Часть 1

Стоя у обрыва, Хакетт ощущает нечто, чего, по его воспоминаниям, не чувствовал никогда. Ущелье великолепно, но опасно: отвесные стены, залитые светотенью, создают резкий контраст между скалами, уходящими бесконечно вниз. Что-то в этой угрозе влечёт — словно взывает к нему, желая объять. Идея нырнуть в неизвестность, на дно, таит странный соблазн. Но ещё пуще ему хочется забрать с собой остальных. Он воображает не как прыгает и падает — пустота, чернота — но вместо этого: замки пальцев, отсчёт, сродни уничтожению одновременно группы спящих, мимолётное движение рук, когда чужой вес тянет вниз. Падение. На мгновение посещает мысль, что будет после. Затем приходит к выводу: что б ни было, всё лучше роли марионетки не в своей игре. — Хакетт! Эйден! Он вздрагивает, услышав Вудса. Отвлёкся и забыл, в связи с какой причиной они здесь. — А, что? — Что, чёрт побери, ты делаешь? Пошли. Хакетт замирает и долго смотрит на него. Тишина кажется вечной. Не получается сдвинуться, точно груз — грань — сковывает лодыжки. — А что, если бы мы… этого не сделали? — наконец хрипит он. В горле пересохло из-за духоты под маской. — Чего? — Что если мы останемся? Вместе? — Тебе жара мозги напекла? Мы подохнем, если задержимся, — вмешивается Бишоп. Как обычно — издёвка-укол. — Да вытащи башку из задницы и послушай — в том и суть, — отвечает Эйден, вновь обратив внимание на цепь теснин. Кажется, это помогает им понять. Но не совсем. — Ты предлагаешь прыгнуть? Во имя Господа Всемогущего, для чего нам это делать? — строго спрашивает Исайя. Хаккет смотрит на троицу, будто бы всё очевидно. Солнце жжёт, респиратор накалился, пот течёт по лбу и щекам. — Мы всё равно загнёмся под землёй. Почему бы не прыгнуть? Лучше снаружи, на свету, чем дать себя разорвать в клочья в этой сраной дыре… тем монстрам. Разве вы не хотите контролировать свою судьбу? Мы можем выбрать, как нам отъехать, мы можем послать проклятого Смотрителя! Я не горю желанием, чтобы решали за меня. А что, если кто-то из нас помрёт в одиночестве, а? А? Я не хочу, чтобы нас убивали постепенно. Нам везёт. Пока. Внизу мы под контролем, а здесь — может ли он что-то сделать? Я задрался, устал быть игрушкой, парни. Я не… — он делает прерывистый вдох, переборов себя. — Я не хочу умирать там. И не хочу без вас. Надлом звука — Эйден видит, что, похоже, сумел до них достучаться. Хотя бы немного. Выражения лиц напротив смягчаются. Он знает — думают об этом, пусть и не до конца убеждены. — Должен быть другой выход. Не стоит пускаться во все тяжкие, — впервые подаёт голос Дауда, пытаясь его урезонить. Но зов становится настойчивее. К каньону, смерти и свободе. — Какой, Абэо? Не будь слепым — мы никогда не выйдем целёхонькими из-под его указки. Он может трындеть в наших головах. Мы так умеем? Кто знает, что ещё творится, чтобы удержать нас? Дауда, по-видимому, поражён сказанным. Мужик не из часто говорящих, поэтому молчание не удивило. — Ты знаешь, я бы с удовольствием, но… — вступает в диалог Вудс с привычной усмешкой. Его тут же перебивают: — Не начинай, блядь, свою хуету про Бога, Исайя. Есть или нет, он тебе не поможет! Вы, уёбки, хотите продолжать носиться по этой параше, сосать хер Смотрителя — катитесь. А мне настоебенило быть в чьей-то власти, подчиняться и молить о пощаде. Хакетт садится на утёс, свесив ноги над гигантской пропастью. Он осязает, как рука Дауды касается спины, когда тот следует его примеру правее — медик молчит, поглощённый раздумьями. С другой стороны устраивается Вудс — переплетает руки. — Я просто… Я так вымотан, — едва слышно, с дрожью. — Знаю. Все мы, — говорит Исайя. Ни намёка на сарказм. Он сглатывает, прежде чем продолжить говорить. — Я понимаю, но… Взоры встречаются. — Мне страшно, — откровение. — Я верю в то, что нас ждёт после смерти. Это не Эдем. Хакетт не знает, как утешить напарника — религия не в списке его сильных сторон. Да и, в любом случае, не вспомнил, если бы была. Он не согласен с Вудсом насчёт Бога — может когда-то… Что было, то прошло. С другой стороны, хочется думать, мол они будут вместе в загробной жизни — вечности — не тревожась о тварях, пытающихся их расчленить, однако просто невозможно «не». Почти убеждён — они сгинут. Не останется ничего, что можно хранить или забывать, потому что всё, включая их самих, исчезнет. Нет уверенности в том, считать это облегчением или же чем-то роковым. — Рай, Ад, Небытие не могут быть хуже… всего того, через что мы проходим. Может, когда мы скопытимся, мы вспомним всё, что у нас отняли. Может, тогда-то что-нибудь малость прояснится, — Эйден нервно барабанит пальцами по ноге, кожей улавливая, как три пары глаз впиваются в него. — Давайте поговорим об этом хотя бы чуть-чуть? — скулит Фрэнк, явно в шоке из-за оглашённой авантюры. На миг Хакетта снедает вина вследствие просьбы: «Пожалуйста, отойди от долбаного края». Он отталкивается назад, найдя опору. Тащит последнего из квада на песок, рядом с собой. Генезис-оперативник практически жмётся к боку — его трясёт. Хакетт не памятует, видел ли командира когда-либо таким напуганным. Подобное сбивает с толку: первоначальный страх смерти отступил и умиротворением сменился. Он доволен задумкой покончить с существованием. Но не без прочих — набраться смелости, чтоб бросить их, не хватит. — Эта идея глупая, — рычит Бишоп. — Она не тупорылая. Свобода может быть в низине. И ты не хочешь попытаться её отыскать? — Шеффер что-то точно для нас готовил. Наверное, стоит подождать, когда он нам поможет? — дополнил Абэо. — Шеффер? Клоун-по-интеркому? Ты думаешь, он вообще в курсах, что там делается? Что он действительно способен нас спасти? Мы сгниём, ёбаный в рот, раньше, чем его перетраханный план увенчается успехом, — отчаяние невыносимо — будто бы чья-то крепкая рука сжимает рёбра, сердце. Он дышит через силу. Исайя — дефект — ложится на песок, целиком распластавшись, равно потягивается. Нем всё так же. — Янки, скажи чёртовому ирландцу, что он идиот, — машет рукой на сигма-солдата Фрэнк. — Брит, я… Я понятия не имею. Чем больше рассуждаю, тем больше он прав. Давайте начистоту — что именно нам даёт какую-то надежду? Даже если мы найдём то, за что реально ухватиться — мы всё равно забудем в гидросне. Как нам отсюда выкарабкаться? Вудс умолкает. Но Эйдену известно — тут сказано не всё. — В последнее время тихо. Раньше я слышал Его, внимал данным мне знакам. Но я не уверен, что Он ещё здесь. — Бог? — пошепт Дауды. Тау — поддержка. — Всегда уповал — слышит. Через Геенну проведёт нас, покуда мы не улицезрим сияние. Но, думаю, это конечная. Похоже, это единственный свет, прежде чем нас уволокут обратно. Хочу запомнить его ввек, — итог. Чувак с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться. Хакетт его понимает — у самого тоже наворачиваются слёзы. — Ты, сука, никогда не слышал Бога. Ты на хер шизанулся! — рявкнул Бишоп, словно борясь из последних сил с безысходностью. Не догоняет — действует лишь гаже. — Допустим. Мне неважно — я не хочу больше терпеть. Абэо тронул Фрэнка за штанину. Печально-добрый взгляд. — И ты туда же, верно? — Пошевели извилинами хотя бы две ебучие секунды! Как долго мы в Гарганте — в пиздеце? Насколько разузнали — всю жизнь. И даже если нам удастся смыться, мы вернёмся. Ты видел трупы. У нас не получилось. Сдохнем по-любому. Так почему не прекратить страдать сейчас? — огрызнулся Хакетт. Бишоп закрыл рот. Отвёл глаза — попытка спрятаться. И: — А если не Ничто? Если нас… разлучат? Никто не проронил ни слова. Будет ли это горше? Все те сцены, когда видит, как мучаются остальные — жуткое чувство восприятия боли. Хакетт припоминает и тепло. Без разницы — им никогда не быть на седьмом небе. Время не в силах сделать преисподнюю достойной жизни в ней. Он лишь надеется — гореть им на одном и том же круге. — Я больше не хочу вашей агонии, — в результате сказал Эйден. — Всё. Я сдаюсь. — Да… Да, я больше не могу, — согласие Исайи. Ни разу раньше не звучал он столь несчастно. Бишоп с Даудой продолжительно немногоречивы. Нигериец заговаривает первым: — Мы никогда не будем безразличны к смерти, пока не испытаем её на себе — думаю, я готов. Лучше умереть быстро, чем позволить спящим себя растерзать. — Да... — начинает было их лидер. Качает головой. Вздох. — Я не знаю жизни ни с вами, ни без вас, мудилы. Меня тошнит от… будто что-то в моей черепушке. Наверное, это и правда лучший выход. Хакетт видит — напарник просто в ужасе. Пытается его успокоить: — Мы уйдём вместе. Маска летит восвояси — тёплый ветерок обдувает лицо. Благодатно обновляет. — Я люблю вас, ребят, — никто из них раньше этого не говорил, но сейчас были идеальные — необходимые — обстоятельства. Ему надо. Абэо с Фрэнком искренне обмениваются такими же словами. Исайя прикусил язык, подняв от тверди взгляд. — Я… Не дóлжно было столь непросто это сказать. Я тоже вас люблю, — Вудс касается рукой затылка, показательно переживая. Четверо разделяют объятия: прощаясь, в намерении убеждаясь. Поднявшись, они подступают к границе. Эйден ещё раз уставился в даль: туман внизу клубится, облизывает стены, будто бьющиеся морские волны о скальное прибережье. Манит. Он крепко переплетает пальцы с Вудсом и Бишопом. Несколько вдохов, странный покой. Ветер хлещет по лицу и треплет волосы — незыблемое чувство. В лёгких скопилась пыль, но бывало куда тяжелее. — Мы… готовы? — спрашивает Дауда. Фрэнк вцепляется в его руку, другая же часть квада сказанное подтверждает еле слышно. — Три, — начинает отсчёт Исайя. — Два. — Один. Они срываются и на секунду Хакетта жалит досада, но вскоре наступает очищение. Это конец. То, с чем они бешено бились в Комплексе, приветствует их как давних друзей. Последние отрывки запоминаются мощнее прочих. И если бы в полёте был шанс сделать другой выбор — подумалось: «Себе б не изменил». Потоки воздуха лупят его, крадут дыхание. Песок лезет в глаза. Одно целое — хватка товарищей не ослабевает. И закутки души подсказывают Эйдену — он снова их увидит. Когда земля является сквозь облака, а зрение темнеет.