Часть 2.1. Клан Гуннхильдр (отредактировано)

Шаги отдавались в груди сухим метрономным стуком. Их было много. Слишком много. Витые узоры колонн и резные витражи коридора отстранённо встречали прохладными потоками ветра, что лёгкими порывами шевелили ткань гобеленов, напоминая о том, кто здесь властвует. Да только страх его не терзал. Наоборот, Гуннхильдр жаждал этой встречи уже очень-очень давно. Вот только Декарабиан раз за разом отклонял его прошения об аудиенции, словно не желал видеть перед собой. И если раньше он своими силами старался улучшить положение в Мондштадте да пытался донести до короля нужды народа, то теперь всё изменилось: внутри созрела решимость действовать радикально и добиться встречи иными средствами… Теперь же архонт просто не мог его игнорировать. Скрип двери эхом отскочил от стен россыпью острых игл, оборвав неясные песнопения, исходящие от странных сущностей, что, как живые огоньки, мерцающие холодным светом, сновали вблизи божества. Заметив вошедших, они разом всполошились и рассеялись в воздухе, подобно тени при свете. Сам же Декарабиан, как ни в чём не бывало, продолжал восседать на своём троне с неподвижным, непроницаемым спокойствием, подобающим королю. Лишь ветер вокруг него едва заметно стягивался туже, выдавая скрытое напряжение.       — Проходи, глава клана Гуннхильдр, — раздался в тишине леденящий душу голос. Мужчина немного прошёл вперёд и уже собирался склониться, как того требовал порядок… Но застыл, поражённый неожиданным зрелищем. Из-за спины архонта осторожно выскользнул бирюзовый вихрёк — текучий, словно сплетённый из ветра и мерцания. То медленно покачиваясь, то вытягиваясь тонкими световыми струями, он будто с интересом изучал нового гостя.       — Бриз… Любопытство — не служит тебе на пользу. Возвращайся в поток. Существо едва уловимо дрогнуло — явно надеясь, что ему всё же позволят остаться, — однако, встретив непреклонный взгляд Декарабиана, послушно растворилось в нежно-лазурном всполохе.       — Моё почтение, владыка Декарабиан, — так и не оказав должного преклонения, стоя поприветствовал Гуннхильдр.       — Почтение? Вижу, что сейчас, что ещё некоторое время назад, блистая в своей браваде, вы забыли, что это такое, — в архонте явно возникало напряжение, однако оно не обретало формы, растворяясь в жутком монотонном голосе. Стража за спиной Гуннхильдра едва подалась вперёд, намереваясь силой заставить непокорного склониться в должном пиетете. Однако лёгкого, почти неуловимого жеста со стороны Декарабиана оказалось достаточно, чтобы никто из них не осмелился продолжить.       — Полагаю, вам также следует напомнить, что по закону, установленному мною, вы признаны мятежником. Дальнейшие последствия вам хотя бы известны? Застыв подобно отлитой из воска фигуре, Гуннхильдр не спешил отвечать. И густое безмолвие растянулось липкой паутиной по тронному залу. Секунды сыпались песчинками в колбе песочных часов. Взгляд мужчины устремился в никуда, что, казалось, пронизывал стены насквозь, улетая за пределы Мондштадта. Далеко. На мёртвые земли Аркадии. А причиной тому было то, что он давно видел все трещины, из которых сочилась человеческая боль. Слишком давно, чтобы списывать происходящее на «временные трудности», как это любили называть верные подданные владыки Декарабиана. Сегодняшнее очередное обращение было тому подтверждением. И оно же стало той самой последней каплей, переполнившей его чашу терпения. Кто-то скажет, что терпение — добродетель, и будет по-своему прав. Но даже у него есть предел. Да, можно было бы и дальше продолжать жить на холодном дне, не замечая людей, всей душой тянущихся к теплу и свету. Ведь истинная глубина и ужас положения постигаются лишь в сравнении, коих нет. Пока ты не видишь лучшего, твоё дно — блаженная обитель. Но когда ты по-настоящему осознаёшь, что одной ногой уже в капкане тирании, единственный способ спастись — резать по-живому. И Гуннхильдр прекрасно отдавал себе отчёт, что может случиться с ним и его кланом, стоит только пойти против воли архонта. И даже не раз обдумывал возможный исход. Тем более, что недовольство зрело не только в нём, но и тихо расходилось по клану — в сдержанных взглядах, в недосказанных словах, в редких осторожных разговорах о том, что за пределами стен. Даже дочь, и та всё чаще смотрела в сторону, где заканчивались ветра Мондштадта. Они все хотели уйти. Но не знали как. Лишь он знал. И молчал… Слишком уж высока была цена любой ошибки. Да и прежде чем склонить людей к общей идее, он, как глава клана, должен был убедиться сам. До конца. Без права на сомнение. И для этого нужно было что-то большее, чем слова. Требовалась ситуация, в которой их не стали бы удерживать силой, а позволили выйти. Иначе дорога для всех них была бы только одна — на «Мельницы».       — Гуннхильдр… — голос владыки, разорвавший тишь, был холоден и спокоен.       — Я вас слышу, — ответ слетел с губ вместе с ровным выдохом, спокойным до безразличия.       — Как давно в своём сердце вы отреклись от меня? — потребовал ответа Декарабиан, осознав, что в мыслях тот уже давно воздвиг неприступные стены.       — В моём сердце главное место занимает дочь. Второе — клан. Третье — народ, к которому наш божественный владыка оказался глух.       — Вот как… Значит, по-вашему мнению, я глух?       — И, увы, слеп. Ибо, прячась за стенами, не видите, как ваши решения губят жизни людей. Возможно, если бы вы хоть раз прошлись по своему королевству, то узрели бы его истинное положение. Словно в ответ на столь грубое оскорбление, тронный зал мгновенно переменился. Ветер, до того лишь шептавший в сводах, ожил и загудел. Мощный порыв сорвался из-под потолка и обрушился вниз, жёстко придавив плечи, заставив мужчину пасть на колени.       — Ваша дерзость начинает подогревать во мне странный интерес. И всё же осторожнее со словами. Ведь, на ваше несчастье, я не глух и не слеп. Это у вас — слишком человеческая мера понимания, — Декарабиан чуть заметно поморщился и облокотился на подлокотник. — Мне не нужно сходить с места, чтобы узреть лично, что творится в городе. Я есть ветер. А ветер есть везде. И мне известно больше, чем вы можете вообразить.       — Тогда позвольте спросить, как десять лет назад вы допустили гибель маленькой деревушки в роще Анемоний? — слова рвались наружу сами собой, вырываясь из горла с горячим запалом. Но Гуннхильдр даже не смутился. Отступать и отмалчиваться всё равно было поздно.       — В её гибели нет моей вины. Ментальная стихия неподвластна абсолютному контролю. А людская паника губительна, и смерть в таких случаях не исключение.       — Однако, если вам, владыка, многое известно, отчего же вы не предотвратили заранее?       — Ваш очередной упрёк неуместен. Я не всеведущ, как Астарот, и наперёд судьбу не вижу, — Декарабиан подпёр голову рукой, посмотрев искоса. — К тому же моя задача оберегать границы от внешних угроз Андриуса, а не разбираться в ваших распрях.       — Вижу, что тогда, что сейчас мы не стоим и крупицы вашего внимания. Интересно, решитесь ли вы хоть раз проявить участливость, а не равнодушие? — парировал Гуннхильдр, не отводя взгляда.       — Равнодушие?       — Ограничения передвижений. Полный контроль над городом. Нехватка продовольственных ресурсов. Запрет на свободу слова. Введение новых мораториев, что с каждым разом вы множите и этим же доставляете сплошные неудобства. Не это ли плевок в нужды народа?       — Считаете меня тираном? — Декарабиан слегка приподнялся, как хищник, готовый в любой момент кинуться на добычу.       — Много требований, нет отдачи. Невозможно спокойно жить, осознавая, что даже на божество нельзя положиться. В тот же миг Декарабиан совершенно не по-королевски соскочил с трона и бросился вперёд. Секунда. Вспышка. И лезвие меча остановилось в миллиметре от шеи мужчины. Холодный ветер просвистел над головой трелью первого мороза, закружив пушинки пыли и всколыхнув алые знамёна. От его дуновения багровая нить на шее загорелась, подобно отметине от калёного железа на коже преступника. Однако Гуннхильдр не чувствовал закипающего гнева внутри божества, и если это было не полное самообладание, то желание проявить демонстративное запугивание.       — В вас нет ни страха, ни стыда, ни тени раскаянья. Вы стоите передо мной так, словно ваша вина для вас не более чем пустой звук. И поразительно легко переступаете границу, за которой слово перестаёт быть правом.       — Прошу прощения за мою дерзость.       — Гуннхильдр, я бы сказал, что прощаю вас. Вот только это не тот случай. Тонкая алая царапина опалила бледную кожу, стоило Декарабиану осторожно убрать от горла точёную сталь.       — В силу своей любви к людям я не смогу выдвинуть вам смертный приговор. Но и остаться в Мондштадте не позволю. Считаете моё правление жестоким? Что ж… Пусть будет так. Думаю царство Андриуса остудит ваш пылкий нрав, и, возможно, именно там вы осознаете, насколько глубоко заблуждались.       — Да будет так, — выдохнул мужчина.       — Мой вердикт исполнить немедленно. Уведите его! — прогремел над залом ледяной голос, и стражи ордена вывели мужчину через дополнительную дверь, чтобы сопроводить в путь. Дверь захлопнулась за ними, оставив помещение зловеще пустым. Высокий мужчина прошёлся по залу и, погрузившись в трон, протяжно выдохнул. Всё закончилось, но руки неожиданно атаковала дрожь. Его голова легла на скрещенные кисти, а в области груди воронкой разверзлась пустота, где не было ничего, кроме всепоглощающего холода. Мысль о том, что несколько минут назад он поднял меч на человека, была невыносимой. Ровно так же отягощало принятое им решение. Кинжал досады вошёл под рёбра и трижды там провернулся. Декарабиан потёр пальцами виски, желая вернуть ощущение реальности. Он с удовольствием забрал бы слова назад, если бы это повернуло вспять человеческую судьбу и помогло бы направить на путь истины. Но, к сожалению, слово — не просто набор звуков, это хранилище и движущая сила событий. И ни он, ни Гуннхильдр уже не смогут изменить того, что свершилось. Самое мудрое, что Декарабиан мог сейчас сделать, — принять ситуацию такой, какая она есть. Но его переполняло отвратительное ощущение, будто бы о его душу, как о половую тряпку, вытерли ноги. Хотелось покинуть это место, пройтись по саду сесилий вместе с возлюбленной и вдохнуть нежный аромат столь прекрасных цветов, прогоняя обрывки самого нежелательного воспоминания. Да только его реальность — трон, четыре стены и длинные свисающие канделябры, что, свив под потолком свои бронзовые гнёзда, бросали на стены яркие перья света.

☆⊱─── ⋆⋅𖤍⋅⋆ ───⊰☆

Вечер вступал в свои права, зажигая светлячки фонарей среди древесных крон. Сумрак медленно полз по промозглому ковру улицы, наполняя воздух знобящей прохладой. А тучи так и продолжали бурлить чуть ли не над головой, непрестанно завывая ветром. Дом Имунлаукр Химмель смог покинуть лишь ближе к концу дня, когда причудливые тени расползлись черно-синими озёрами. Шагни — и провалишься неведомо куда.       — Отпускать тебя вот так я не намерен. Но признаю, на вора ты не похож. Много паники. Мало расчёта, — дворецкий раздражённо выдохнул. — Потому давай поступим иначе. Если честно сознаешься, отчего бежишь, и я решу, что ты не представляешь угрозы владениям господина Имунлаукра… То, так и быть, сообщу им, что тебя не видел. Тревога нахлынула с новой силой. Она пробежалась по телу холодной дрожью, стянув мысли в один узкий, болезненно чёткий поток. Сейчас было ясно: вести разносятся быстро. Так что говорить о его связи с кланом Гуннхильдр — всё равно что вырыть себе яму. Скажи он правду, и этот человек сдаст его страже, даже не задумываясь. Вот только и врать тоже нельзя. Поймёт. А вот если слегка изменить суть…       — Я просто сглупил. Хотел незаметно уйти домой… — тихо произнёс Химмель, будто сам не до конца решаясь на собственные слова. — Там, на площади, один человек поднял бунт. Его арестовали. Людей арестовали. Мне не хотелось там находиться. Но и вставать не следовало... Так меня заметили. Я испугался последствий и сбежал. За мной погнались... И вот я оказался здесь.       — Бунт, говоришь… Кто был этот человек? — с лёгким любопытством спросил дворецкий.       — Кажется, он глава клана Гуннхильдр, — напряжённо протянул Химмель, будто бы вспоминая. Не по себе было представлять их незнакомыми. Но другого выхода он не видел.       — Твоё лицо говорит чётче слов. Вы знакомы? — слишком строго протянул мужчина, разогнав по телу табун мурашек.       — Нет.       — Точно?       — Находящимся на воспитании дома Хёнвальд, не полагается иметь сторонние связи, кроме личных покровителей и представленных людей мадам, — уверенно ответил он, цепляясь за правила, как тонущий за соломинку.       — Хёнвальд, говоришь. Слышал про этот дом. Раз воспитанник, значит, благородных кровей... Химмель в ответ промолчал. Соглашаться глупо, не дотягивал он манерами до высоких господ. Оспаривать своё истинное и полное безродие также не имело смысла. Это вызвало бы слишком много ненужных вопросов. А сообщать, по чьей воле он туда попал, не следовало и подавно.       — В таком случае, твой попечитель будет уведомлён о твоём недостойном поведении. Кроме того, за самовольное использование частных владений в качестве убежища, а также за создание риска дому господина и спасение твоей репутации от всеобщего позора будет взыскана плата. В полном объёме.       — П-плата?! — запаниковал Химмель. Как бы он ни ненавидел мадам, но лишних проблем взваливать из-за себя не хотелось.       — Разумеется. Каждое из перечисленных ранее нарушений имеет цену.       — Может… Позволите… Искупить вину как-нибудь иначе?       — Иначе? — мужчина наклонился ближе. — И какой же эквивалент ты готов предложить, чтобы покрыть превосходящий ущерб? Как итог, за непростительную ложь ордену со стороны дворецкого ему пришлось целый день, на коленях, с ведром и щёткой, начищать ступени парадного входа до блеска. Не привыкшее к нагрузкам тело налилось свинцом усталости, мышцы отчаянно ныли, а голод и жажда атаковали в полную мощь. Раньше он и представить себе не мог, как сильно может досаждать пустой желудок. И уже трижды проклял себя за то, что не заставил себя позавтракать накануне. Потому сейчас, оказавшись на улице, если бы кто-нибудь вздумал его преследовать, долго гнаться не пришлось бы — он не продержался бы и квартала. И именно в этот момент впереди, в сумеречной дымке улицы, возникли тёмные силуэты. Сначала — просто тени. Затем — блеск металла и, тяжёлый, уверенный шаг. Стража. Обычный вечерний обход.       — Стой, где стоишь! — произнёс один из них, отчего юноша как вкопанный застыл на месте.       «Отлично. Просто замечательно. Ни одно, так другое. Ну конечно. Почему бы и нет? Мало было — давай ещё», — раздражённо метнулись в голове мысли. — «Уф-ф. Стоп. Думай. Думай… Ладно. Выкручусь. Должен выкрутиться. Просто… Говорить осторожно. Очень осторожно. Только бы не ляпнуть что-нибудь не то…» Дыхание, вырываясь изо рта, превращалось в клубы белого пара. А приближающиеся шаги так гулко отдавались вдоль стройного ряда колонн, будто намеренно опустошая голову и возвращая ту самую точку, от которой он ранее ушёл.       — Ветер с нами, господа, — приложив руку к сердцу и слегка склонившись в приветствии, Химмель старательно подбирал слова, боясь нарваться на неприятности. — Чем обязан столь пристальному вниманию?       — Кто такой? — строго спросил его крепкий, рыжий бородач.       — Всего лишь скромный бард, спешащий на вечернее выступление в таверну господина Рагнвиндра.       — Занятно… — почесывая бороду, тот окинул его холодным взглядом с ног до головы. — Я знаю каждого, кто в той шалашке кормится с кружек и песенок. А вот тебя… Тебя вижу впервые. Химмеля бросило одновременно в жар и в холод от этих слов. Хотелось упасть ничком, пряча лицо, и прикрыть руками голову, чтобы от него спрятаться — глупо, по-детски, но непреодолимо.       — Я-я совсем недавно там выступаю, — он постарался расправить плечи, хотя бы внешне демонстрируя уверенность, которой не было и в помине.       — Вот как. Ну, раз выступаешь, предъяви свою лицензию, — наседал рыжий, прищурившись, словно кот, оценивающий мышь перед прыжком.       — Что? — оторопел Химмель, на что стражники озадаченно переглянулись.       — Лицензию, говорю, покажи, — тяжёлая рука непредвиденно легла на юношеское плечо. — Или у вас, Ситонов, принято считать, что законы касаются кого угодно, только не вас?       — Нет. Я просто не понимаю, о чём вы? — постарался он выразить искреннее недоумение.       — Да сколько можно… Указ владыки Декарабиана: сначала личное одобрение, потом — бумага. И только после — песни. Всё остальное — самоуправство, — с лёгкой усталостью пояснил пухлый стражник, словно объяснял это в сотый раз.       — А-а! Так вы про то разрешение? Право, так взволновался, что не сразу понял. Прошу простить, я сегодня очень торопился и забыл его дома, — сочинил на ходу Химмель. Вот только хрупкое кружево импровизации уже рвалось и трещало по швам, что лучше уж было прямо здесь и сейчас провалиться сквозь землю, чем видеть свой дальнейший постыдный провал. Ведь какая, в бездну, лицензия могла быть у сбежавшего из дома мальчишки, когда он мало того, что не был представителем законного клана поэтов, так ещё и понятия не имел, что для выступлений требуется какой-то документ?       — Чую, парень, врёшь ты как дышишь, — жёсткие пальцы снова сжали плечо юноши, будто стальными тисками. — А я очень не люблю, когда мне лгут. Особенно такие, как ты.       — Я… Н-нет… — выдохнул с присвистом Химмель. Чего и стоило ожидать! Маска сорвана, обман разоблачён — его загнали и прижали к стенке, требуя ответа. И отступать уже некуда: сзади глухой тупик. Непреодолимая каменная стена. Собственная ложь вот-вот замурует его в глухом отростке лабиринта! Можно, конечно, попробовать вновь рвануть куда подальше… Да только в этот раз подобный риск гарантированно будет чреват последствиями.       — Прекрати. Ты его сейчас до обморока доведёшь, — заступился его товарищ. — Рагнвиндр слишком дорожит своей репутацией. Он скорее собственный погреб сожжёт, чем позволит нарушить указ владыки у себя под крышей. Слабая надежда робко замерцала, словно крохотный уголёк в кромешной тьме отчаяния. Когда слова первого прозвучали словно приговор, то заступничество второго даровало глоток живительного воздуха. Хотя внутри по-прежнему было горячо и стыдно.       — Допустим. Но, как ни крути, он всё равно нарушитель, — не унимаясь наседал рыжий. — Завесный час давно вступил в силу, а он тут слоняется… Думал, что город сам себя охраняет? Ошибся.       «Завесный час. Вот же ж…» — Химмель мысленно хлопнул себя по лбу. — «И как я только умудрился, про него забыть?!»       — Признаю, виноват. Заслушался песней ветра, пока струны настраивал, и время пролетело незаметно, — попытался выкрутиться Химмель, бросая на русого стражника взгляд, полный мольбы о поддержке. — Простите на первый раз! Честное слово, я больше не буду! Обещаю, что сейчас же поспешу домой!       — Домой… Это правильно. Я вот ещё думаю тебя проводить, чтобы уж точно дошёл, — продолжал рыжий. Пальцы задрожали, и юноша сжал руки в кулаки, чтобы не выдать волнения. Если станут провожать, то придётся вернуться к мадам. А вернуться к ней под конвоем равносильно, что угодить в жернова правосудия! Это же позор! Нет, хуже! Клеймо на репутации дома выжженное каленым железом! Мадам ему такого не простит. Расплата будет неминуема. И куда более суровая, чем выговор или взбучка.       — Подле не стоит. Я сам дойду.       — Чего сразу на попятную-то? Я всего-то желаю, чтобы ты благополучно добрался. А там, гляди, заодно покажешь нам «забытую лицензию». Неожиданно в животе заурчало, и Химмель поспешно скрестил руки под грудью. Очень не вовремя голод решил поскрести под рёбрами, напоминая, что с утра у него во рту не было ни крошки.       — Что это было? — с усмешкой спросил рыжий, нахмурив и без того суровые брови.       — Ничего, — слишком быстро оправдался Химмель.       — Да неужели? Или же я слышу, как совесть грызет тебя изнутри? — рыжий недовольно фыркнул, отступив на шаг и скрестив руки на груди.       — Достаточно. Он уже извинился. И, думаю, понял свою ошибку. Простим на первый раз, и пусть идёт себе.       — Ты что, хочешь вот так взять и опустить его?       — У меня и без него забот хватает. Если желаешь — возись, а потом делай обход до полуночи. Я ухожу, — устало бросил тот товарищу через плечо, не спеша, но демонстративно удаляясь.       — Ладно… — буркнул он, отворачиваясь. — А ты… Увижу ещё раз в завесный час, пеняй на себя. И лицензию держи при себе!       — Благодарю вас, господин стражник, вы крайне любезны, — как можно искреннее произнёс он им в спину, прежде чем позволил себе свободно выдохнуть.       «Как же это гадко. Никогда! Никогда больше не хочу врать!» Сердце бабочкой трепетало за грудиной, пытаясь не задохнуться от непреодолимого стыда. Его отчаянно трясло, а полупрозрачную кожу покрыли мурашки. Очередная ложь, казалось, забрала весь остаток последних сил.        «Пожалуй, сегодня мне непростительно повезло дважды. Вот только куда теперь идти?». В один миг глубокая задумчивость сковала лицо юноши. Он действительно забыл о сообщении на площади. Весь день в памяти крутилась лишь творящаяся суматоха, а никак не свод новых правил. Однако раз таверна закрыта, нужно было срочно определяться с местом ночлега, ведь новый обход стражи уже не позволит ему безнаказанно разгуливать по улицам. Примыкать к бродяжникам, что сновали по округе города и прятались в подвалах промышленного района, у него желания не было. А после этого разговора о возвращении к мадам Тильде он старался и вовсе не думать. Оставался последний вариант — дом клана Гуннхильдр. Но примут ли его там? Химмель с надеждой посмотрел вдаль: туда, где мощёная дорога сходилась с мрачным небом и стенами купола. Ноги, просеменив через мостовые, вышли на тропку меж розовых кустов и остановились лишь напротив парадного входа поместья, предательски отяжелев. Дверь в жилище Гуннхильдр больше напоминала вход в склеп, украшенный кованым узором и простыми полированными камнями. Юноша машинально повторил пальцем контуры завитков, поднёс ладонь к верёвке колокольчика и замер, осознав, что визит к госпоже всё-таки был крайне неуместен. Да выбора не осталось. Звонок прозвучал глухо и отрывисто, а потом наступила тишина. Горячий оранжевый свет проглядывал из окон первого этажа сквозь занавесь плюща, сообщая, что дом не пустует. Однако молчание по ту сторону затянулось. Вот только когда Химмель собрался уйти восвояси и уже сделал шаг назад, как ажурная дверь приветливо скрипнула и заискивающе приоткрылась.       — Чем могу помочь в столь поздний час? — в щель просунулось одутловатое лицо пожилого дворецкого.       — Доброго вам здравия. Право, мне так неудобно, — Химмель запнулся, словно наткнулся на невидимую стену из смущения.       — В чём дело? — дворецкий недоверчиво сощурился, разглядывая юношу с ног до головы.       — Могу ли я попросить у госпожи приют на сегодняшнюю ночь? — нервно переступив с ноги на ногу, он потеребил подол плаща.       — Госпожа сейчас не в лучшем расположении духа, чтобы принимать гостей.       — Понимаю. Я был на площади… И осознаю, как ей плохо.       — Юноша…       — Прошу вас! — в отчаянье воскликнул Химмель.       — Уходите, — бросил несговорчивый старик, намереваясь закрыть дверь.       — Пожалуйста! — «была не была». — Ваш клан не чужой мне! Раньше я был под опекой господина Гуннхильдра! Дворецкий замер и окинул Химмеля ещё одним долгим взглядом, будто пытаясь прочесть в нём истинные намерения. Морщины вокруг его глаз углубились, а губы поджались в тонкую линию. Казалось, одно неверное слово — и он точно захлопнет дверь.       «Не верит!» — мелькнуло в голове у Химмеля, но он тут же проглотил пугающую мысль, как колючий ком в горле.       — Господин с самого детства помогал мне, выручал, защищал, давал советы. Но в самый трудный час, именно госпожа Гуннхильдра простёрла руку помощи. И я ей бесконечно обязан. Хотелось бы отблагодарить её иначе, но сейчас мы оба в сложном положении. Потому прошу, будьте любезны, позвольте остаться всего на одну ночь и поддержать её в этот тяжёлый момент. В ответ было молчание, что растянулось на долгие минуты. И от этого становилось неприятно. Химмель стоял, словно приговоренный, впиваясь взглядом в потрескавшиеся плиты порога, пока наконец не услышал:       — Что же мне с тобой делать-то? Ох-ох-ох… Ну раз не чужой, то, надеюсь, госпожа не отчитает старика, что, поступив по воле сердца, нежели разума, впустит тебя в наше имение.       — Я вам весьма признателен, — с поклоном отозвался юноша.       — Да полно тебе, — отмахнулся от него дворецкий. Приоткрыв тяжёлую дверь, он пропустил юношу в зардевшийся тёплым сиянием проём. Умиротворяющий запах жидкого воска вкупе со свежей выпечкой тут же окутал лицо мягкой дымкой, а желудок разгневанным кабаном в очередной раз потребовал еды.       — Этого ещё не хватало, — сморщившись, прошипел он. Ведь сейчас перспектива вкусить любимое лакомство больше смущала, нежели радовала. Следуя за дворецким, Химмель бегло окидывал взглядом обстановку помещения, пытаясь разглядеть контуры предметов сквозь красноватый полумрак. Гостиная пустовала: линии света тонкими полосами тянулись по диванам и ковру, застывая искусственными бликами на ступенях лестницы с коваными перилами. Их золочёный орнамент улыбался вензелями завитков. Столовая же встретила ароматом сдобы, расплавленного сахара и печёных яблок. Бра со свечами на каменных полуколоннах горели в полную мощь, выплёвывая пульсирующие облачка света. Закопчённые линии над канделябрами красноречиво говорили о том, что свечи здесь гасили редко. Длинный деревянный стол занимал центр комнаты, подметая пол широким лоскутом расшитой скатерти. И там же, на мягких стульях с изогнутыми спинками, сидела молодая хозяйка усадьбы, отрешённо утопая в своих собственных мыслях.       — Госпожа. Девушка встрепенулась и, как ошпаренная, соскочила со стула, едва не опрокинув чашку. Взвар на дне давно остыл и потерял аромат. Сгущающиеся сумерки за окном оправдали её догадки: часа полтора она просидела впустую. В голове царил путаный бардак. После долгих часов изнурительной подготовки тело настойчиво просило отдыха. Мышцы отяжелели и отказывались повиноваться командам мозга, что страстно желал отправиться в скитания по красотам царства Морфея. Нужно было бы вернуться в комнату и лечь, но теперь на пороге стоял нежданный гость.       — Химмель? Что ты здесь делаешь?       — Прошу простить, госпожа. Я пытался отказать, однако юноша проявил поразительную настойчивость, — виновато протянул дворецкий.       — Всё в порядке. Можете идти, — ровно произнесла девушка. Пожилой дворецкий склонился в безупречном поклоне и, стараясь не нарушать тишину, неспешно удалился вглубь коридора.       — Простите за столь неудачный визит, — тихо произнёс Химмель. — Мне… Больше некуда было податься.       — Признаться, сегодня я не в настроении принимать гостей. Но не волнуйся, раз уж ты здесь, прогонять тебя не стану. Присаживайся. Янтарная жидкость зажурчала в фестончатой чашке, и юноша мягко обхватил тонкий фарфор, согревая замёрзшие руки. Есть уже не хотелось совершенно, и он лишь наблюдал, как девушка самостоятельно отрезала от пирога кусок. Её руки тряслись, и крошки сдобными снежинками падали на блюдо и стол. Неловкое молчание затрепетало в воздухе.       — Вы дрожите, — заметил Химмель, нарушая затянувшуюся паузу. — Понимаю, что моё любопытство может быть неуместным… Но если вы сочтёте возможным, расскажете, что произошло на площади? Гуннхильдра замялась, глядя в лучащиеся добротой глаза, и нехотя отхлебнула взвар из трав и ягод. Она могла бы солгать, не задумываясь, да только совесть всегда брала своё. Но и выкладывать всё ей не хотелось. Взгляд ненароком задержался на огромном отточенном ноже, что указывал лезвием на блюдо с пирогом, как часовая стрелка, неумолимо приближающая развязку к судьбоносному завтра. Мурашки побежали по коже:       «Нет. Нельзя… Нельзя».       — Мне не о чем рассказывать, — пробормотала она, опуская взгляд в чашку.       — Я понимаю… Но всё равно переживаю. Вы ведь единственные, кто дороги мне. Не хочу, чтобы с вами что-то случилось, и потерять вас навек, — добавил Химмель с потухшим взором. Мятный холодок туманом разлился во рту. Сердце заколотилось в бешеном ритме.       «Потерять? Ты уже нас потерял! Уже! Отца больше нет. А завтрашний день окончательно нас разлучит!» — на надрыве вопило всё существо, но она не осмелилась открыть рот и выпустить крик наружу.       — Гуннхильдра? — робко позвал юноша, заметив, как в глазах девушки засверкали слёзы. Губительные эмоции прорастали всё глубже по мере того, как вечер снаружи похищала непроглядная тьма. Казалось, что сумрак вливается сквозь кожу, застаиваясь в венах. Душа трещала по швам, теряя всё самое лучшее, что было даровано годами. Гуннхильдра обессиленно пыталась сопоставить домыслы с фактами: как можно было противостоять отцу, что в секунду уничтожил всё?! Как заставить себя поверить, что её вины в происходящем не было?! Ответ приходил один — никак. Потому что невозможно было убедить себя во лжи. Оставалось лишь прятать трясущиеся руки и принимать очевидное как данность.       — Я не должна… Не должна была молчать, — закрываясь руками, сипло проговорила она. Непокорный золотистый локон выбился из причёски и скользнул волной по виску.       — Что бы ни случилось, я рядом, — Химмель опустил свою чашку на стол. — Не нужно держать это в себе.       — Ты не поймёшь… — слова сорвались с губ, и Гуннхильдра угрюмо засопела носом, проглотив натужный стон, стараясь не разрыдаться.       — Я могу многое не понимать. Но, думаю, господин Гуннхильдр, как и вы, никогда не стал бы действовать необдуманно, — в голосе Химмеля прослушивалась надежда, однако девушка понимала, что он не уверен ни в одном из своих домыслов.       — Ты сам-то веришь в это? — всхлип заставил её напряжённо вздрогнуть. — Я вот уже ни во что не верю. Знаю лишь, что виновата. Виновата в своём молчании, в бездействии и слабости, как никто другой. Тепло чужого тела засквозило через толстую ткань накидки, что несмело обхватили тонкие руки. Гуннхильдра сжалась комочком, стараясь держаться бодро, однако это не помогло, и плечи девушки заходили ходуном. Горячие потоки слёз хлынули из глаз неудержимым водопадом. Удушающий стыд сдавил горло, но прочная нить, натянувшаяся между ними, была сильнее сожаления об отсутствующем этикете.       — Это не так, — протянул юноша, осторожно обнимая её. Слова прорвали невидимый барьер, сдерживающий эмоции. Беспомощно застонав, Гуннхильдра уронила голову на плечо юноши и уткнулась в ворот его плаща. Рыдания рвались из горла, освобождая боль. Потерянная часть естества на этот раз была слишком большой, чтобы образовавшаяся рана затянулась.       — Я теперь никто, Химмель. Наш клан — никто. Из-за нас пострадали люди. И отец… Его больше нет. Понимаешь?       — Как нет? — Химмель замер, словно его окатили ледяной водой. Его руки невольно ослабили объятия, позволяя Гуннхильдре немного отстраниться. — Что вы имеете в в-виду? О-он ведь не…       — Я хочу побыть одна, — резко встав с места, она подошла к окну. — Пожалуйста, оставь меня. Миллиарды ледяных стрел в одно мгновение вонзились в сердце. Химмель хотел расспросить больше, но, не издав и звука, послушно покинул столовую, погрузившись в полумрак гостиной.       «Его нет. Больше нет. Понимаешь?» — звучали в голове слова зловещим повтором. Ещё вчера они общались, даже не подозревая, что сегодня это было в последний раз.       «Послушай, Химмель. Я… Не всегда буду рядом. И больше не смогу тебе помочь», — сильная, коренастая фигура мужчины возникла в памяти. Мир перевернулся подобно мячу, подброшенному в воздух: земля сошлась с небом в насмешливом танце и рассыпалась на пылинки. Хотелось забыть сказанное. Вычеркнуть из памяти раз и навсегда и проснуться наутро с абсолютно пустой головой. Но сил хватило не более, чем осесть на пол и подавить рвущийся наружу вопль. Данность казалась абсурдной, враждебной и ошеломляющей.       «Это сон», — крутилось в мыслях. — «Всего-навсего ночной кошмар. А я сплю. Сейчас я проснусь в своей кровати, и окажется, что не было ни указа, ни бунта, ни побега, ни этих страшных слов. Я просто вернусь назад… Хорошо бы». Комната расплылась перед глазами. Солёная вода срывалась с ресниц одна за одной, вырисовывала на коже горячие дорожки, катилась по подбородку и шее, остывая на вороте плаща. Тщетные слёзы, которые совершенно не приносили облегчения. Боль пустила корни слишком глубоко в душу, распустив крону в мыслях. Разум запутался в переплетениях ветвей, а воздух не желал втягиваться в лёгкие и вставал в груди тяжёлым комом. От недостатка кислорода голова начинала кружиться, а очертания и без того мрачной гостиной постепенно погружались во тьму. В ушах разлился оглушительный звон, то нарастающий до вибрирующего ультразвука, то опускающийся до нот первой октавы. И Химмель просто-напросто ловил ртом воздух, чувствуя, как теряет последние нити, связывающие его с реальностью.