, как Лиара и Вега придерживают его сзади. Вокруг пахнет смертью, и, видят Духи, Шепард выглядит такой уставшей. Гаррус хочет схватить её и никогда больше не отпускать, сказать ей, что она не должна этого делать, что оно того не стоит, даже если от этого зависит судьба галактики. Он хочет прижать её к себе, чтобы она не шла навстречу своей смерти.       Он слышит её голос словно наяву:       «Что бы здесь ни случилось, ты знаешь, что я люблю тебя. И всегда буду любить»…       Крати прикасается ладонью к его щеке, и он гладит её руку в ответ, как делал это двадцать пять лет назад.       — Шеп...       Он отводит пустой взгляд, и перед ним оказывается его жена, а не Шепард. Его мандибулы дрожат.       — Нам не стоило приходить сюда, — говорит он срывающимся голосом. На мгновение его голова начинает беспорядочно мотаться из стороны в сторону. — Мне не стоило возвращаться.       Несмотря на протесты брата, Элия вырывается из его объятий и бежит прямо к Гаррусу, крепко прижимаясь к нему. Он знает этот звук, который она издает, — он знает его с самого её рождения, — это тихий предвестник жалобной трели её субгармоник. Этого достаточно, чтобы на время отвлечься от прошлого. — Папочка… — шепчет она, уткнувшись ему в живот. — Всё в порядке, солнышко, — он с лёгкостью поднимает её на руки и несёт обратно, словно она ничего не весит. Он всегда был рядом, когда она нуждалась в его поддержке. Даже повзрослев, она могла найти утешение в его объятиях, как и он в её.              В ту ночь дети быстро засыпают, уставшие после насыщенного дня, и он благодарен судьбе за возможность побыть наедине со своей парой.       — Что ты увидел?       Он выходит из душа, обернув бёдра полотенцем, и смотрит в зеркало над раковиной. В отражении он выглядит намного старше, чем чувствует себя на самом деле.       — Они построили там кафе.       — Где?       — Интересно, была ли ещё там моя кровь, когда закладывали фундамент? — размышляет он, не вытирая зеркало, когда оно снова запотевает от оставшегося пара.       — Гаррус.       Он подходит к кровати, на которой она сидит, и, бросив полотенце, ставит ногу на кровать и проводит когтем по неровному, уродливому шраму на бедре.        — В меня попали, и она отправила меня обратно на корабль. Этот шрам — причина, по которой я всё ещё жив, а не погиб вместе с Шепард.        Он бы последовал за ней в тот луч, и его бы ничто не остановило.       — Ты хоть представляешь, сколько народу там погибло?! — его голос становится громче и злее, хотя он обращается не к ней, а к вселенной и судьбе в целом. — А они построили там чёртово кафе, как будто ничего не произошло!       Его пара просто выслушивает его, позволяет высказаться, излить всё то, что мучало его столько времени.       — Я попрощался с ней и на мгновение поклялся, что смогу... Я поклялся, что она стоит передо мной. Не просто стоит на углу улицы вместе с остальными, а как будто я вернулся в самое страшное время.       Он садится рядом с ней, обхватывает голову руками и наклоняется вперёд. Крати медленно поглаживает его по затылку.       — Я не могу представить, каково это, — говорит она едва слышным шёпотом. — Но я не могу сказать, что не рада твоему ранению, потому что не могу представить свою жизнь без тебя и наших детей.       Он не раз вспоминал, как хотел вернуться и умереть вместе с Шепард в ту роковую ночь, но теперь… теперь он не может представить, что снова испытает подобные чувства.              Утром он надевает свою самую храбрую маску ради детей, хотя и знает, что они смотрят на него с опаской, выискивая любые признаки той сломленной личности, которую они видели накануне.       На площади собирается целая толпа — он никогда не видел такого столпотворения в одном месте, — и их проводят в закрытую зону, расположенную ближе всего к сцене. Там есть те, в основном люди, которые приветствуют его так, словно не прошло и года, те, которых он лишь смутно узнаёт, но он притворяется, что знает их так же хорошо, как они, кажется, знают его.       Кайден первым из команды находит его, и они обнимаются так, как никогда раньше не обнимались. Его волосы теперь скорее седые, чем чёрные, и стали немного гуще. И он выглядит так, будто впервые в жизни расслабился.       — Я не думал, что ты придёшь, — говорит Кайден со слезами на глазах.       Их семьи знакомятся, и Гаррус видит двух сыновей своего друга, примерно одного возраста, они улыбаются ему, как Кайден, и говорят что-то вроде «мы там много слышали и вас».       Здесь есть Джокер, Вега и даже Миранда, хотя из всех них она больше всего похожа на себя прежнюю. Он должен был этого ожидать, думает он.       — Ты только глянь, Щербатый, — говорит Вега так, словно они расстались только вчера. — Заселяешь галактику, чтобы остальным не пришлось этого делать.       Если бы он мог покраснеть, то покраснел бы, но его переполняет гордость, когда он смотрит на свою пару и их общих детей. Вега приветствует каждого из них, а дети улыбаются и смеются над его шутками.       Сама церемония проходит помпезно и с фанфарами, это праздник того, что они продолжают жить после войны со Жнецами. Хакетт — он уже совсем старик — произносит речь, в которой не осмеливается напоминать публике о том, как они были близки к тому, чтобы всё потерять, а вместо этого пытается вдохновить. Звучат благодарности в адрес каждого вида, который сыграл свою роль, и приятно видеть, что это событие ещё не превратилось чисто в человеческое мероприятие. В каком-то смысле это настоящий праздник единства. Шепард гордилась бы нами.       Они говорят о парламенте Альянса, уничтоженном вместе со станцией «Арктур» во время первой волны, о выдающихся лидерах как со стороны Альянса, так и со стороны гражданских, которые помогли им одержать победу. Кали Сандерс — чёрт возьми, он даже не знал, что она пережила войну, — на мгновение переключается на Дэвида Андерсона. А затем на сцену выходит Лиара, и он знает, что будет дальше.       Рассказ, который она ведёт о Шепард, одновременно грандиозен и приземлён. Он слушает с пристальным вниманием, как будто не был рядом с ней дольше, чем Лиара, как будто вот-вот упустит какую-то новую деталь о той Шепард, о которой он никогда не знал. На установленных экранах появляются фотографии с ней, и он хочет, но не может отвести взгляд. Некоторые из них он никогда раньше не видел; это не обычные стоковые кадры, а некоторые из них даже относятся к её первым дням на военной службе. На одной фотографии она выглядит совсем как ребёнок с пухлыми щёчками и большими глазами, даже несмотря на то, что на ней военная форма. На другой Шепард стоит в том самом городе между Андерсоном и собой и смотрит на то, что, как он знает, было планом для последнего рывка.       Когда всё было сказано и сделано, раздаются аплодисменты, а затем наступает минута молчания в память о погибших. Когда толпа начинает расходиться, Гаррус ведёт свою семью по территории мемориала. Они проходят мимо голограмм с именами, которые бесконечно прокручиваются, чтобы почтить память павших, и мимо длинного зеркального пруда. На дальнем берегу он находит то, за чем пришёл, — её.       Шепард.       Цветы и свечи устилают каменное основание, на котором стоит её статуя, и это так трогательно — знать, что есть и другие, кто тоже её не забыли. Когда-нибудь это неизбежно случится, но сегодня ещё не тот день.       Он прижимает ладонь к гравировке с её именем и на секунду закрывает глаза, глубоко вдыхая и выдыхая. Это не могила, здесь нет её останков, но он чувствует себя так близко к ней, как никогда раньше.        «Мне не стоило так долго ждать твоего возвращения».       Когда он открывает глаза и поворачивается к своей семье, его жена обменивает несколько кредитов на цветы у местной женщины, которая продаёт их туристам. Она раздаёт цветы — какие-то обычные земные цветы, которые он уже видел, но не может вспомнить их название, — себе и детям и ведёт их вчетвером, указывая на свободное место, где они могут оставить своё подношение.       Его сердце одновременно разрывается и исцеляется от этого поступка.       — Она была папиным командиром, — слышит он, как Цельс рассказывает остальным то, что он уже знал из их разговоров. — И она погибла, спасая всех от Жнецов.       Элия осмеливается взглянуть на него, словно видит его в новом свете.       — Твой отец очень любил её, — говорит Крати без тени сомнения и без намёка на ревность, которой он всегда боялся. Она ждёт, положив цветы на землю, как принято у людей. — До меня, до всех вас они были влюблены. Она оберегала твоего отца, и мы должны быть благодарны ей за всё, что она сделала.       Теперь настала очередь Цельса посмотреть на него, но на этот раз в его взгляде нет гнева за то, что ему не сказали правду. В нём только печаль, и Гаррус надеется, что его сыну или любому другому из его детей никогда не придётся познать то горе, которое пришлось пережить ему.       — Спасибо, — говорит он своей паре, когда она возвращается, и обнимает её за плечи. Гаррус целует её в лоб, и от этой привычки он так и не смог избавиться.              Он проводит вечер, общаясь с членами экипажа, которые добрались до Лондона, распивая напитки и рассказывая истории. Несколько старых, но в основном новых, например, о детях или о том, как изменилась их жизнь с тех пор, как у галактики появился второй шанс.       Прежде чем покинуть Землю, они делают несколько остановок по всему миру, чтобы увидеть планету во всех её проявлениях. Они купаются в воде, которая голубее, чем всё на Палавене, и настолько прозрачной, что можно разглядеть рыбок, проплывающих мимо лодыжек. Они восхищаются пустыней и джунглями. Но больше всего они играют в снегу, и им требуется полдня, чтобы согреться. Это настоящий отпуск, которого у них никогда не было за пределами родного мира, и он знает, что эти воспоминания останутся с ним на всю жизнь. ***       Дома время летит незаметно, и вскоре они провожают старшего сына на военную службу. Он не хочет, чтобы Цельс уходил, он готов на всё, лишь бы сын остался дома в безопасности, но Гаррус знает, что сыну это нужно, и более того, он этого хочет. Джовиан и Нерва идут следом, пока с ними не остаётся только Элия. Она крепкий орешек, и стреляет почти так же хорошо, как он. Он гордится этим, и она тоже.       Когда все их дети разъезжаются, Гаррус мечтает, что, может быть, они вернутся домой, когда их служба закончится, но дом так и не наполняется прежними обитателями. Он чувствует, как бежит время, по боли в суставах и по тому, как тускнеет цвет его пластин. Они с Крати снова узнают, каково это — быть просто парой, и, хотя это не то же самое, что было до их свадьбы, их это устраивает.       Его дети женятся, и он впервые становится дедушкой. Держать на руках внука — это не то же самое, что в первый раз держать на руках сына, но это близко к тому, и это всё равно чистая радость. Внуков становится всё больше, как будто открылись шлюзы, и вскоре их дом наполняется шумом и весельем по случаю каждого праздника и семейного торжества. Гаррусу это нравится: дом словно гудит от жизни, как когда-то гудела «Нормандия», а вокруг снуют товарищи по команде.       Один из сыновей Цельса, мальчик по имени Нерон, с серьёзным характером, который обычно не свойственен столь юным парням, каждый раз, когда приходит в гости, засыпает его вопросами. Наверняка он слышал истории от своего отца, и, без сомнения, Цельс передал ему эстафету, чтобы удовлетворить бесконечное любопытство мальчика.       Сначала он начинает с классических историй, адаптированных для детского восприятия. Сарен на Цитадели, база Коллекционеров и всеми любимая история о том, как они с Шепард отбивались от Молота на Тучанке. С годами Нерон начинает просить рассказать ему что-нибудь или показать фотографии, как будто он подготовился к тому времени, которое проведёт со своим дедушкой. Каждый раз Гаррус рассказывает всё больше правды. Теперь он взрослый мужчина и заслуживает этого.              Уходит из жизни отец Гарруса, а спустя годы и его сестра. Это всепоглощающее горе снова настигает его, но лишь на время, пока Крати не заболевает и не проводит в постели много времени. Это долгая и мучительная смерть, которой он никому не пожелал бы, и он остаётся с ней до самого конца. Гаррус по-прежнему спит рядом с ней, каждый день боясь проснуться и обнаружить, что она холодна и не дышит, пока наконец это не происходит.       Они уже давно этого ждали, но ожидание не делает ситуацию проще. Он прожил с ней почти сто лет, вместе переживая и ясную погоду, и шторм. Она подарила ему детей и проявляла терпение даже тогда, когда он этого не заслуживал.       Когда их сыновья, дочь и все внуки собираются вместе, чтобы проводить Крати Вакариан в последний путь, они становятся для него опорой, чтобы пережить этот момент.       Хуже всего то, что он видит её повсюду, вместе с воспоминаниями об их детях, о всей их жизни, проведённой в этом доме. Шепард уже давно преследует его во сне, а теперь настала очередь его покойной жены. Он почти забыл, каково это — быть единственным, кто остался, кто несёт это бремя. Как будто он всю жизнь готовился к этому.              Нерон продолжает навещать его, как и всегда, когда у него отпуск. Он вечный солдат, у него нет семьи, и, хотя Гаррус хотел бы, чтобы его внук нашёл себе пару, он рад его обществу. Они говорят о Крати и Цельсе, о новом примархе и о том, какой он шутник по сравнению с некоторыми из тех, кто был до него. И, как всегда, они говорят о событиях, произошедших почти сто лет назад: корабль «Нормандия», война и женщина с фамилией Шепард. В коридоре висит их с Шепард фотография, которую Крати повесила там после их путешествия на Землю. Время от времени он замечает, как Нерон смотрит на неё.       — Я хотел увидеться с тобой перед отъездом, — говорит он. — Меня отправляют возглавить экспедицию за пределы известной галактики, чтобы посмотреть, что мы сможем найти.       — Зачем тебе это?       — Почему бы и нет?       Гаррус смеётся сдержанно и тихо, не так, как раньше, когда он был моложе.        — Ты навлечёшь на себя неприятности.              Он не получает вестей от Нерона, и Цельс тоже не выходит на связь, но до него доходят слухи, циркулирующие в Иерархии. Кто-то нашёл брошенного Жнеца.       Гаррус знает, кто его нашёл, ещё до того, как Нерон появляется на его пороге, спрашивает, подходят ли ему доспехи, и умоляет не задавать никаких вопросов. Когда Гаррус впервые за столетие видит этот тёмный корпус, он испытывает настоящий страх.       — Доверься мне, — говорит Нерон, пока они надевают костюмы. Он вспоминает, как другой капитан корабля говорил ему то же самое, когда они вдвоём отправлялись в путь, как и сейчас.        «Доверься мне, Гаррус», — говорила Шепард.       Он следует за Нероном, и каждый стон Жнеца отзывается в его памяти с того первого и единственного раза, когда он оказался внутри одной из этих машин.        Это, — вздыхает Гаррус, — не совсем то, чем я хотел бы заниматься. Я уже бывал в подобной ситуации, знаешь ли. Очень давно.       Нерон снимает шлем, и Гаррус делает то же самое.       — Я знаю. Но я думаю... Я думаю, тебе нужно это увидеть, дедушка.       Были вещи, о которых ему следовало спросить или которые ему следовало сделать, например, проверить, достаточно ли воздуха в комнате, прежде чем открыть крепление на доспехах, но сейчас это не имеет значения, да и не в его возрасте. Были занятия поинтересней, чем сидеть дома в одиночестве.       Нерон делает шаг вперёд, а Гаррус, погружённый в изучение деталей окружающей обстановки, пытается понять, зачем его взяли с собой. Конечно, он действительно один из немногих оставшихся специалистов по технологиям Жнецов, но он уже давно был на пенсии.       — Ты ждала, — слышит он слова Нерона и поднимает взгляд, понимая, что он говорит с кем-то другим.       Внизу у активного ядра эффекта массы был кто-то ещё — голограмма. Они не одни.       — Ну, у меня был свободный график. К тому же я уже пообещала, хоть и не знаю, зачем тебе всё это нужно.       — Духи… — спустя целую жизнь Гаррус узнаёт её голос.       «Шепард».