Часть 1

1. В ночном клубе «Базар» было сложно дышать. Тяжелый вечерний парфюм перемешивался с запахами алкоголя, дым от дорогих сигарет закручивался в воздухе, подсвечиваемый разноцветным неоном. Низкие частоты, долетавшие до бара со стороны танцпола, заставляли каждую косточку в теле вибрировать в такт. Но Лире все это нравилось. Конечно не так, как яркой блондинке, которая, чуть не падая, приземлилась на высокий стул рядом и навалилась на нее, уткнувшись носом в шею, пачкая кожу красной помадой. В нос Лире ударил сладкий цветочный запах ее духов, смешанный с мужским дешевым одеколоном. Блондинка занялась звонким пьяным смехом. - Мы собираемся уезжать, - наконец заявила она. - Мы? — Лира перестала гипнотизировать виски в своем бокале и подняла на нее свои большие почти бесцветные глаза. Блондинка только кивнула в сторону входа, где трое молодых людей разной степени подпития мялись в нетерпении в обществе еще одной девушки — красивой, стройной, черноволосой с острыми чертами лица — полной противоположностью блондинки. - Давай с нами? — не дожидаясь ответа, она прихлебнула из стакана Лиры с видом заслуженной привилегии. - Я пасс, - Лира лениво окинула взглядом кавалеров. — Я предпочитаю что-то более… элегантное. В ответ блондинка надула и без того пухлые красные губки, изображая обиду, но они обе пониали, что это лишь спектакль. Она почти нежно провела по нарумяненному виску Лиры, и поцеловала ее в щеку. - Ну, не скучай и много не проигрывай. Лира залпом осушила стакан, и испытала облегчение, когда алкоголь теплом разлился по телу, и она, наконец-то, осталась одна среди всех этих людей. И только странное покалывание между лопаток, от которого по телу растекались мурашки, словно маленькие электрические разряды, не давали ей расслабиться полностью, питая таившуюся где-то за кулисами разума тревогу. Она жестом попросила официанта повторить, а потом неспешно слезла со стула и со стаканом в руках отправилась на поиски собственных приключений. Мимо танцпола, мимо вип-зоны, дальше и дальше по узким коридорам, обитым темной тканью, поглащающей не только звуки, но и здравый смысл, пока, наконец, не оказалась в просторном подвальном помещении, где располагались столы для игры в карты. Она сразу заприметила стол со свободным местом, и легко скользнула в мягкое кресло, немного расплескав напиток. А большие стального цвета глаза в окружении розовых румян на висках и щеках, только делали спекталь еще правдоподобнее. - Я надеюсь, тут не занято, - пролепетала она игриво и приложилась к стакану. Такая невинная и неопытная Лира жаждала острых ощущений. Она подметила, что один купился сразу, а вот второй был не так прост. Она засмеялась точно так же, как ее подруга, и мужчины окончательно уверовали в то, что перед ними очередная не очень умная малолетка, которая захотела острых ощущений, что, в общем-то, было не очень далеко от правды. Первые несколько раздач она проиграла — небрежно, с милой неумелостью. Она касалась шеи, поправляла несуществующую прядь волос, а ее платье медленно, но верно открывало все больше кожи и ажурный край чулка. Ее Нэн, сотни невидимых глазу тончайших нитей, уже опутывали стол, нежно подталкивая игру в нужном направлении. Конечно, играть честно было бы в сотни раз интереснее, но все в этом мире стоило денег. А дальше — все шло по отрепетированному сценарию. Чем выше были ставки, тем активнее работали ее невидимые нити, тем больше она выигрывала, собрав у себя довольно внушительную кучу фишек. Пока по ее спине не пробежал странный холодок, а в воздухе вдруг не запахло озоном, будто небо затянулось тучами и собирается начаться что-то очень-очень плохое. В кресло напротив почти беззвучно сел мужчина, на скунду Лира замерла с фишкой в потной ладошке. Он наблюдал за ней с самого начала из теней бара. В клубе было не так много людей, умеющих пользоваться Нэн, поэтому ее аура привлекла его внимание сразу… Такая сильная, такая сладкая и такая безумная. О следил за тем, как ее палец описывает круги по ободку бокала, рассроился, когда к ней подсела подруга и на секунду он допустил, что она может уехать вместе с этим мусором. Последовал за ней темным коридором, в котором она то и дело оглядываясь, будто чувсвуя на себе его постоянный взгляд. Его золотые глаза, подведенные идеальными стрелками, сверлили ее, сдирая слой за слоем грим и притворство. Под маской пьяной дурочки проступила ее истинная суть — хищная, острая, собранная. Ему было почти жаль разрушать эту иллюзию, но обещание новой, более увлекательной игры, было слаще. Это был Хисока. Она знала его. Кто в их мире не знал? Знание это было не из газет, а из шепотков, полных суеверного ужаса и восхищения. И теперь этот человек сидел прямо напротив нее, и Лире стало невероятно сложно играть свою роль. Весь ее мир сузился до этого карточного стола, и она даже не заметила, как остальные противники куда-то испариись. Адреналин затмевал ее разум, застявляя сердце бешенно колотится. Страх перемешался в ней со сладким предвкушением… не понятно чего. Но в животе запорхали сотни бабочек. Дилер раздал карты. Лира дрожащими пальцами подвинула несколько фишек к центру стола, он сделал то же самое. Конечно, она выиграла, разве могло быть иначе? Но сердце все равно билось в груди, словно раненая птица в клетке, а разум кричал «Беги!», но азарт советовал другое. - Ставлю все, - произнесла Лира слегка охрипшим голосом и подвинула всю кучу к центру стола. Хисока, молча сидевший, подперев рукой подбородок, и не сводивший с нее своих глаз, поднял брови, разыгрывая удивление. - Ты так уверена в победе, маленькая обманщица? — игриво спросил он, и сердце ее упало куда-то в пятки. Внутри него все ликовало. Он видел, как она внутренне содрогнулась, поняв, что разоблачена. Этот миг, когда самоуверенность сталкивается с реальностью, был для него чистейшим наркотиком. Он загнал ее в угол и прекрасно понимал, что она никуда не свернет. - Фортуна любит смелых, - парировала она, стараясь не смотреть на его идеальное лицо. - Не нужно путать смелость с глупостью, - произнес он, двигая к центру все свои фишки. Дрожащими пальцами Лира потянулась к своим картам на столе. Она выиграет. Даже если он все понял, то какая разница? Проигрыш просто невозможен. Она знала это точно. Но его указательный палец слегка коснулся ее руки, и она отдернула ее резко, будто от укуса змеи, за что заслужила снисходительную улыбку. Она ругала себя за несдержанность. - Разве это все? — вкрадчиво спросил он. - Что ты имеешь в виду? — ответила она дрожащим голосом и впервые посмотрела в его глаза. - Ты сказала, что ставишь все… - он покрутил между пальцами фишку, она на мгновение исчезла, но затем снова появилась, чтобы быть уничтоженной. — Фишки ничего не значат. Предлагаю поставить действительно все. Лира забыла как дышать, и нервно сглотнула. - Проигравший принадлежит победителю до рассвета, безоговорочно. - Он произнес это ровно, без эмоций, но внутри него все напряглось в сладостном предвкушении. Он предлагал не просто пари, а ловушку, дверь в игру, где ставки были по-настоящему высоки. И он видел по ее глазам, что дверь уже приоткрыта. Такое предложение ударило в голову получше виски, который она пила ранее. Ее воображение моментально нарисовало перед ее мысленным взором картины просто возутительные в своей непристойности, причем не зависящие от исхода этой раздачи. Она непроизвольно сжала бедра, но это не прошло незамеченным — Хисока снова снисходительно улыбнулся, только теперь с каким-то хищным оттенком. - То есть, если выиграю я, то ты будешь принадлежать мне до рассвета? — Лира, опьяненная уверенностью в своих способностях, внезапно почувсвовала себя неуязвимой. — Безоговорочно. Даже если я прикажу тебе перерезать глотки всем в этом клубе? Безоговорочно... Какое сладкое слово. То, как она произнесла его, ласкало слух Хисоки. — Особенно тогда, — ответил он мягко, и в его тоне не было ни капли шутки. — Я сдержу слово. А ты? Готова стать моей и делать все, что я пожелаю? Лира сделала глоток воздуха. — Принимается, — выдохнула она. Когда его карты легли на стол, она не поверила своим глазам. Она все расчитала, все спланировала, и это было просто невозможно. Ее рука с королем и дамой внезапно оказалась проигрышной. Кровь отхлынула от ее лица. Она проиграла. — Что ж, — сказал Хисока, поднимаясь. Его тень накрыла ее. — Кажется, ты теперь моя. До рассвета. 2. Улица встретила их прохладой и запахом надвигаююегося дождя. Лира шла рядом с ним, ее шаги были отрывистыми, быстрыми, а его рука плотно лежала на ее шее сзади, напраляя и слегка сдавливая, контролируя. Азарт понемногу начинал отпускать, оставляя после себя леденящую пустоту и осознание собственной глупости. Куда он вел ее? В свои апартаменты? В логово. В место, где он будет иметь над ней полную власть. Инстинкт самосохранения, ранее затмеваемый жаждой риска, грозился вырваться на свободу. На мгновение его хватка ослабла, и тело отреагировало быстрее, чем разум. Резкий толчок ногами — и она уже мчалась по мощеной мостовой, петляя между грудами мусора, ныряя в еще более темные арки. Она не думала о направлении, она просто бежала, пытаясь сбросить с себя этот липкий, давящий взгляд. Дальше, быстрее. Пока хватит дыхания. Она не смогла бы сказать, сколько пробежала, прежде чем внезапно оказалась у его дверей. Заброшенный театр «Эвридика». Вывеска висела на одной цепи, скрипя на ветру. Двери были распахнуты, словно приглашая в свои объятия. Словно заколдованная, забыв об опасности, которая, возможно, преследовала ее по пятам, она вошла внтурь. Тишина. Пыль, взметающаяся под ногами. Запах тлена и старого дерева. Тяжело дыша, она медленно прошла через пустой зал, ее шаги гулко отдавались под сводчатым потолком, с которого свисала не понятно как уцелевшая хрустальная люстра. Сквозь витражные окна, обыччно закрытые тяжелыми бархатными шторами, а теперь совершенно обнаженные, внутрь проникал свет от фонарей, рисуя на неровных досках причудливые картины цветнами пятнами. На сцене до сих пор сохранились декорации. Страшные, облезлые, но в них определенно его угадывалась атмосфера сказочного леса. Интересно, какую пьесу здесь играли последней? Лира вскарабкалась на нее и оказалась в луже света, что лился через разбитое окно в крыше. В сравнении с клубом, это место казалось таким спокойным и безопасным. Она прикоснулась к старой деревяшке, которая когда-то была величественным дубом, провела рукой по холодному металлу скамейки. То ли от выпитого алкоголя, то ли от внезапно нахлынувшего ощущения безопасности, она не смогла отказать себе в удовольствии сделать пару пирэутов на этой сцене. И тогда она услышала апплодисменты, от которых сердце снова забилось в бешеном ритме. Хисока сидел во втором ряду и с улыбкой хлопал в ладоши, а она не имела ни малейшего представления, как долго он за ней наблюдал. - Браво, вот это представление, - произнес он, и в его голосе не было ни гнева, ни разочарования. Скорее, легкая снисходительность, как к ребенку, убежавшему во время прогулки. — Но наш договор в силе. — Ты жульничал, — заявила она, и ее голос слегка дрогнул. — В последней раздаче. Хисока замер. На его лице не было ни тени смущения, лишь чистейший, неподдельный интерес. — Продолжай, — мягко подстегнул он. — Ты как-то изменил свою карту. Моя нить нащупала даму пик, но когда карта легла на стол, это был твой туз. — Восхитительно. Ты права, мы оба жулики. — произнес он. — Но ничьей не будет. Исходное пари остается в силе. Ты принадлежишь мне до рассвета. Лира застыла в ожидании на сцене. Она нервно теребила рукав кожанной куртки, хотя сцена давала ей ощущение полной неуязвимости. Как будто это был другой мир, в который не попасть из зрительного зала. Конечно, она понимала, что это просто иллюзия, но такие мысли придавали ей сил и подкидывали дров в огонек азарта, который снова начинал разгораться. Чем больше он бездействовал, тем больше ей хотелось проверить его на прочность. Он развалился бархатном кресле и закинул ноги на ряд перед ним. — Покажи мне, — скомандовал он. — Твои нити. Ему было физически необходимо увидеть это снова — не как инструмент обмана, а как произведение искусства. Это было неожиданно. Но пари есть пари, сказала она себе. С излишней театральностью она сбросила с себя кожанную куртку и сжала кулаки. И пространство перед ней ожило. Сотни, тысячи серебристых нитей, невидимых для обычного глаза, но сияющих в ее восприятии и, как она знала, в его, появились из ничего. Они сплелись в идеальный прозрачный куб, паривший в воздухе. Затем куб рассыпался, и нити образовали сложную паутину. — Слишком грубо, — раздался его голос из темноты зала. — Ты распределяешь ауру неравномерно. Концентрация должна быть тотальной. Каждая нить — это продолжение твоего нерва. Лира вздрогнула. Он видел то, что не видела она сама. Ее губы сжались. Она перераспределила усилие, и дрожь исчезла. — Лучше, — он одобрительно протянул, и этот звук был слаще любой похвалы и горше любого оскорбления. Чувство удовлетворения, которое он испытал, когда она исправила ошибку, было теплым и глубоким. Когда он поднялся на сцену, Лира почувствовала не просто опасность, а нечто иное, более глубокое и тревожащее. Прилив странного тепла, смешанного с леденящим страхом, пробежал по ее спине. Его приближение было физическим давлением, сжимавшим воздух вокруг, и каждый ее нерв трепетал в ответ на эту незримую силу. Он остановился перед ней, слишком близко, нарушая все границы личного пространства. Его пальцы, длинные и удивительно ловкие, достали черный шелковый платок. — Закрой глаза, — скомандовал он, но это не прозвучало как приказ. Это прозвучало как предложение, от которого нельзя было отказаться. Прежде чем она успела отреагировать, его рука поднялась. Он сам накинул платок ей на глаза. Его пальцы скользнули по ее вискам, задели мочки ушей, завязывая узел на затылке. Каждое прикосновение было словно маленький электрический разряд, обжигающий и стыдный. Она замерла, ее дыхание застряло в горле. Мир погрузился во тьму, но эта тьма была наполнена им — его запахом, теплом его тела, исходящим от него так близко, звуком его ровного дыхания. Ее собственное сердцебиение громко стучало в ушах, и она с ужасом осознала, что ее тело реагирует на эту демонстрацию власти не только страхом, но и дрожью странного, запретного возбуждения. И тогда прозвучал шелест. Легкий, едва уловимый шелест карты, вырвавшейся из его пальцев. Она среагировала мгновенно, движимая инстинктом, но этого едва ли хватило. Ее нити, ставшие ее глазами и ушами, метнулись навстречу. Карта только немного изменила траекторию и, полоснув ее по щеке, упала за спиной. От столкновения по нитям пробежала крошечная вибрация, отдаваясь в ее пальцах легким покалыванием. От следующей карты она увернулась, еще одну сбила на подлете. С каждой успешной защитой ее охватывало странное чувство — не просто облегчение, а очередной прилив уверенности, опьяняющей и опасной. Она не просто защищалась, она танцевала с ним в этой тьме, и каждый ее точный ход был ответом на его вызов, заставлявшим кровь бежать быстрее. — Хорошо, — прозвучал его голос из темноты, и в нем слышалось нескрываемое удовольствие, от которого по ее коже снова побежали мурашки. — Продолжаем. Карты полетели чаще. С разных углов. Она парировала их, ее тело было напряжено как струна. Она ловила ритм его атак, как ловят ритм партнера в танго, и это слияние в смертельном танце рождало внутри нее пугающую эйфорию. Она читала его атаки по малейшим звуковым вибрациям, по дуновению воздуха на кончиках своих сенсорных щупалец. Но получалось не всегда. Она почувствовала, как одна карта чиркнула по бретельке ее платья. Шелк с шелестом рассекся, и бретелька ослабла, обнажив край кружевного лифа. Холодный воздух коснулся кожи, и по телу побежали мурашки, но внутри вспыхнул жар. Она почувствовала, как ее сосок затвердел под тонкой кружевной тканью. Стыд и возбуждение смешались в один тугой, горячий клубок в низу живота. Она захотела прикрыться и ее концентрация дрогнула. Она отвлеклась на обнаженную кожу, на горячую волну, накатившую от груди к самым сокровенным местам. Мысль о том, что он видит это, что он наблюдает за каждой ее реакцией, пока она ничего не видит, сводила с ума. И в этот миг сладостной рассеянности… Не карта. Сгусток невидимой, сконцентрированной ауры, плотный и тяжелый, ударил ее в живот. Воздух с хрипом вырвался из ее легких. Она согнулась, едва удерживаясь на ногах. Удовольствие от ее реакции было почти животным. Он видел, как ее тело согнулось, как смешались боль и стыд. Этот стон... этот хрип... Музыка для его ушей. Она должна была понять цену ошибки. — Наказание за невнимательность, — произнес он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. — Продолжим? Лира, стиснув зубы от боли и унижения, снова сосредоточилась. Ее нити зазмеились в воздухе с новой яростью. Она больше не просто защищалась; она искала его, пыталась предугадать. Она парировала еще несколько карт, ее движения стали еще более отточенными, почти отчаянными. И тогда пришел финальный удар. Карта, пущенная с такой хитрой траекторией, что она обошла защитный барьер ее нитей. Лезвие блеснуло в свете фонарей и разрезало вторую бретельку с такой же хирургической точностью. На этот раз не было щелчка, лишь шелковый шелест. Все платье, лишившись опоры, бесшумно сползло с нее и упало к ее ногам теплой лужей ткани. Лира замерла, ощущая внезапный холод воздуха на своей коже. Она стояла перед ним в одном только белье, слепая, уязвимая, ее тело открытым текстом говорило о ее поражении. Она почувствовала крошечную, почти неуловимую задержку в его движении, легкий перебой в ритме его дыхания. Он, Хисока, на мгновение застыл, рассматривая свою работу, свое творение — ее, стоящую перед ним в полуобнаженном виде, дрожащую от ярости и возбуждения. Этого мига ей хватило. Ее нити, которые секунду назад беспомощно висели в воздухе, метнулись вперед с проворством змей. Она не видела его, но чувствовала его присутствие, его тепло, его мимолетную слабость. Серебристые щупальца ее нэна обвили его запястья с такой силой и скоростью, на которую она была способна, резко скрутив его руки за спину. Она чувствовала, как он напрягся, пробуя силу ее захвата. Ее нити натянулись, но выдержали. Он не сопротивлялся. Напротив, он рассмеялся — низким, глубоким, довольным смехом. Ему было интересно, что последует дальше. Сладкая месть? Удар? Так и не сняв повязку, она медленно, с невозмутимостью, которой научилась у него самого, обошла его. Она остановилась прямо перед ним, ее тело, одетое только в белье, было так близко, что он чувствовал ее тепло. Запах ее кожи — дождь, шелк и адреналин — смешивался с его собственным, металлическим ароматом опасности. Он ждал ответа на свой вызов, ждал финального акта их пьесы. Каждая клеточка его тела трепетала в предвкушении. Ее дыхание, горячее и прерывистое, касалось его кожи. Власть, пульсирующая в ее нитях, сковывавших его запястья, была опьяняющей. Но глубже страха, под толщей ярости, клокотала знакомая, пьянящая эйфория. Он играл с ней. Эта мысль пронеслась в сознании, вызывая прилив странного, запретного восторга. Иллюзия контроля развеялась с его тихим, почти ласковым смешком. — Настоящий боевой дух... — прошептал он, и в его голосе слышалось одобрение, которое смутно согрело ее изнутри, словно глоток крепкого алкоголя. Затем последовало движение. Его мускулы под ее нитями напряглись. Он вывернул запястья с змеиной пластичностью, и ее нити, сконцентрированные на точке захвата, на мгновение ослабли. Боль, острая и жгучая, ударила ей в виски от чудовищного давления на ее ауру. Он сжимал, заставляя ее собственный нэн кричать в ее нервах. Лира вскрикнула, ее тело дернулось вперед. Он потянул. Ее понесло по воздуху прямо на него. Удар в диафрагму вырвал воздух из легких сиплым стоном. Она рухнула на колени, давясь кашлем, слезы выступили на глазах от боли, которая была острой, живой, настоящей. И черт возьми, часть ее ликовала от этого. Она содрала повязку с глаз. — Подъем, — его голос прозвучал сверху, холодно и четко. — Я не закончил. Ярость, смешанная с адреналином, поднялась в ней. С рыком она откатилась, ее нити, словно разъяренные змеи, метнулись к его ногам. Он парировал, но одна, самая быстрая, чиркнула по его предплечью. Раздался легкий шелковый звук. Рукав рассекся. На безупречной коже проступила тонкая алая линия. Хисока замер, рассматривая царапину. В его золотых глазах вспыхнул огонек чистейшего восторга. — Восхитительно... — прошептал он. И его восторг был заразителен. Внутри Лиры что-то ликующе взревело. Она задела его. Она, избитая и полуголая, задела самого Хисоку. Этот триумф был слаще любой победы в карты. Она довольно оскалилась. Теперь он двигался с новой целью. Его удары сыпались градом — хлесткие, болезненные, рассчитанные на унижение и боль, а не на увечья. Тыльная сторона ладони оставила на щеке жгучую полосу. Пинок в бедро пронзил мышцу электрической болью. Она отчаянно парировала, ее нити метались, создавая барьер. И с каждым успешным блоком, с каждой уклоненной картой, ее охватывало пьянящее чувство собственной силы. Она танцевала с бурей, и это было страшно, унизительно и невероятно, до головокружения, прекрасно. Он сделал выпад, чтобы схватить ее за горло. Время замедлилось. Вместо отступления она рванулась навстречу. Две тончайшие, смертоносные нити, вобравшие в себя всю ее ярость, с шипением вырвались к его шее. Он отклонился с нечеловеческой скоростью, но не полностью. Лезвие нэна оставило тонкую красную черту у самого основания его горла. Хисока застыл. Он медленно провел пальцами по порезу. Воздух вокруг сгустился, зарядившись животной опасностью. Улыбка, поползшая по его лицу, была голодной и хищной. — Почти, — его голос стал тише и страшнее. — Почти получилось... Он поймал ее за волосы и с силой пригнул к полу, заставив ее лицо вжаться в пыльные доски. — Достаточно? — прошипел он у самого ее уха. И в этот миг, прижатая к полу, в кольце боли, она поняла, что нет. Ей было недостаточно. Адреналин пел в ее крови гимн ярости и восторга. Собрав последние силы, она извиваясь, попыталась вцепиться ему в руку. Он лишь усмехнулся, легко отбросил ее и отпустил. Она рухнула на пол, грудь судорожно вздымалась. Все ее тело было одной сплошной пульсирующей болью. Но когда она подняла на него взгляд, в ее глазах, помимо боли и гнева, тлели угольки того самого безумия, что гнало ее в самые темные уголки жизни. Было страшно. Было больно. И это было самое живое, что она чувствовала за последние годы. Он постоял над ней, наблюдая за этой смесью эмоций на ее лице. Уловил в ее дрожи не только страх, но и отголоски того же опьянения, что владело им. Затем, с театральным вздохом, он повернулся и медленно пошел прочь. Он давал ей фору. Награду за то, что она сумела не сломаться и доставить ему такое удовольствие. Беги, дура. Лира собрала все свои последний силы, оттолкнулась от пыльных досок и пулей выскочила в приоткрытую дверь, игнорируя боль. Холодный воздух обжигал раны, и каждый вздох отдавался болью. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и истощения, теплилось странное, лихорадочное удовлетворение. Она выжила в танце с демоном. И часть ее уже жаждала повторения. Хисока стоял в дверном проеме, наблюдая, как ее силуэт растворяется в темноте. Он снова провел пальцами по царапине на шее. На его лице играла улыбка. Он видел не только страх в ее глазах. Он видел отблеск того же огня. Раненая, но не сломленная, нашедшая в его жестокости свой собственный кайф... Идеальная добыча. Идеальный партнер для танца. 3. Он не стал ждать, пока ее след остынет. Влажный ночной воздух был пропитан ею — терпкой смесью страха, боли и того электрического возбуждения, что исходило от нее в финале их схватки. Для него это был ярче любого парфюма. Его шаги по мостовой были бесшумными, плавными, как движение хищника, вышедшего на промысел. Он не бежал, нет. Он шел с неспешной уверенностью паука, знающего, что муха уже в паутине и может лишь трепыхаться в ее дальних уголках. - Раз… - произнес он, вдыхая воздух, в котором витал сладкий след ее адреналина. - Два... — его золотые глаза скользили по темным подворотням, выхватывая из мрака следы недавнего побега. - Три... — он чувствовал ее истощение, ту самую грань, где адреналиновый кайф сменяется леденящей дымкой шока и опустошения. - Четыре... — его пальцы нежно вели по влажной кирпичной стене, в нетерпении ощущая уже знакомый вкус ее отчаяния. - Пять… Я иду искать, - он замер у входа в узкую, пропахшую мочой и сыростью подворотню. Его взгляд, привыкший к полумраку, без труда выхватил в самом ее конце сгорбленную фигуру. Лира прижалась спиной к холодному, шершавому кирпичу, пытаясь стать меньше, невидимой. Дрожь, которую она не могла унять, сотрясала ее избитое тело. Адреналин отступил, оставив после себя горькое, металлическое послевкусие страха и полного опустошения. Все ее существо ныло и горело: щека распухла от удара, бедро горело огнем, каждый синяк пульсировал в такт бешеному стуку сердца, которое сейчас готово было выпрыгнуть из груди. Она слышала его шаги. Нет, не слышала — чувствовала. Они отдавались в висках, в натянутых до предела нервах. Это был не громкий стук, а тихое, неотвратимое давление, заполняющее собой все пространство ночи. Она зажмурилась, пытаясь вжаться в стену, стать ее частью. Пожалуйста, пройди мимо. Не заглядывай сюда. Но она знала, что это тщетно. И вот тень перекрыла тусклый свет одинокого фонаря на улице. Хисока стоял у входа в подворотню, не спеша входить. Он был лишь черным силуэтом на фоне мокрого асфальта, но она ощущала на себе тяжесть его взгляда, будто физическое прикосновение. Он медленно, с наслаждением гурмана, вдыхал воздух, насыщенный ее страхом. — Нашел, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни злорадства, ни гнева. Лишь глубочайшее, почти томное удовлетворение. — Иди к черту, — прохрипела Лира, пытаясь вложить в слова всю свою ненависть, но получился лишь сдавленный, жалкий звук. — О, как невежливо. А я уже подумывал предложить тебе более комфортабельные апартаменты, чем эта… помойка, — он мягко покачал головой, делая шаг вперед. Запах озона, чистый и смертоносный, внезапно перебил вонь переулка. Его рука с длинными, удивительно сильными пальцами схватила ее за запястье. Прикосновение обожгло, как раскаленное железо. — Отстань! — она забилась в его хватке, как пойманная птица, но ее силы были на исходе. — Если ты продолжишь так дергаться, я, пожалуй, заберу тебя по кусочкам, — карта, внезапно появившяся в его руке, теперь жалила ее горло, а на лице его сияла почти дружеская улыбка. Он встал и его тень накрыла ее полностью. Он стоял над ней, рассматривая результат своей работы. Сломанную, но такую живую игрушку. Медленно, почти ритуально, он снял свой пиджак и набросил его на ее дрожащие плечи. Тяжелая, теплая ткань на мгновение окутала ее леденящий холод. Он легко поднял ее на руки. Лира, побежденная и униженная, зарылась лицом в его грудь, сжимая зубы до хруста. — До рассвета еще так много времени, — мягко прошептал Хисока, и в его голосе звучало обещание новых, еще более изощренных игр. Апартаменты Хисоки были стерильным продолжением его сущности — пространством, где каждая линия, каждый предмет кричали о тотальном контроле. Воздух был пустым, лишенным запаха, будто здесь никогда не существовало ничего человеческого. Он внес ее в ванную, выложенную черным глянцевым мрамором, отражавшим их фигуры. Поставил на пол. Ее ноги подкосились, и она, рухнув, ухватилась за ледяной край раковины. — Забыла, как стоять на ногах? — поинтересовался он, наблюдая за ее дрожью. Хисока сдернул с кручка полотенце и намочил его под струей теплой воды. — Я… сама, — она вырвала из его рук полотенце и принялась тереть лицо с такой яростью, будто пыталась стереть с себя позор поражения. Движения были резкими, неуклюжими; грязь и кровь лишь размазались по ее бледной коже, создавая жалкий макияж поражения. Хисока наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Ее тщетные попытки, ее немое отчаяние были для него аперитивом, пробуждающим аппетит к главному блюду. — Моя терпимость к твоим выступлениям иссякла, — объявил он с наигранной скукой. Одним движением он сорвал с нее кружевной лиф, вторым — тонкие трусики. Прежде чем она успела прикрыться, он втолкнул ее под душ, и крепко удерживая на месте спиной к себе, повернул рычаг до упора. Ледяной водопад обрушился на них. Лира заорала и ее тело затряслось в конвульсиях, пытаясь вырваться из его железной хватки. — Выключи! Ублюдок! — ее зубы выбивали дробь. — Ублюдок? — он прижал ее к стене, его горячее тело, обтянутое промокшей одеждой, обжигалаоее ледяную плоть. — Я всего лишь подобрал тебя на помойке. Она пыталась вырваться, но он был неумолим. Вода теплела, становилась горячей. Пар заволакивал все. Она все еще стояла к нему спиной, упиралась лбом в твердую стенку из кафеля, умирая со стыда и пытаясь договориться с собой. Он вдрогнула, когда его мыльные руки коснулись ее спины почти нежно. — Знаешь, для кого-то, кто только что потерпел сокрушительное фиаско, ты держишься весьма дерзко, — заметил он, смывая грязь с ее щеки. — Это похвально. Или глупо. В данном контексте — скорее второе. Но продолжай, мне нравится наблюдать, как гордыня медленно смывается в сток. Лира сжала губы. Его прикосновения были методичными, навязчивыми. Он мылил ее плечи, спину, грудь, задерживаясь на каждом синяке, заставляя ее тихо постанывать. Он терзал ее тело, то нежно оглаживая грудь, то впиваясь ногтями в еще свежие ссадины, и это было пыткой… для него самого. Искушение было слишком велико. — Повернись, — скомандовал он, и в его тоне не было места для возражений. — Нет! Он с силой развернул ее лицом к себе. Его пальцы впились в ее плечи, оставляя на бледной коже красные отпечатки. Он встал на колени, и его дыхание обожгло кожу на внутренней стороне ее бедер. Лира замерла, ее сердце колотилось где-то в горле. И тогда он совершил то, чего она боялась и на что тайно надеялась. Его губы, обжигающе горячие, коснулись нежной кожи на внутренней поверхности ее бедра. Легкий, почти невесомый поцелуй-укус. Она ахнула, пытаясь отпрянуть, но он прижал ее еще сильнее. — Не смей… — выдохнула она, но ее тело, предательское и жаждущее, само подалось ему навстречу. Мышцы бедра дрогнули в сладкой судороге. Он тихо рассмеялся, и его смех был похож на шелест карт в руке шулера. Он применил Банжи Гам. Невидимая сила надежно зафиксировала ее на месте, мягко, но неумолимо раздвинув ее ноги, обнажая ее самым унизительным образом. Она оказалась в ловушке, полностью во власти его воли. — Остановись, — это была мольба, вырвавшаяся помимо ее воли. В ответ он провел языком по ее самой сокровенной плоти. Электрический разряд, дикий и постыдный, пронзил ее. Она вскрикнула, запрокинув голову. Она бормотала проклятия, пыталась вырваться, но ее тело уже горело. Волны стыдного, запретного удовольствия накатывали, смывая последние остатки сопротивления. Он был безжалостным режиссером этого спектакля, выжимая из нее стоны один за другим. И когда оргазм наконец настиг ее, волной сокрушительного, унизительного наслаждения, она поняла, что проиграла еще один раунд. Он выключил воду. Внезапная тишина в ванной оглушила, ее стоны еще вибрировали в мраморных стенах. Хисока смотрел на нее, на ее тело, обмякшее и покорное, с странной, непривычной пустотой внутри. Он не испытывал удовлетворения. Лишь острое, неутоленное желание продолжить, разорвать, поглотить. С резким движением он сорвал с вешалки большое махровое полотенце и грубо укутал ее с головы до ног, как запеленывают ребенка, скрывая от глаз объект искушения. Она не сопротивлялась, лишь тихо всхлипывала, пряча лицо в складках ткани. Он подхватил ее на руки — легкую, почти невесомую — и перенес в спальню. Комната была такой же минималистичной и бездушной, как и все его логово. Огромная кровать с черным бельем казалась алтарем в почти пустом пространстве. Он бросил ее на прохладную ткань, и она тут же съежилась, отвернувшись к стене. Хисока застыл на мгновение, глядя на этот комок под полотенцем, затем резко развернулся и ушел обратно в ванную. Он подошел к раковине, уперся руками о холодный черный мрамор и поднял голову, встречая собственный взгляд в зеркале. Золотые глаза горели лихорадочным блеском, на скулах играл нездоровый румянец. Его тело, все еще напряженное от невыплеснутой ярости и возбуждения, требовало разрядки. Дыхание сбивалось. Он сжал раковину так, что костяшки побелели. Контроль. Нужен контроль. Он пытался отвлечься, рассматривая свое отражение, изучая знакомые черты, как будто в них был ответ. Но единственным ответом была жгучая потребность, исходившая из соседней комнаты. С рычанием он оторвался от раковины и стал срывать с себя мокрую одежду. Рубашка, тяжелая от воды, упала на пол с глухим шлепком. Затем брюки. Он стоял перед зеркалом почти обнаженный, мускулы играли под кожей от каждого резкого движения, и в глубине его зрачков бушевала буря. Лира, притворяясь спящей, смотрела в щель. Ее сердце колотилось где-то в горле, смывая остатки стыда и страха, заменяя их лихорадочным, пьянящим азартом. Она видела, как оголился его торс, как играли мышцы на спине, когда он сбрасывал одежду. Это зрелище было прекрасным. Сон был немыслим. Когда он вернулся в спальню, пахнущий чистотой, холодным душем и сдержанной яростью, она прикрыла глаза, изображая глубокий сон. Он лег рядом, откинув одеяло. Пространство кровати между ними было ледяным и напряженным, как поле боя перед битвой. Прошло несколько минут. Час. Вечность. И тогда в темноте ее рука, горячая и неуверенная, коснулась его предплечья. Он вздрогнул, как от удара током. — Не надо, — его голос прозвучал низко и резко, но в нем уже не было прежней уверенности. Ее пальцы поползли вверх, скользнули по бицепсу, исследуя каждый бугорок, каждую вену. Она прикоснулась к шраму на его боку, и он вздрогнул. — Остановись, — он схватил ее за запястье, и его хватка была железной. — Ты играешь с огнем. Я сожгу тебя дотла. В ответ в темноте вспыхнуло мягкое серебристое сияние. Ее нити, тонкие и неумолимые, обвили его запястья, пригвоздив к постели. Они впивались в кожу, обещая кровь. — Лира, — его голос стал хриплым, почти молящим. — Ты не понимаешь, что делаешь. Но она уже опускала голову. Ее губы коснулись его ключицы, и он застонал. Ее язык провел по линии шеи, чувствуя бешеную пульсацию крови в его артерии. — Я заставлю твое тело забыть все, кроме моего прикосновения, — прошептал он, но его тело уже отвечало ей, бедра непроизвольно двинулись навстречу. — Каждый твой стон будет питать меня. Ты станешь моим личным наркотиком. Ее губы скользнули ниже, по груди. Она коснулась языком его соска, и он резко выдохнул. Ее пальцы очертили контуры его пресса, опускаясь все ниже, к тому, что было твердым и напряженным. — Я буду твоим единственным кошмаром и наслаждением, — его голос дрогнул, когда ее губы обожгли кожу его живота. — Ты будешь просить меня о боли, как о ласке. Умолять. Ее дыхание обожгло его ниже пупка, и его терпение лопнуло. С рыком, в котором смешались ярость и торжество, он рванул руками. Нити лопнули с тихим щелчком, и она вскрикнула от резкой, рвущей боли в собственных нервах. Он схватил ее за волосы, оттянул голову, заставив смотреть ему в глаза — горящие, безумные. — Ты сама этого хотела, — прошипел он, переворачивая ее и прижимая к матрасу. Его губы и зубы выжигали на ее коже сложные узоры, его пальцы впивались в самые чувствительные места, находили старые синяки и заставляли их гореть с новой силой. — Ты будешь кричать мое имя, — шептал он, его губы у самого ее уха, а рука скользила между ее бедер. — Не от боли, а от того, что без меня ты теперь — ничто. Пустота. Он вошел в нее резко, без предупреждения, готовый к сопротивлению, к проклятиям, к борьбе. Но вместо этого встретил хрупкое, нетронутое препятствие. И тихий, захлебывающийся вопль, в котором было больше изумления, чем ярости. Он замер. Полностью. Его тело, готовое к яростному штурму, окаменело. В голове, на секунду, воцарилась абсолютная пустота. — Нет... — это было не слово, а выдох, полный абсолютного, оглушающего недоумения. Он отстранился, всего на дюйм, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были широко раскрыты. — Ты... невинна? — он произнес это так, будто обнаружил, что вода горит, а небо — зеленое. Его мозг отказывался верить. Эта хищница? Эта азартная шулерша, что с вызовом смотрела ему в глаза за карточным столом? Эта дикарка, что оцарапала ему шею? Девственница? Он смотрел на нее, и его ярость, его возбуждение, его уверенность — все это треснуло и начало медленно осыпаться, обнажая нечто совершенно новое, сырое и уязвимое. Он чувствовал, как ее тело сжалось вокруг него, непроизвольная, инстинктивная защита. И эта хрупкость, эта неожиданная данность, поразила его сильнее любого удара. Он не стал мягче. Но его жестокость преобразилась. Она стала... целенаправленной. Он снова начал двигаться, но теперь его толчки были не яростными ударами, а медленными, глубокими, исследующими вторжениями. Он следил за каждым ее вздохом, каждой гримасой, читая ее тело, как священный текст. Его пальцы, сжимавшие ее бедра, все еще оставляли синяки, но теперь они не просто сковывали — они направляли. — Тише, — прошептал он, его голос был хриплым, но уже без прежней ярости. Это был приказ, но звучавший почти как... утешение. Он входил в нее с новой, невыносимой нежностью, которая была страшнее любой грубости. Он растягивал боль, превращая ее в жгучую, незнакомую чувственность. — Никто не касался этого места... кроме меня. — Его губы коснулись ее века, смывая слезу. И она, пройдя через шок и боль, начала отвечать. Ее тело начало постепенно раскрываться, принимать его. Ее стоны теперь были полны не только страдания, но и удовольствия, и темного, пьянящего откровения. Когда пик настиг их, он прижал ее к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя, стереть границы между ними. В наступившей тишине, в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, она лежала, прижавшись к его груди, слушая, как бьется его сердце — так же бешено, как ее. — Я знала, — прошептала она, ее губы коснулись его кожи. — С той первой минуты. Что мое тело... будет принадлежать только тебе. Хисока не ответил. Он лишь смотрел в потолок, чувствуя, как под его ладонью, лежащей на ее спине, пульсирует ее жизнь. Он все еще чувствовал ее невинность на своей коже, как клеймо. Игра изменилась. Игроки изменились. И впервые за долгое время он не знал, кто кого поймал в паутину. Он был побежден не силой, а хрупкостью. И это было самым восхитительным поражением в его жизни.