Часть 2

5. ПЛАНЫ ЯРОСЛАВА Бояре, рассевшиеся на широких лавках вдоль стен, ожидали в гриднице прихода князя. Они переговаривались между собой, обсуждая последние события, связанные с возвращением в Переяславль Ярослава. Тут было о чём поговорить! Для того этим летом в Суздаль съехались многие знатные князья и их дети, чтобы восстановить мир на земле русской. Всем понимали: усобица меж князьями, которые приходились друг другу в больших и малых долях родными, была ужаснее для родины, чем набеги чужеземцев. Братья становились врагами и ходили друг на друга войною, сыновья восставали против отцов, племянники желали смерти дядьям, а удельные князья предавали своих господ и старались захватить престольные города, сжигая деревни и грабя простой люд. Что ни год был – так распря, так перевет и кровопролитие. Ну а Ярослав Всеволодович всегда был князем честолюбивым и не сиделось ему в Переяславле-Залесском. Хотелось ему управлять всею Владимиро-Суздальской землей, а не уделом в этом великом княжестве. Желание это толкало Ярослава на ссоры с родными братьями, которым по воле отца - Всеволода Большое Гнездо, достались более знатные престолы да более богатые города. Поднимался уже Ярослав против родичей своих – брата Константина и тестя Мстислава Удалого, споря с ними из-за земель да только не сумел одолеть мудрого воеводу Мстислава. Тот побил дружину горячего и властолюбивого князя переяславского и показал Ярославу кукиш. После этого Ярослав притих, оставил на время мысли о распрях с родичами и занялся внешними делами: утвердился на княжение в Новугороде, ходил войной на Литву и Ригу, покорял языческие земли, присоединяя их к своим владениям и копил богатства. Новугород, где Ярослава не любили, но в нём нуждались, князь привык считать своей собственностью – несмотря на то, что город этот издревле был свободным, сам призывал князя и, если был им недоволен, «показывал дорогу». Новугородцы долго терпели тиранство Ярослава, вмешивающегося и в городские и в торговые дела, не чтившего святынь - потому как не было другого такого же сильного и ловкого князя, имени которого боялись бы и латиняне и подвластные Новугороду язычники. Однако терпению бояр, имевших большие торговые дела с латинянами, пришел конец – Ярослава было решено свергнуть с новугородского княжения, пока он воюет под Ригой, а сыновей его похитить и удержать в плену, чтобы вспыльчивый и жестокий Ярослав смирился с положением дел и не отомстил ужасно. Но птенцам Ярославовым удалось избежать пленения, и они оказались под крылом у отца в Переяславле, а Новугород… Новугород уже третий год сотрясали бедствия. Свергнув Ярослава с княжения, призвали новугородцы на княжение Михаила, князя Черниговского, обещавшего голодающему княжеству военную защиту и послабления. Михаил приехал в Новугород, принял княжение, выписал грамоту, освобождающую чернь от податей на пять лет и на какое-то время люди действительно почувствовали облегчение. Но голод не уходил – три года подряд то дожди, то заморозки уничтожали посевы и озимые. Ко всему прочему, Михаил не смог держать вольный град в страхе; новугородцы, терзаемые лишениями и не чуя узды, стали без конца смутьянствовать, грабить дома богатых жителей и убивать тех, кто приходился им не по нраву. Смутьяны те проклинали Ярослава – тот, держа Волок Ламский, стоявший на жизненно важном торговом пути, перекрыл подвоз жита в Новугород, тем самым усугубляя голод и увеличивая мор. Это была месть Ярослава за оскорбление, нанесенное ему и его сыновьям. Он не обрушил свою дружину на Новугород, не раздавил врагов в поле, а приговорил их к более мучительной каре – медленной смерти от голода и болезней. Люди, приезжавшие с новугородских земель, рассказывали разные ужасы: будто от голода умерло уже много тысяч несчастных людей и трупы их лежат прямо на городских улицах, будто матери бросают своих детей-младенцев на дорогах, не зная чем их прокормить или продают их в рабство, будто новугородцы принуждают Михаила Черниговского идти войной на Ярослава и наказать его за все беды, что тот причинил им. Ярослав, прознав, что новугородцы действительно замышляют военный поход против него, ответил немедленно: дружина была созвана и готова выступить против Михаила и Новугорода. С кланом черниговского князя у злопамятного Ярослава были свои – давние счёты; давным-давно отец Михаила, князь Всеволод Чермный, ходил на Ярослава войною, желая отнять у него, тогда еще совсем мальчишки, Переяславль. Но Михаил Черниговский, получив от Ярослава вызов, не решился ввязаться в войну с сим буйным князем и сбежал из Новугорода, отправившись во Владимир к Великому князю Юрию, брату Ярослава. Михаил обратился к Юрию с мольбой помирить его с Ярославом, чтоб тот не пошел кровопролитною войною на Черниговское княжество. Однако Великий князь Юрий на тот момент сам был в ссоре с гордым и неуживчивым братом и не мог помочь Михаилу в его просьбе. Братскую ссору затеял сам Ярослав, и, несмотря на многочисленные попытки Юрия примириться, не желал слышать о нём. Но горестные вести, приходящие с новугородских земель, заставили Великого князя крепко призадуматься: уж не перегибает ли в самом деле Ярослав палку? Месть дело благородное, но истязания народа, не брезговавшего уже из-за страшного голода есть человечину, совсем другое. Юрий начал сзывать в Суздаль своих друзей-князей и родичей - братьев, сыновей, племянников, чтобы те помогли ему примириться с Ярославом; позвал Великий князь и духовенство православное – уважаемых во всех княжеских уделах митрополитов Кирилла и Порфирия, а также епископа Черниговского, дабы те смогли смиренным Божьим словом увещевать мстительного Ярослава. Ярослав, получив через послов приглашение, вначале наотрез отказался приехать на княжеский съезд. Но Юрий не сдавался - он и его братья старались всеми силами показать Ярославу, что пекутся только о его благе и, конечно же, признают его военную доблесть и умение быть мудрым правителем. В грамоте, отправленной с очередным посольством, Ярославу напоминали о том, что зовут его на встречу не чужаки какие-то, а родные братья. Князю переяславскому пришлось выехать в Суздаль – чтобы не оскорбить родных. Со слов тех, кто был с князем, стало известно, что Юрию удалось помириться с Ярославом в Суздале. Братья, вняв уговорам и укорам родственников, простили друг другу обиды и объятиями скрепили мир. Ярослав с сердечностью назвал Юрия Великим князем, отцом своим и государём Руси. Следом, пользуясь добрым расположением брата, Юрий и прочие князья стали убеждать его смягчиться в отношении Новугорода и Михаила Черниговского. Ярослав начал на это возражать и отказываться, но устоять против уговоров братских не смог и пошел на уступки. Выслушав оправдания Михаила, он согласился на то чтобы князь Черниговский ушел обратно на свои земли, а Новугород предоставил ему, Ярославу. Переяславский князь сам разберется с этим неспокойным городом, и никто из князей пусть в то дело не вмешивается. Вот при таком раскладе Ярослав, так и быть, простит Михаила и исправит положение с Волоком Ламским… На том и порешили. И князья с миром разъехались из Суздаля. - И правильно – что таким братьям в ссоре ходить! – бормотали бояре. – Чай, не дети малые! А если уж князь пресветлый сказал, что дело поправит, то уж боятся нечего, его слово - кремень! Когда в гридницу вошел князь Ярослав, то бояре поспешно встали со скамей и принялись земно кланяться. Ярослав кивнул им благосклонно и, осанисто расположившись на княжьем стольце, обратился к гриднику Торопке Меньшому: - Приехал я, а сыновей только мельком и видал. Беги и приведи их сюда, пусть послушают, что я надумал. - Только Федора и Александра привести, князь? - Нет, Андрея тоже. Гридник поспешил выполнить его приказ. Ярослав ни слова не сказал боярам, пока в гридницу не вошли три его сына. Бояре понимали – князь выучивает сыновей управляться с нелегким княжеским ремеслом. Когда сыновья предстали перед Ярославом, то он на некоторое время задержал их пред собою, пытливо оглядывая каждого из них. И старшего Фёдора, крупного мальчика с унылым и безразличным ко всему взглядом. И высокого не по годам Александра, чье красивое лицо до боли напоминало Ярославу одновременно и лик отца - Всеволода и лик той – страстно любимой и потерянной... И Андрея – пугливого кочетка, еще не отвыкшего от мамкиной груди и заискивающе льстящегося ко всем. Князь Ярослав повелительно обратился к ним: - Ну, кто чем хочет похвалиться передо мною, а? Сыновья недоумённо молчали; тогда Ярослав начал спрашивать каждого из них в отдельности: - Ну, Фёдор? Что скажешь? - Грамоту греческую подучил, батюшка, - ответил Федор, ежась под строгим и непонятным отцовским взглядом. – Песни могу сейчас петь по-ихнему. - Ну, песни петь можно и по-нашему, - хмыкнул Ярослав и вперил очи в Александра. – А что скажешь ты, Олекса? Александр упрямо молчал в ответ, не робея и не отводя глаз в сторону. - Чего молчишь? – осведомился князь, прищурившись на сына. - Нечем мне хвалиться, - обронил Александр и снова превратился в молчаливого истукана. - Он на волка-людоеда охотой ходил! – не выдержал Андрей, которому почудилось, что брат нарочно сердит их сурового отца. – Убили они этого волка да на шесте в город внесли! - Да? На волка-людоеда, говоришь? – густые брови Ярослава поползли вверх. – Ты, Олекса, то нечисть всякую бьешь как каких-то ряпов, то на волков самовольно охотой ходишь… Неужто сам убил? Александр побледнел, чувствуя в словах отца насмешку. - Нет, не сам, - ответил он явно через силу. – Мусуд убил. Княжич не знал, что Ярославу стало известно о его самовольстве еще до того, как Андрей выдал брата. О том, что Александр ходил на волка-людоеда, князю доложил один из милостников, которому Ярослав приказал тайно приглядывать за княжичем. И всё это от того, что отец мог быть спокоен за ленивого Фёдора и за мальца Андрея, но не за Александра. Знал Ярослав нрав своего второго сына так же хорошо как и свой собственный; оттого и переживал за него. Оттого и держал рядом с Александром усиленную охрану. И допрос этот Ярослав устроил единственно за тем, чтобы подразнить своевольного сына: - Мусуд? – князь одобрительно покачал головой. – А он молодец! Награжу его за такую удаль… А ты, Андрей, что? Чего делал в мое отсутствие? - Из лука бить по цели учился, батюшка, - благоговея перед своим отцом, сказал княжич Андрей. – Кормилец мой, Савелий, которого приставил ты ко мне, старается всему меня обучить. - Ну и хорошо тогда! И ладно об этом. Садитесь на скамью, да слушайте крепко, о чём я сейчас разговор поведу, – подытожил Ярослав. – А дело вот какое. Отказался князь черниговский от новугородского княжения, бросил он Новугород да и откатился в свое княжество. Сейчас, получается, Новугород без князя стоит да в бедах по самые уши. Голод там свирепствует и мор, обеднели граждане, оскудели совсем – стон великий стоит на той земле. Единственно, что спасёт Новугород – это подвоз жита купцами по торговым путям. Вот пусть мудрые бояре переяславские мне присоветуют в торговом деле, потому как я не торгаш, а воин. Бояре поежились. Они-то понимали, что Ярослав лукавит с ними, щелкает обидно по носу. Разве не сам Ярослав накинул эту петлю на шею Новугорода и затянул её как следует? Разве не Ярослав захватил Волок Ламский с той целью, чтоб держать под своей властью пути торговые? Уж кто-кто, а князь в том, что касалось наживы, спуску никому не давал. Бояре в ответ заговорили очень ласково, стараясь словами угодить Ярославу: - Только ты, князь, своею милостью сможешь спасти неразумный тот град! В твоей власти пути торговые. Одно слово твое – и пойдут к Новугороду купцы с житом да товарами. - Просто как получается! – нахмурился Ярослав. – До этого я и сам додумался. Да неувязка есть - вот сколько купцы на рубежах да волоках стояли, не пропускаемые далее по торговым путям? Долго! Обозлились они, недовольны. Так они и полетят в Новугород после всех обид! - Прибыль помогает любую обиду забыть, - сказал один из советников, Леско Жирославич, один из богатейший бояр Переяславля. – Поборы на рубежах да волоках снизить нужно, чтоб купцы могли без прежних выплат пройти по путям до Новугорода. Вот тогда купцы-то и полетят куда надо, да так быстро, как тебе того нужно будет, пресветлый князь! Ярослав, выслушав сие, кивнул с весьма довольным видом: - А оно вы хорошо придумали, мудрые бояре. Правда ваша!.. Так и сделаем. Купцы к Новугороду пойдут, и я туда с дружиной пойду. Порядок там надо навести, чтоб побоялись новугородцы беззакония и крамолу от нужды творить! Донесли мне, что там посадник городской - некий боярин Водовик, которого Михаил прищучить не сумел, сговорившись с тысяцким, бесчинствует в новугородском княжестве, распоряжается дружиной, как холопами обельными, грабит всех подряд, режет, кого захочет. Разве порядок это? Нет! Показать им нужно, кто на их землях истинный хозяин. - У Михайло Черниговского длань-то хиленькая! – поддакнули бояре. – Куда ему было таким гнездом владеть! - Владеть - не владеть…. – отозвался ехидно Ярослав, в его серо-зеленых глазах отразилось торжество. – Михаил ведь, хитрая лиса, в близкие родичи мне набивается, дочь свою предлагает для Федора. Ну что, Федор, возьмёшь черниговскую княжну? Федор растерялся и не сразу сообразил, что ответить. Впрочем, отец и не спрашивал его, а говорил уже о решенном деле: да, действительно, в Суздале Ярослав, согласившись с наставлениями Юрия, пообещал Михаилу Черниговскому поженить дочь его Улию и сына своего Федора и тем самым укрепить шаткий мир в княжествах. Все собравшиеся в Суздале князья нашли это правильным. Испокон веков княжеские брачные союзы совершались по родительскому расчету и договору, ставя во главу всего выгодные связи и преумножение богатств. И сам Ярослав не был из того правила исключением – его брак с Ростиславой, дочерью галицкого князя Мстислава Удалого, был заключен с целью соединить знатный клан Мономахов с кланом славного Всеволода Большое Гнездо. - Ты, Фёдор, уже взрослый! – продолжил князь Ярослав. – В былые времена князья в твоих годках уже при жёнах были, семью держали. Так что пора и тебе в жизнь вступать. В будущем году, или около того, оженю тебя с Улией Михайловной. Что не отвечаешь, али от счастья язык проглотил? Пришлось Федору соскочить с лавки и немедленно отвесить поклон отцу. - Как скажешь, батюшка, так и будет! – сказал старший сын. – Твое слово для меня закон. - А то как же, - кивнул князь строго. – Ну а пока до свадебного пира еще не дошло, я тебя да братьев твоих возьму с собой в Новугород. Увидите вы, как я гордыню их пополам согну и землю передо мной целовать заставлю. Ярослав внимательно поглядел на то, как сыновья с благодарностью ему кланяются, а затем отпустил их. Братья чинно покинули гридницу, не глядя друг на друга. Оказавшись снаружи, Александр оставил Фёдора и Андрея и побежал разыскивать Мусуда. - Приключилось что? – удивился Мусуд, завидев взволнованного княжича; он дожидался Александра у крыльца княжьего терема. - Мусуд, отец на Новугород с дружиной выходит и берет нас с братьями! – сообщил княжич татарину. Глаза Александра сверкали огнём, некоторая угрюмость, преследовавшая мальчика после неудачной охоты на волка, исчезла. Он был счастлив. Проводы князя и его дружины были многолюдными. Взволнованная чернь толпилась на улицах и возле крепостных стен, православные церкви звенели колоколами, благословляя Ярослава на удачный поход. Несмотря на торжественность, бабы плакали, отпуская с князем Ярославом отцов, мужей и сыновей, старики и старухи, щуря подслеповатые глаза, вздыхали тяжело. Княгиня Ростислава не скрывала слёз, провожая сыновей. Особенно сердце её болело за Андрея - ему за свои семь годков впервые приходилось покидать Переяславль. И отправлялся он не на гуляния какие-то, а в мятежные новугородские земли, куда Ярослав шел наводить свои порядки. Ох, как переживала Ростислава! Но могла ли она изменить что-то? Не имела она прав на своих сыновей – негоже женщине, пусть даже княжеского рода, руководить сыновьями. То дело отца и кормильцев, к ним приставленных. Таков обычай. Ярослав желал вырастить из сыновей воинов ловких и бесстрашных, а не лодырей теремных или монахов смиренных. Кто ж не знал, что отец без сильных сыновей, всё равно что крепость без защитников? Пусть укреплена она и богата, но если нет у неё достойных воинов, то всякий захватит её, ограбит и разрушит. А князь Ярослав, хоть и властен и силён сейчас, однажды состарится и станет немощен, кто же тогда защитит его и его владения от посягательств врагов? Кто сбережет то, что было накоплено, и приумножит отцовское достояние? Кто будет рядом до самого последнего его вздоха, согревая отцовское сердце добрыми словами, и закроет ему, мёртвому, глаза?... - Не тужи, княгинюшка! – уговаривала Ростиславу сердобольная Дуняша. – Разве кто-нибудь даст Андрюшу в обиду? Князь охрану приставил к нему, заботиться о нём станут как и дома! Сыт-согрет будет! - Дуняша, Дуняша!... – шептала на это Ростислава, глядя куда-то застывшим и невидящим взором. – Кто знает, как судьбы человеческие на земле этой грешной решаются? Кто даст ответ?... Только бог знает, кто жить будет, а кто в сыру землю ляжет. А что ты, что я, созданья несчастные? Разве можем мы сказать, что будет всё так, как нам хочется?... - Ты молись как следует, княгинюшка. Бог не мошка, видит немножко! Не откажет он тебе, православной, выслушает, тугу с сердца уберет да обнадёжит. Ты молись! - Ах, Дуняша, Дуняша!... Дружина князя Ярослава Всеволодовича покинула Переяславль-Залесский. В голове рати, окруженный хозяйской дружиной, ехал князь и три его сына. Позади следовала старшая дружина – из наиболее опытных и хорошо снаряженных ратников, в самом конце – младшая дружина, куда были набраны молодые воины, еще не доказавшие в полной мере своего ратного мастерства. Дорога вела их к реке Волаге, славившейся и торговлей бойкой и грабежом отъявленным. Ходили по ней и купцы на торговых шняках и свободолюбивые разбойники на сосновых ушкуях, не верившие ни в сон, ни в чох. Ну а там, за великими водами Волаги, начинались просторы новугородских земель. * * * - А Водовик, должно быть, где-то неподалеку, – размышлял вслух князь Ярослав, сидя в тереме посадника Торжка. - Далеко он уйти не мог! Хоронится где-то в здешних лесах, ведь без княжича Ростислава идти ему некуда… – ответил городской посадник Григорий Рубака, сидевший перед князем в просторной горнице. Посадник был стар, но богатырской выправки, которой был славен на полях брани, с возрастом не растерял. С достоинством он прибавил: - Но княжич не виноват в беззакониях, что творил этот новугородский боярин. Пресветлый князь, разве не отправишь ты его в Чернигов к отцу? Ярослав бросил на него один из своих непроницаемых и пытливых взглядов. - Почему не отправлю? Чай, не враг мне Михаил Черниговский уже! Отправлю. «Ах, лукавит, дьявол!» - подумал Рубака с горечью. Княжич Ростислав, восьмилетний сын Михаила Черниговского, сейчас целиком находился во власти переяславского князя. Михаил, сбежав во Владимир, оставил наместником в Новугороде сына своего Ростислава, от имени которого везде распоряжался кровожадный посадник Водовик. Когда новугородцы узнали, что князь Черниговский запросил мира с Ярославом, то пришли в ярость и отчаяние: они лишились последнего заступника перед гневом Ярослава. Боярин Водовик, зная точно, что по приходу Ярослава и его дружины он окажется среди первых же повешенных, не стал дожидаться казни и, прихватив с собой Ростислава, сбежал из Новугорода в Торжок. Под предлогом охраны княжича Водовик увел с собою сотню лучших ратников из городского ополчения. В Торжке бывший новугородский посадник думал затаиться на время, а затем отправиться в Чернигов, к Михаилу. Не думал он, что Ярослав так быстро прибудет со своей дружиной! Узнав, что переяславская рать на подходах к Торжку, Водовик струхнул, заскочил на коня, кликнул дружинников и помчался прочь. Так торопился этот боярин, что впопыхах забыл главное – княжича Ростислава, без которого Водовик никак не сможет появиться перед Михаилом Черниговским! Последнее особенно веселило Ярослава. - Приведите сюда княжича Ростислава! – велел князь. Ростислав Михайлович оказался тщедушным мальчиком, чей болезненный вид делал его похожим на изнеможенных иконописных святых. Из-за слабого здоровья только недавно над ним провели обряд Пострига, во время которого мальчика благословляют быть мужчиной и воином. В то время, когда сыновья Ярослава в его возрасте уже умели и меч держать и дробить противнику нос в рукопашной, он только начинал познавать эту науку. - Соскучился поди по отцу, а? – обманчиво ласково обратился к Ростиславу князь. - Да, пресветлый князь! – подтвердил княжич, растроганный участием Ярослава. Ростиславу говорили, что переяславский князь больно уж суров, а сейчас вдруг оказалось, что это не так. – Очень соскучился. Жду - не дождусь, когда смогу батюшку увидеть. - Вот и славно! Сыновья такими и должны быть! – Ярослав погладил бороду и неторопливо изрёк следующее: - Вот выловим этого Водовика, так сразу велю тебя отправить в Чернигов. Ростислав изумлённо захлопал ресницами. - Пресветлый князь… - А как иначе? – всё так же ласково сказал Ярослав. – Он ведь беззакониями грешил. Грабил, дома богатые зажигал, убивал тех, кто служил мне верой и правдой. Столько бед на земле новугородской сотворил! Не духовник я, чтоб грехи отпускать! Дело святого человека – молиться, а дело князя – наказывать, чтоб другим неповадно было бесчинствовать. А если всякую обиду и хулу спускать, то будут ли такого князя бояться да волю его исполнять? Как нельзя избу построить на болотной жиже, так и княжий столец нельзя поставить на головы смутьянов и крамольников. Для таких как боярин Водовик у меня один приговор… Вижу, недоволен ты, княжич? Ну скажи, что будет, если я отправлю тебя в Чернигов прежде, чем поймаю Водовика? - Не знаю, пресветлый князь, - выдавил из себя еще более побледневший Ростислав. - А я скажу, что будет. Водовик, прослышав, что у батюшки ты своего, спокойненько прибудет в черниговское княжество - да и будет обогрет Михаилом. Ведь батюшка твой больно добросердечен, ровно Петр Святой! - глаза князя перестали смотреть ласково. - Жалеет он всякую душу заблудшую, перед Всевышним выслуживается… При таком раскладе уйдёт Водовик от петли! А мне то не нужно. Понятно ли тебе это, княжич Ростислав? - Понятно, пресветлый князь… Рубака, молча слушавший этот разговор, чертыхался мысленно что есть силы – он понял, к чему клонит князь Ярослав. И следующие слова Ярослава подтвердили его догадку: - Но, вижу я, ты прямо рвешься к родному гнезду! Сердце у меня не каменное, понимаю я твою печаль, княжич… Ну, если хочешь побыстрее отбыть в Чернигов, то, так и быть, я позволю тебе подсобить в поимке этого смутьяна. Он ведь где-то поблизости шарашится. Пустят мои слуги по Торжку слух – будто ты в Чернигов уезжаешь. Дам я тебе три дюжины ратников и поедете вы торговым путём в сторону черниговского княжества, а еще полторы сотни дружинников пойдёт скрытно следом. Водовик, учуяв, что защита у тебя слабая, попытается отбить тебя, княжич Ростислав, у моих людей. Как только свалка начнется – подоспеет дружина и прихватит Водовика за горло!... - Но… - замямлил испуганный Ростислав, поняв, что сулит ему план князя Ярослава. Ловля на живца?! - Вот оно и хорошо, что ты согласен! – оборвал мальчика Ярослав повелительным тоном. – Молодец! Храбрым богатырем растешь. Ничего не боишься!... Таким и должен быть настоящий князь, наследник своего отца! А теперь ступай, готовься к подвигам. Завтра с утра и отправитесь. Преданный гридник Торопка Меньшой увёл Ростислава, потерявшего от ужаса дар речи. Ярослав призвал к себе нескольких милостников и затеял с ними разговор о том, как лучше захлопнуть западню, рассчитанную на боярина Водовика и его сотню отборных дружинников. Сошлись на том, что большому отряду ночью необходимо незаметно покинуть стены Торжка, уйти по торговой дороге и скрыться в лесах. Там переждать ночь, пропустить вперед княжича Ростислава и его сопровождающих, а затем осторожно идти по пятам, не показывая носа на торговой дороге. - Так и поступим! – подвёл итог довольный Ярослав. Рубака мог только удрученно качать головой, сидя на лавке. Он ненавидел князя Ярослава, но что с того? Столь многие ненавидели Ярослава, что тех, кто не желал ему скорейшей кончины, можно было пересчитать по пальцам! Князь Ярослав был повинен и в убийствах жестоких, и в клятвоотступничестве, и грабежах да непомерных поборах там, где утверждалась его власть. Казалось бы, что мешало его братьям - справедливым и более могущественным князьям, усмирить Ярослава, владевшего каким-то Переяславлем - крохотным удельным княжеством, а не Владимиром, Киевом, Ростовом или Суздалем? Но со смерти Мстислава Удалого, разбившего однажды Ярослава в пух и прах, никто из братьев Всеволодовичей не осмеливался открыто бросить князю переяславскому вызов… Даже Великий князь Юрий предпочитал делать вид, будто не замечает подлостей Ярослава и его дурных деяний. Конечно, нельзя было винить одного Ярослава в напастях, постигших новугородские земли. Не мог же, в самом деле, Ярослав отвечать за непогоду, которая уничтожала посевы и озимые! Но его владения напасти обошли стороной, у него в княжестве люди не дохли как мухи и не ели себе подобных. А вот новугородское княжество пострадало за всю Русь! Ярослав был виновен в том, что перекрыл торговые пути, со свойственной ему жестокостью показывая свою силу и власть. Никто не шел на эти несчастные земли, не было видно купцов – ни с восхода, ни с заката; только голод и неотвратимый мор. Когда Рубака по приезду князя в Торжок заикнулся об этом, Ярослав тут же осадил его: - Тебе ли жаловаться, посадник Рубака? Живешь здесь, кормишься дарами рек, никто по твою душу не ходит. Где тебя и ушкуйники кормят. Не ври, знаю я, что ты их добром привечаешь, а разбойники голодными никогда не бывают и тебе с голоду помереть не дадут… А если есть у тебя туга какая, так это не ко мне, а к Господу Богу, понял? Хочешь, чтобы голод и мор прекратились – вот и молись как следует, в колокола трезвонь, авось в этом году урожай благополучно снимут да и озимые уцелеют! Как Григорий Рубака ненавидел князя Ярослава! Но был он человеком разумным и понимал, что лучше власть такого князя, чем гибель под пятой у озверевших от голода смердов. Если немедленно не навести порядка в княжестве, то от некогда могучей новугородской вольницы не останется ничего, кроме курганов и жальников. К тому же Ярослав славился своим сребролюбием, а, значит, был заинтересован в процветании подвластных ему земель. Раз пришел он в новугородское княжество, выходит, есть у него планы и расчеты на эти земли. Рубака надеялся, что так оно и есть. - Батюшка! – зазвенел молодой голос. В горницу вбежал второй сын Ярослава – княжич Александр. Он был взволнован чем-то, хотя и пытался это скрыть. Княжич отвесил отцу поклон и быстро заговорил: - Батюшка, слышал я, что отряжаешь ты ратников для облавы на боярина Водовика… - Сплетни быстрее ветра летят! – недовольно проговорил Ярослав. – Даже если так, то что? - Разреши мне идти вместе с отрядом. - Никогда! – тут же рявкнул князь. – Забудь об этом. Шкура тебе твоя не дорога, что ли? - Не дорога? – Александр даже не моргнул в ответ на крик отца, а наоборот, стал настойчивей: - Княжич Ростислав идёт с отрядом, а ему восемь годков! Значит, ему можно, а мне нельзя? Отец! - Ты со мной не спорь! Я сказал – забудь, значит забудь. - Отец! – повторил Александр таким тоном, словно просил того, на что имеет все права. - Олекса, я не люблю повторяться! – Ярослав тяжело взглянул на сына, но натолкнулся на такой же тяжелый и упрямый взгляд Александра. Князь замолчал, пораженный этими глазами. «А-а… Вот оно что! – мстительно подумал Рубака, наблюдавший за противостоянием отца и сына. – Нашла коса на камень!.. Ты ведь, пресветлый князь, хотел Ростислава как следует потрепать, нагнать страху, чтоб отомстить Михаилу Черниговскому! Что тебе Ростислав – даже если и умрёт, совесть тебя, князь, мучить не будет. Но сын!... За сына ты испугался, безбожник! Жалко тебе родную кровь! Ну-ну, посмотрим, кто кого уломает, мальчишка-то, я вижу, не промах - отца не боится, не то что остальные...» - Позволь мне пойти с отрядом! Я хочу этого!... Виданное ли дело, чтобы восьмилетний малец мог отправиться с отрядом и показать себя, а я должен остаться и, как дитя, забавляться играми во дворе? Отпусти меня с отрядом! - Александр, тебе отцово слово уже не указ? – негромко осведомился князь и в его голосе явственно проступила угроза. - Я здесь, перед тобой, отец. Разве это не значит, что я чту тебя и слушаюсь твоих указов? – княжич не сдавался. - Ах, велеречивый ты наглец! – вышел из себя Ярослав. – Эти монахи-книжники науськали тебя словесный дым в глаза пускать! Я тебе слово – ты мне два в ответ... - Отец! - Тебе хоть ведомо, куда и как отряд идёт? Нет, не ведомо, а лезешь туда же, – невольно начал разъяснять Ярослав, хотя вначале этого делать не намеревался. Он не мог прогнать Александра, когда тот вот так говорит ему – «отец». - Не ведомо, - согласился Александр. – Но знаю я точно, что решил ты поймать Водовика и воздать ему по чести. Позволь мне сопровождать отряд. Разве не ты говорил, что нужно уметь ломать рога тем, кто идёт бодаться?.. Клянусь, я буду во всем слушаться старшого, буду тише воды и ниже травы, только отпусти! «Ага, - подумал Рубака с удивлением слушавший говор княжича, - больно легко он клятвы даёт. Весь в отца. Но каков нрав! Князю, поди, трудно с ним приходится…» Ярослав надолго умолк, сверля сына сердитым взглядом. Княжич стоял пред ним горделиво выпрямившись, и, упрямо насупив брови, ожидал ответа. Подданные князя не осмеливались даже кашлянуть, чтоб не нарушить этой напряженной тишины. - Хорошо, лады! – наконец заговорил Ярослав. – Пойдешь с отрядом. Но смотри у меня, Олекса! Будешь самовольничать – поставлю рядом со своим стременем и больше никуда не отпущу. Лицо Александра осветилось радостью. - Ну конечно, батюшка, как скажешь! – он поклонился с надлежащим почтением. – Твое слово для меня закон. «Нет, мои уши и глаза меня не обманывают! – усмехнулся Рубака. – Этот мальчонка тот еще камешек и не одна коса еще об него сломается. Помяните моё слово!...» Когда Миланья подошла к воротам, ведущим во двор городского посадника, дорогу ей перегородили дружинники, стоявшие на страже. - Тебе чего? - Я к Мусуду, кормильцу княжича Александра, - ответила она. - Пошто? - Жена я его. Вот, - Миланья указала на узелок в своих руках, - пирогов мужу напекла. Только вам для передачи не отдам, пропустите – сама Мусуда отыщу. Дружинники хмыкнули. - Ишь, какая боевая баба! Ишь, командует! Женщина ответила им рассерженным взглядом. В этот миг мимо врат по двору проходил гридник Торопка Меньшой – он признал Миланью и, широко улыбнувшись, велел пропустить её во двор. - К мужу? – осведомился Торопка, Миланья утвердительно кивнула. – Мусуд сейчас у князя, так что, если хочешь его дождаться – сядь где-нибудь и стереги, когда он выйдет. - Ладно, посижу, - Миланья огляделась по сторонам, увидела старую скамью в тени крыльца и примостилась на нем, чинно положив узелок на колени. В этом уголке её никто и не замечал, зато женщина свободно могла видеть и ворота и двор перед крыльцом. Двор посадника был полон вооруженных людей – княжьих дружинников; кто-то дразнил собак, желая, чтобы они сцепились, кто-то колол дрова, кто-то лязгал сталью, затачивая мечи, кто-то напевал песни, сидя на брошенном на землю седле. У стен были привязаны статные кони – борзые и горячие, бьющие копытами. Справа от ворот дружинники сколотили стол и скамьи, чтоб было где трапезничать – терем Григория Рубаки не вмещал всех гридников, милостников и охранителей, состоящих в хозяйской дружине. Миланья припомнила, как покидала Переяславль и трепет в своем сердце от того, что оказалась она в дороге, овеваемой душистым вольным ветром. Будто Миланья вновь стала вольной птицей, какой была когда-то. Припомнила она и родной дом в бедном горном селении, и мать свою и суженого, которому готовилась принести супружескую клятву. Но из-за гор пришли разбойники, разграбили поселение, а жителей увели в полон - так Миланья оказалась в Переяславле, где её выкупил Микула Славич и сделал своею женой. Много воды утекло с тех времен! Но только глупец мог жалеть об ушедшем и терзаться о том, чего нельзя вернуть, потому Миланья и не жалела ни о чем и не терзалась. Её раздумья прервал возглас Мусуда, вышедшего во двор и заметившего жену. Миланья поднялась ему навстречу, он взял ласково её за руки и спросил: - Долго поди дожидалась? - Самую малость, - Миланья заметила в его глазах тревогу и насторожилась, но спрашивать прямо не стала: - Пирогов вот напекла и проведать тебя явилась. - Спасибо на том, - Мусуд улыбнулся, хотя на душе у него кошки скребли. Даже жене он не мог поведать то, что услышал в горнице от князя Ярослава! А услышал он вот что: «Я вот для чего тебя позвал, Мусуд! Александр, питомец твой, отправляется этой ночью с отрядом Алдопия на поимку боярина Водовика, - сказал Ярослав ровно, но так глядя на Мусуда, что того холод пробрал аж до костей. – Ты же, Мусуд, глаз с него в этом походе не спустишь, на шаг не отойдешь, будешь беречь его как зеницу ока. Отпускаю сына целым и невредимым и жду, чтоб и воротился он благополучно! Ну а если случится с ним что – жизни тебя лишу как последнюю собаку. Ясно ли это, Мусуд?» А чего здесь неясного? Мусуд и без ярославовых угроз трясется над непоседливым княжичем, как жид над золотом! «Эх, Олекса! – думал Мусуд. – То волк-людоед, то мятежный боярин! Не сидится тебе на одном месте, как твоему братцу Федору, всё на подвиги тянет. Мной вертишь как захочется, отца научился уламывать ради своих прихотей!..» Татарин вздохнул тяжко и вспомнил о жене, что молча стояла рядом. - Милушка ты моя, ступай обратно на постой, - сказал он Миланье, погладив её по теплой щеке. – Не досуг мне сейчас с тобой долгие речи водить. Потом вдоволь наговоримся. Ступай! Миланья всё поняла: значит, князь отправляет Мусуда из Торжка с важным приказанием. - Безхульного пути да спутной брани, - только и сказала она с глубоким поклоном, потом взяла со скамьи узелок и отдала мужу. Не оглядываясь, она вышла за ворота да зашагала вниз по дороге. Дом, куда Миланью определили на постой с другими бабами, сопровождающими своих мужей, находился близ трехглавой церкви Вознесения Господня. Путь к нему лежал через извилистые городские улочки, то спускавшиеся вниз к реке, на берегах которой лежали лодки и были растянуты на шестах рыбацкие сети, то поднимающиеся вверх, к холмам, где стояли самые богатые терема. Неурожаи и злопамятство князя Ярослава забрали с этих улочек оживленную торговую толкотню, стерли с лиц людей беззаботные улыбки, оставив после себя разорение и нужду. У дома, куда направлялась Миланья, стояла широкобедрая баба с рябым лицом и потерянно глядела на окна, затянутые бычьими пузырями. - Скажи, добра, тут ли остановилась на постой знахарка? – обратилась баба к Миланье. – Слышала я, что пришла она с дружиной князя, слышала, что хвори изгонять умеет, в травах смыслит да в волшбе. - Даже если тут, - ответила Миланья, - тебе-то чего с неё надо? - За помощью пришла! Услышала я от княжьих воев, что лечить она умеет - вот и прибёгла… - Сказывай дело. - Ты, значит, знахарка? - Ну - я, - кивнула Миланья холодно. - Помоги, добра! Зовут меня Настасья Шевкала, вдовица Шевкалы-купца, – заговорила сдавленно баба. – Нюра-дочка радостью для меня была! Красавица. Всё по хозяйству делала, руки-то золотые… женихи сватались… Пошла на гуляния-то, вернулась больная. А там… там, как будто подменили. Слова человеческие забыла, не понимает ничего – когда еще ходить могла, так оденет на голову лошадиный хомут, выйдет к воротам и стоит, дура, улыбается чему-то… А сейчас вовсе слегла – еле дышит, гниет заживо… Пропадает девка! Звали знахарку, а она только глянула на неё - и сказала, что ничего не поможет… Добра, скажи, поможешь? Отплачу щедро! – и она с надеждой поглядела на Миланью. Та задумалась ненадолго, оглядывая рябую бабу с ног до головы: заприметила Миланья и червленые сапожки и богатые одежды гостьи. Щедро отплатит? Знает она таких – языкастых да на расплату скорых! Как хворь – они с мольбой к ведающим тайны людям бегут, а как скот чахнет, житница пустеет, золото в руки не идёт – камнями их забивают али к кобыльему хвосту привязывают… - Пойду, - сказала знахарка наконец, - показывай дорогу. Идти пришлось недалеко. Настасья Шевкала привела её к большому дому с просторным двором, охраняемым двумя злющими цепными псами. Служки загнали собак за ограду и дали бабам пройти к крыльцу, где их встретила горбатая старуха в черном убрусе. Старуха с неприкрытой ненавистью уставилась на Миланью, и, задыхаясь от ярости, закричала: - Чтой-то ты, Настасья, невестка моя, бесовницу привела? На что надеешься?.. Никто, окромя бога, не может хвори изгонять, а всё прочее от беса! Грязная язычница бога истинного не знает, в грехе тонет, в адское пекло сойти желает, а ты с нею?! Прямо в ад собралась?! – и старуха затрясла кривой клюкой, которую держала в руке. Миланья даже не взглянула в сторону старухи. Настасья и знахарка миновали несколько горниц, заставленных коваными сундуками, выдававшими богатое гнездо. Купцам даже в голодное время да княжью опалу недурно жилось, видно было - не бедовали. Рябая купчиха привела Миланью к светелке на верхнем этаже. - Сюда, - шепнула Настасья. Это была молодая девица - она дышала медленно и плохо, и была суха, как вялёная рыба. Её длинные волосы свалялись и превратились в завшивое гнездо на голове, кожа покрылась гнилыми ранками и трещинами. В светелке висел тяжелый запах испражнений. - Помоги, добра! – повторила Настасья. – Пропадает девка! - Испортили насмерть, - покачала головой Миланья, едва увидев хворую девку. Настасья прижала руки к груди и запричитала горестно. - Ей подружка позавидовала. Лолькой ту девку зовут, родная бабка научила её насмерть людей портить, вот она и напустила усушку, - добавила Миланья. - Но ты, купчиха, не вой – не самая страшная это порча, отговорить можно. - Правду говоришь? - Правду. Только прежде ты, купчиха Настасья, поклянись, что всё, что увидишь да услышишь – никому не расскажешь, не повторишь! Побожись своим богом, иначе не буду с твоей дочери усушку снимать! - Христом Богом клянусь, ни слова не скажу! – Настасья истово перекрестилась – Христом Богом! - Принесли мне воды студёной да полотно чистое. Поспешай! Баба исполнила то, что ей велели. Миланья поставила ведро с водой у изголовья, смочила тряпку и стала осторожно протирать лицо несчастной. Потом положила ладони на её грудь; с губ знахарки стали слетать отрывистые слова на языке горного народа, к которому она принадлежала. Тело больной изогнулось, затряслось – порча противилась Миланье, цеплялась за девку, но заклятие знахарки было сильнее. Хорошо, что бабка научила завистливую девку только такому проклятию: ведь есть такие Черные Слова, которые ни смыть, ни сговорить нельзя – как сказаны, так свое заберут! Когда ритуал закончился, порченная девка, свесившись с ложа, застонала громко. Из её рта полилась чёрная густая жижа, попадая прямо в ведро. Когда рвота прекратилась, Миланья уложила её обратно. - Хозяйка! Возьми ведро и убери подальше – чтоб никто не смог добраться, - велела она Настасье. – Не вздумай выплеснуть куда! Пусть стоит день, а назавтра поглядишь в воду – если чистая будет, то выплесни, но если чернь останется – жди до тех пор, пока не пропадет совсем. Поняла? - Да-да! Поняла… - закивала в ответ купчиха. Помедлив, она спросила: - А Нюрка-то… как? - Оклемается. Не сразу, конечно. Ты вели ей, чтоб поумней была. А как в гостях или на гуляниях есть и пить чего будет – пусть под пятку медь кладёт, это убережет её. Купчиха всё кивала в ответ, еще не веря в свершившееся счастье. Когда Миланья поднялась с ложа больной, то она дрожащей рукой протянула ей серебряную гривну. - Мне гривен не надо, - отказалась Миланья, омывая руки в ковше. – Кун у тебя я не возьму. Хотя с таких богатеев и стоило бы. Но нет – не стану. Дай эти гривны лучше тем, кто от голода в твоем краю помирает. Уж больно многих зависть и злость разбирают при взгляде на ваше благополучие! Сказав это, она покинула купеческий дом. 6. У РЕЧНОГО БРЕГА Водовик ждал княжича Ростислава у полуночного побережья Волаги, в душистом сосновом бору. - Соглядатаи сказали мне, что здесь пройдёт его отряд! От Торжка по Волаге они поднимутся, там на Днепрь хотят выйти, а от него уж на Десну и до Чернигова… - поговаривал боярин. – Ну, ждать я не буду, перехвачу я Ростислава здесь, у переправы. Другого пути у них нет! С места засады были хорошо виден торговый путь, протянувшийся вдоль пологого речного берега. От главного торгового пути отходила узкая ухабистая дорога, ведущая к речной переправе. Здесь Волага заметно сужалась, мельчала, а течение было слабым; в этом месте переправлялись на противоположную сторону те, кому нужно было не теряя времени повернуть в сторону реки Днепрь. По разумению Водовика именно тут Ростислав и его отряд будет переправляться через Волагу – а нападение на переправе всегда на руку нападающим! Тем более что отряд вражеский невелик. Меж древесными стволами то тут, то там сверкала пламеневшая гладь реки Волаги, отражающая уходящее за край земель светило. А за спиной сгущались сосновые дебри. И в дебрях этих притаилась с две сотни воинов, которых боярину удалось собрать на новугородских и смоленских землях. Сотня воинов была новугородская – та самая, что увёл с собою Водовик. Остальные копья* нашлись в смоленском княжестве, терпящим бедствия и разрываемым усобицей. То были волжские ушкуйники, явившиеся на зов князя Святослава Мстиславича, добивавшегося княжьего стольца. По смерти Мстислава Давидовича, князя Смоленского и друга Ярослава Всеволодовича, Святослав, приходясь покойному князю двоюродным братом, стал требовать власти. Народ в княжестве не принял Святослава и поднял мятеж, с которым своими силами тот справиться не мог. Вот и призвал он вольников-головорезов, чтоб помогли усмирить бунт и взять Смоленск; разбойники кружили по смоленскому княжеству, грабя край и выжигая веси. А Водовик – не будь дурак! – прикормиться головорезам предложил, пообещав большое вознаграждение, если помогут они отбить княжича Ростислава у малочисленной охраны. Старательно боярин Водовик и его сообщники выглядывали на торговой дороге долгожданный отряд. - Князь Ярослав, мож быть и умён и ловок, но сотворил он это дело как настоящий ветрогон! – посмеивался Водовик, делясь своими мыслями со Звягой Рудницей, вожаком волжских ушкуйников. – Княжича Ростислава отправить к отцу при такой слабой защите! Хотя, ясно, отчего так. Не его ж сын - да и Михайло Черниговского Ярослав добром не вспомнит за всё, что было. Вот, поди, оттого и не дал князь Ростиславу доброго сопровождения… А оно мне на руку! Невысокий, но широкий в плечах, рыжебородый Звяга, чье лицо было рассечено толстым багровым рубцом, прислушивался к словам опального новугородского посадника, бросая в его сторону задумчивые взгляды. Взгляды эти скрывали за собой презрение, которое вожак ушкуйников питал к этому надменному и глупому боярину. Звяга не поддакивал Водовику, не отвергал его настойчивые утверждения, что победа будет легкой, его не интересовали домыслы посадника – его интересовал только княжич Ростислав и награда за него. Боярин Водовик действительно ожидал легкой победы. Но при всём при этом, сердце его то и дело тревожно сжималось. Хоть и мнил он, что сможет обхитрить Ярослава, но мысль, что за ним открыта охота с повеления переяславского князя, страшила. - Вот и они! Действительно – на неровной, узловатой дороге появился конный отряд, в центре которого ехал княжич Ростислав Михайлович. Отряд был, как и обещали соглядатаи, небольшим, около трех дюжин ратников. Приглядевшись, Водовик приметил и то, что сопровождали Ростислава совсем молодые, еще не обросшие бородами воины, почти мальчишки. - Ну и сплоховал же князь Ярослав! – обрадовался Водовик. - Этих свалить – что раз плюнуть! Но Звяга Рудница в ответ возразил: - Зря радуешься, боярин. Ловушка это. - С чего взял? - С того, что и дурню это будет понятно, - вожак ушкуйников ткнул грязным пальцем в двигающийся по дороге отряд. – Неужто князь Ярослав, зная, что ты неподалеку, отправил бы княжича при такой охране? Ясно, что ловушка. Тебя князь хочет выманить и схватить. Видно, за этими птенцами идет скрытно подкрепление и дожидается, когда ты, Водовик, нос свой из укрытия покажешь! Радость сошла с посадника. - Что ж делать, если всё так? – пробормотал он. Вожак ушкуйников, поглядев на струхнувшего Водовика, брезгливо поморщился. Подняв руку, он дал знак своим людям. Притаившиеся в сосновом бору воины приготовились к нападению. Звяга Рудница выжидал, когда княжеский отряд приблизился к месту засады как можно ближе. - Главное – княжич! – сказал он. – Хватайте мальчишку и отходите, не теряя времени. Звяга издал пронзительный клич, призывая воинов к атаке. Конные новугородские воины первыми вылетели из лесной чащи – отборная сотня ринулась на отряд, охранявший княжича Ростислава. Следом за конниками выбегали пешие ушкуйники – размахивая топорами и короткими мечами. Воины князя Ярослава, однако, не растерялись. Они были готовы к внезапному нападению. Увидев врагов, выскакивающих из леса, воины стремительно перестроили конные ряды и выставили щиты и копья. - Значит и в самом деле ловушка, - задумчиво проговорил Звяга Рудница, увидев поведение ярославовых воинов. Он остался в лесу, где собирался дожидаться развязки. Конные воины Водовика были уже совсем близко, и готовились смести со своего пути небольшой отряд, когда в стороне раздался тугой и громкий звук боевого рога. Несколько стрел просвистели в воздухе рядом с первыми нападавшими. Хорошо вооруженный переяславский отряд под старшинством Алдопия, выйдя из прикрытия, мчался наперерез новугородским конникам и разбойникам. Кони летели над землей, почти не касаясь её копытами, и лишь пыль поднималась тучами. - Отходить надо, если ловушка! – вскричал боярин Водовик, хватаясь за узду своего пегого коня. - Отходить? – бывалый рубака Звяга зло усмехнулся в его испуганное лицо: - Рано отходить! Пока не вижу я причины. Вот столкнутся меж собой, тогда и ясно станет, на чьей стороне сила и кому отходить! Тем временем две силы столкнулись близ речного берега. Первые ряды конных воинов тот час перемешались меж собой, затрещали древки копий, зазвенела каленая сталь. Первые убитые, обливаясь горячей кровью, упали на землю. Нападающая конная сотня, встретившая удар разогнавшихся ярославовых воинов, дрогнула, и попятилась назад. Но отступала она недолго: почувствовав поддержку подоспевших пеших ратников, конница остановилась и снова приняла удар. Конные воины рубились мечами и копьями, прикрываясь щитами, пешие же топорами на длинных древках старались свалить лошадей. Воины князя Ярослава сражались и с конными ратниками и с пешими; ушкуйники кидались под морды коням и топорами подсекали им ноги, наездники валились на бок вместе с животным и тут же получали смертельный удар. Кровавая схватка становилась всё яростней. - Вот оно как! – Звяга указал на месиво из воинов и коней. – Конных у них поболее, но наши пешие медведя голыми руками завалят. Гляди, как схлестнулись! - Но где княжич Ростислав? – бывший посадник вытягивал шею, пытаясь хоть что-то разглядеть меж сражающихся воинов. - Сейчас я привезу его, - и вожак волжских ушкуйников забрал у Водовика поводья и запрыгнул на пегого коня. Звяга поправил брони на груди, крепче сжал свой тяжелый кованный топор и двинулся к месту схватки. Он не поехал в самую гущу битвы, а направил коня в обход, справедливо полагая, что Ростислав и несколько его телохранителей оттеснены сражением на самую кромку речного берега. Боярин Водовик, оставшись в одиночестве, спрятался за дерево. Водовик, тот самый Водовик, что бесчинствовал в Новугороде, без стыда грабил и убивал, кого пожелает – сейчас не мог унять дрожи в коленях. - Хватай его! – скомандовал в следующее мгновение решительный мальчишеский голос. Не успел Водовик сообразить, что же случилось – как несколько ратников бросились на него и скрутили руки. Бывший новугородский посадник, хрюкнув от тяжести тел, навалившихся на него, не удержался на ногах и упал на землю, веревка тут же обхватила ему запястья. - Попался! Александр, помня отцовый наказ, не бросился вместе с прочими воинами на ораву, собранною Водовиком. Однако без дела тоже не остался: заприметив, откуда появились враги, он вместе с дюжиной своих охранников углубился в лес и нашел одинокого Водовика. Тот, за кем охотился отец Александра, оказался в руках так просто! - Не убейте его. Он должен предстать перед князем, - велел княжич. Водовик что-то отчаянно завопил и принялся яростно ерзать по земле. Однако крепкий удар кулака выбил из него охоту сопротивляться. Александр тем временем уже приглядывался к схватке на берегу озера и кусал себе губы. Кровь в его жилах кипела, сердце бешено стучало – всё его существо рвалось туда, где жестоко сцепились между собой воины, где лилась кровь. Мусуд, угадав намерения своевольного княжича, вовремя схватил его вороного коня под узды. - Не вздумай, Олекса! – сказал татарин. – Нельзя тебе рисковать собой. Князь не велел! Княжич Александр бросил на телохранителя темный взгляд, но ничего не ответил, а Мусуд продолжал крепко удерживать поводья. Пришлось княжичу остаться на месте. Несколько воинов тем временем бросили связанного Водовика поперек седла и старательно примотали его к лошадиному крупу – чтобы не упал во время езды. - Эй, Мусуд, – окликнул один из дружинников. – Ты глянь! Этот рыжий татник везет Ростилава! Действительно – Звяга, направляясь к лесному убежищу, вез на своем седле перепуганного княжича Ростислава. Он отбил мальчишку у охраны и теперь, не подозревая, что Водовик уже пленен, возвращался назад. - Он мой! – выпалил Александр, выхватывая подаренный ему Мусудом турецкий лук. – Сейчас этот рыжебородый полетит с седла… - А если промахнешься? Если попадешь в Ростислава? – попытался помещать ему кормилец, но Александр его не слушал. - Не велика будет потеря, - произнес он холодно и Мусуду в этот миг показалось, что перед ним не Александр, а его отец Ярослав. Княжич спустил тетиву. Рыжебородый ушкуйник покачнулся, когда стрела впилась в его горло, в то незащищенное место между подбородком и воротом кольчуги. Продержался Звяга после меткого выстрела недолго – завалившись назад, он выпустил поводья и рухнул на землю. Упав, он не шевельнулся более. Княжич Ростислав остался в седле, но от ужаса ничего не предпринимал, беспомощно тараща глаза. Александровы телохранители подскакали к нему, взяли конские поводья и отвели коня и его наездника в лес. Сторонники Водовика и ушкуйники, увидев, что Звягу свалили стрелой, растерялись и стали отступать. Первыми побежали ушкуйники – рассыпавшись по берегу, словно горох на столешнице, они кинулись в сосновый бор, ища убежища. Поредевшая новугородская сотня еще сражалась – помня о воинской чести. Однако наседавшие переяславские дружинники быстро рассеивали их и было понятно, что исход битвы предрешен. Александр хмурился, размышляя о чем-то, потом оглянулся на татарина: - Мусуд, труби в рог! Пусть прекратят сечу. - Да ты что, княжич! – воскликнул телохранитель. – Добить их осталось – раз плюнуть. - А зачем добивать? Это лучшие новугородские вои, каждый из них золотом ценится. Их не убивать надо, а заставлять нам служить, - ответил княжич. – Труби в рог! Делать нечего – хоть отрядом и заправляет старшой, но сын князя – всегда сын князя. Мусуд приложился к рогу. Звук рога поднялся до вершин сосен, загудел на берегу, заставив сражающихся приостановиться. Воины князя Ярослава, решив, что дан сигнал к отступлению – развернули коней и покинули поле боя. Александр, окруженный охраной, направил своего скакуна им навстречу. - Почему не велел добить их, княже? – спросил старшой отряда Алдопий, когда их кони поравнялись. Хоть мальчишка и дал слово отцу, что будет ниже травы и тише воды, однако властные замашки княжича понуждали Алдопия отступать перед Александром. - Добрый воин всегда пригодится, - сказал Александр, кивая на новугородских конников, оставшихся на поле боя. – Я говорю от имени отца. Вот если откажутся сдаться и служить – всех перерезать. За мной! - Стой! – Мусуд вновь перехватил коня княжича. - Не вздумай к ним приближаться сам. Кто их знает! Не мечом – так стрелой достанут. Пусть старшой идёт или же я. Александр хотел возразить, но понял, что тот прав, да и не дело князя идти миром мирится со смутьянами. Тогда княжич указал на старшого Алдопия – пусть он идёт к ним и договаривается. Старшой, хлестнув коня, поспешил к месту битвы. Новугородские воины, не зная, что их ждёт, настороженно наблюдали за возвращением врагов и держали оружие наготове. Алдопий остановил коня и поднял вверх правую руку, давая знак, что будет говорить. - От имени князя Ярослава Всеволодовича! Сложите оружие и тогда вас помилуют! Вы не погибнете и будете служить князю Ярославу верой и правдой. Сложите оружие! Долго длилось молчание. Затем гордые новугородцы крикнули в ответ: - Знаем мы, как Ярослав держит свое слово! Верить ему нельзя! Что так умрем – обманутые и повешенные, что так – бою, но уж лучше в бою, чем как собаки! Хватит медоточить, сражайтесь! Старшой оглянулся назад, на Александра. Княжич сидел прямо, на его юном лице застыло каменное выражение. Мусуд видел, что Александр взбешен словами новугородцев – они оскорбили его отца! Татарин был уверен, что сейчас остатки мятежной конной сотни будут атакованы, но ошибся: - Мусуд, дай мне подъехать и сказать им! – обратился к нему княжич. - Прости, княже, но – нет, - ответил Мусуд, покачав головой. Следующий миг для него слился с яркой вспышкой света, резкой болью и потрясением от осознания того, что Александр ударил его - хлестнул витнем по лицу, углом задев глаз, отчего и сверкнули звезды в голове Мусуда! Ловко так ударил, неожиданно – наставник и заметить не успел! - Олекса! – вскричал Мусуд, ослепнув на правый глаз, а вторым как сквозь туман видя удаляющегося княжича. Чуя, как горячая кровь течет по щеке, татарин пришпорил скакуна, но нагнал его только тогда, когда Александр уже поравнялся с Алдопием. Княжич вскинул вверх руку и заговорил: - Слушайте, храбрые новугородцы! Имя мое Александр Ярославович, я сын князя Ярослава Всеволодовича. Говорю вам от имени своего отца: к смерти приговорены лишь те, что бесчинствовали на этих землях, грабили и жгли – вы же, достойные воины, защитники своего отечества - ни в чем не повинны! За что вы желаете принять смерть? За грехи трусливого боярина Водовика? Хватит с него и его собственной смерти, когда предстанет он перед моим отцом! Вам же – лучшие новугородские мужи – нет нужды нести кару! Вот вам слово князя: вас не призовут к ответу, если сложите оружие сейчас, признаете власть князя Ярослава и будете служить ему верой и правдой! Я так сказал! Услышав голос Александра, новугородские конники растерялись – они не ожидали, что в нападающем отряде будет сын князя Ярослава. Бесстрашие княжича удивило их – он подъехал так близко, что его можно было сразить стрелой! И на то были причины: сколько бед его отец принес этим землям, сколько горя! Убей они сейчас Александра – жестокий Ярослав на себе бы испытал то, что терпели новугородцы, хороня невинных младенцев и отроков, скончавшихся от голода! Но Александр предлагал мир и прощение! Если княжич сейчас погибнет от их стрелы – им никогда уже не вернуться в родной Новугород, не увидеть дома и милых сердцу людей… В конце концов кто-то из конников крикнул: - Даешь слово князя? - Слово князя! – крикнул в ответ Александр, так, чтобы его все услышали. Новугородцы переглянулись меж собой. На землю упали мечи, копья, луки и колчаны со стрелами. - Сдаемся на милость князя! Лицо Александра просветлело, он кивнул Алдопию – давая понять, что дальше должен распоряжаться старшой. Алдопий дал знак и переяславские ратники направились к противникам, чтобы собрать брошенное оружие. Новугородцы не сопротивлялись, ожидая, что им прикажет победившая сторона. - Солнце село, - заметил княжич, поглядев на небо. – Ночевать придётся на полдороге. Он повернулся к Мусуду и замер как громом пораженный. Татарин остановил своего коня вплотную к нему, но не пытался силой оттащить Александра на безопасное расстояние; он просто замер за спиной мальчика с напряженно вытянутой рукой – готовый стремительно схватить княжича и, уберегая от вражеской стрелы, перебросить на свое седло. Лицо и шея Мусуда были окровавлены. Лоб, переносица и щека были рассечены ударом, один глаз, полуприкрытый разорванным веком, вспух и был так залит кровью, что нельзя было понять, что от него осталось. Но Мусуд не пытался остановить кровь, он не думал о ране, он думал только об Александре! - Мусуд! – выдохнул княжич. Он ударил кормильца в порыве гнева, который, вспыхнув, застлал Александру разум, понуждая добиваться желаемого любым средством. В тот миг он был готов убить Мусуда, если тот встанет у него на пути! Но это было в тот миг! А сейчас… Сейчас Александр, видя рану Мусуда, побледнел, чувствуя ужас перед собственным поступком. Ночевать и вправду пришлось на полпути к Торжку. Старшой приказал отряду остановится у разоренной веси кривичей, где после мора и ушкуйничих набегов не уцелела ни одна душа – остались только черные ямы на месте землянок с клочками вереска и гнилой соломы. Алдопий расставил дозор вокруг становища, позаботился о том, чтобы Водовик был надежно окружен да и новугородские ратники были под надлежащим присмотром. Ярославовы дружинники расседлали коней, развели костры, пристроили котелки. Над становищем вскоре завитал запах жирной похлебки, радующий всякого, кто пережил нелегкий, полный опасностей день. Мужики переговаривались меж собой, добродушно посмеивались, хлебая похлебку – не забыв накормить и примкнувших к отряду новугородцев. Александр сидел у костра молча, стороной от всех. Он вперился взглядом в огонь, не в силах видеть Мусуда, устроившегося неподалеку. Поджав ноги под себя, Мусуд устроился на земле; изредка грязной скомканной тряпицей промокая рану на месте глаза, продолжающую кровоточить, татарин меж тем прихлебывал сытное варево из деревянной плошки, отмахивался от мошкары, и порою перебрасывался словом-другим с кем-нибудь из мужиков. Он держал себя так, будто бы и не случилось ничего! Будто и не хлестнул его Александр витнем на виду у отцовских воев – словно Мусуд был каким-то холопищем, а не кормильцем и телохранителем! Сделанного не воротишь! Натворил Александр дел: Мусуда унизил, слово быть послушным, данное отцу, напрочь позабыл… Впрочем, княжич твердо знал: кормилец будет защищать его перед Ярославом несмотря ни на что. Знал и то, что Мусуд никогда не припомнит ему случившегося и останется ему наставником и верным охранителем. Но от знания этого было так тяжко и тошно, что хотелось Александру сунуть руку в огонь, чтоб болью затмить мучавшие его мысли! Вымолвить бы хоть что-нибудь, признать злую ошибку, средоумность свою, горячность! Да не умел княжич говорить слов раскаяния, не учили его им, не требовали с него этого никогда. - Олекса, похлебка стынет, - сказал Мусуд, заметив, что мальчик не притронулся к своей еде. – Поешь, сил набирайся. Александр сжал зубы, сделав вид, что не слышит его. Во тьме за пролеском, со стороны торговой дороги, послышались лошадиное ржание, скрип колес и собачий лай. К становищу выехала, подпрыгивая на кочках, старая повозка запряженная худой клячей, вокруг которой вился взъерошенный полудикий пес. Из большого деревянного короба на повозке выглядывали чумазые лица детей и женщин, рядом шагали несколько крепких юношей. - Эй! Чего потеряли здесь, оборванцы? – крикнули дозорные. – Чего во тьме шарашитесь? Кляча остановилась и шумно фыркнула. Из короба выбрался старик в лохмотьях – кривой, тощий и такой косматый, что не мудрено его было принять за лешего. Старик поклонился подошедшему Алдопию и заговорил певучим голосом: - Исполать вам! Пришли на огонек, добрые люди! Скоморохи мы – вольный народ, народ веселый – живем на дороге, идем куда глаза глядят, едим, что бог пошлет! Пустите к огоньку обогреться! Алдопий нахмурился: - Идите-ка вы, народ веселый, лучше туда, куда вас бог послал. - К вам и послал, - живо ответствовал старик. Старшой бросил коротко дозорным: «Гнать их в шею!» и пошел обратно к костру. Дозорные криками, пинками и тяжелыми оплеухами стали выпроваживать незваных гостей. Дети в коробе завыли, пес бросился на обидчиков, захлебываясь в бешенном лае. Когда Александр спросил Алдопия, что за шум там такой, тот пожал плечами: - Ходят тут шатуны всякие, сраму не имут, обогреться просятся. Велел гнать. - Отчего так? – удивился княжич. – Нам разве холоднее станет, если и они погреются? Кто они? - Говорят – скоморохи. - Скажи дозорным, пусть пропустят их к костру, - распорядился Александр. – От нас не убудет. Алдопий, хоть и был недоволен этим решением, встал и отправился выполнять его. Нищих скоморохов допустили к огню, велев вести себя потише, по становищу не ходить да воинов разговорами не донимать. Гости, благодарные за приют, никому не мешали: рассадили детей обогреться, достали сухари и, запивая кипятком, принялись их жевать. Переяславские дружинники, пожалев их, отдали котелок с остатками похлебки. - Благодарствуем, добрые люди! - косматый старик низко склонил голову. – Чем порадовать вас за доброту? Быличку рассказать, песней развлечь? - А чего нет? Развлеки! Старик поглядел на звездное небо, улыбнулся загадочно и, прочистив горло, запел: Спой нам, песня-песенная, спой! Про дела минувшие – стародавние! Поведай быличку как Владимир-князь, Как Владимир-князь, Ясно Солнышко, Полюбил-то красну девицу! Как посватался наш Володимир-князь Ко княжне, да к Рогнеде-то полоцкой. К девице ликом дивно-прекрасной, К девице важной и баской! Но отец Владимиру дочь не отдал, Он рабом и холопищем князя назвал! Огневился Владимир тогда, осерчал, Княжество полоцкое поднял на меч – Обидчикам должно мёртвыми лечь! Мёртвецом и полёг полоцкий князь, Над Рогнедой взял Владимир власть! На победном пиру Владимир изрёк: «Невеста плоха - то мне урок! Други-соратники, верные мне! Другую невесту доставьте ко мне!» «Найдём, князь, невесту, дай только срок - Землю прочешем, просеем песок!» Богатыри-то Дунай и Добрыня По свету отправились невесту искать. Долго ль время шло, да и вышел срок! Воротились богатыри славные - Привели невест в терем княжеский. Со всего-то свету девицы-красавицы. Да и было их - что глазам не счесть. Поклонилися князю Добрыня, Дунай – «Исполнили долг, теперь выбирай! И знатные есть и приятные станом. И бедноватые и с богатым приданным». Богатырям Владимир повелел: «Красивых давайте, всего-то дел!» Княжьи вои тогда невестам сказали: «Кто хочет за князя? Красавиц он ждёт! Кто щедро одарит – тот и пройдёт!» Вот невесты златые украшенья снимают, Дуная с Добрыней они одаряют. Одна лишь Апраксия стоит в стороне: «Не быть тому, чтобы мне За красу приплачивать пришлось! Не бывать тому, други милые!» Засмеялись Добрыня с Дунаем: «Оставайся одна! А мы невест доставляем!» Вышли невесты, пред княжьими встали очами, Владимира они развлекали речами. Но не выбрал из них князь ни одной: «Нет тут девицы, желаемой мной!» Когда ж стали невесты домой собираться, Апраксия к князю пришла попрощаться. Увидел Владимир девицу такую! Увидел Владимир красу неземную! Подошел он к Апраксии, гордой девице, Подошел он к Апраксии и подал десницу: «Будь супругою моею! Владей всем тем, чем я владею! Верна будь и честна - клянись мне в этом! Роди мне сыновей, как велят заветы!» Белы руки ему подала свет-девица - И будто взмахнула крыльями птица: «Клянусь, не будет на всём свете - Клянусь и буду я в ответе, - Верней супруги и честней! Подарю тебе я сильных, храбрых сыновей. Ты будешь надо мной главою - И в один умру я день с тобою!» Спой нам, песня-песенная, спой! Про дела минувшие – стародавние!... – закончил старик-скороморох запевом, положил руку на грудь и перевел дыхание. Люди вокруг молчали – слыша отголоски прекрасного пения где-то в ночном лесном чреве и под куполом небес. Александр, прислушивавшийся к скомороху, не заметил приближения Мусуда. Княжич вздрогнул, когда кормилец накинул на него походный плащ, заботливо расправив складки на плечах. - Холодает, Олекса, - только и сказал Мусуд. Кормилец хотел было вернуться на свое место, но мальчик удержал его, положив свою ладонь на его мозолистую руку. Заглянув в лицо княжича, кормилец без слов понял всё, что творилось в душе Александра. Сжав его ладонь, Мусуд прошептал: - Забудь, Олекса. Забудь! Когда по полудню следующего дня отряд въехал в Торжок, Ярослав сам вышел встречать их. Стоя на широком крыльце, надвинув расшитую золотом и отороченную богатым мехом шапку на высокий лоб, князь пристально оглядывал прибывших. Он не сразу отыскал взглядом сына, нечаянно затерявшегося в числе ратников, увидев же Александра целым и невредимым, Ярослав с едва различимым облегчением перевел дух. Алдопий, соскочив на землю, тут же согнулся в поклоне: - Милостливый княже! Воля твоя исполнена! - Приметил, приметил!.. - медленно ответил Ярослав, чье лицо при виде связанного боярина Водовика приняло хищное выражение. – В поруб его немедля! - Милостливый княже! – продолжил Алдопий, когда Водовика уволокли двое крепких слуг. – Разоружили и воротили мы так же новугородскую сотню, что этот боярин самовольно увел с собою. Вои они славные, храбрые, каждый из них трех мужей стоит! Все они хотят служить тебе и повиноваться и ждут, когда разрешишь ты их судьбы! Ярослав, не скрывая удивления, усмехнулся: - Неужто вернуть удалось? - Да, мой княже, они здесь. - Что же! Любы мне богатыри, дороги умелые ратники! Коли воротились и служить желают – принимаю в свою дружину. Вот мое слово князя! Князь дал знак Торопке Меньшому подойти и сказал: - Пересчитай новугородских ратников, а затем проследи, чтоб каждого хорошо на постой устроили да заботой не обделили. Оружие им вернуть и определить в старшую дружину. Все ясно? - Ясно, княже! Будет исполнено, - кивнул преданный гридник. У новугородских конников отлегло от сердца при этих словах. Значит, не обманули их, сдержали слово! Александр, нарочно выжидавший, когда отец решит судьбу ратников, вышел к крыльцу и почтительно склонился пред Ярославом. Тот едва заметно кивнул ему и обратился снова к Алдопию: - Как показал себя мой сын? Слушался ли приказов? Старшой, не в силах лгать, но и боясь поведать правду, смешался и потупил взор. - Почему молчишь? – Ярослав прищурился сначала на него, следом на княжича. – Что скажешь ты, Александр? Сдержал ли ты слово, данное мне? Тоже молчишь?... Где твой кормилец? Мусуд! Лик Мусуда, выступившего вперед, заставил Ярослава надолго замолчать. Помрачнев, князь обвел взглядом находящихся во дворе дружинников, мимоходом зацепив безучастного ко всему княжича Ростислава, затем снова впился в три виноватые фигуры. - Позволь, князь пресветлый, мне рассказать всё и по порядку… - заговорил Мусуд. - Отчего же ты один собираешься рассказывать? Прямо сейчас и будете все вместе меня речами тешить, - оборвал его Ярослав жестко. – А я послушаю! В горнице Ярослав заставил сына сесть рядом с собою, а Алдопия и Мусуда поставил перед лицом и каждого из них пристрастно допросил. Пришлось кормильцу и старшому выложить все как было – без утайки. Мусуд, желая выгородить Александра, к рассказу своему прибавил такие слова: - Глупец я, человек неразумный! Александр замыслил мудрое и благородное дело, а я, как ишак, уперся и помешать ему вздумал. Слава богу, княжич огрел меня как следует витнем, чтоб разум ко мне вернулся! Поделом мне! Тебе, князь Ярослав, следует наказать меня за мою оплошность, чтоб впрок было. - Наказать, говоришь? – переспросил князь спокойно. - Да, княже, - подтвердил татарин. - Ну что, Олекса, скажешь? - Ярослав повернулся к Александру. – Правду он говорит? Наказать мне Мусуда? Княжич не отвел глаз в сторону и без страха ответил: - За хорошую службу не наказывают, а одаряют. Мусуд ни в чем не виноват. - Стало быть, Алдопий – виноват? - Нет. Только я. - Милостливый княже!... – попробовал было Мусуд что-то возразить, но Ярослав жестом велел ему замолчать. - Ты схватил боярина Водовика, вместо того, чтобы тихо сидеть в засаде, после чего самовольно приказал трубить в рог - дабы прекратить сечу и ударил Мусуда, когда он хотел помешать тебе сблизиться с врагом и надавать клятв по моему имени, которые ты не имел свободы давать? Так было? - Так, - кивнул мальчик. – Всё так. Князь задумался на миг, потом приказал Алдопию и Мусуду выйти, затворить дверь и никого не пускать в горницу. Мусуд, побледневший от тревоги за Александра, медлил, не решаясь оставить княжича наедине с грозным отцом. - Мусуд, тебе княжеское слово не указ?! – вскричал на него Ярослав. – Ступай вон! Когда дверные створы за Мусудом закрылись, Ярослав поднялся с резного кресла и прошелся по горнице, заложив руки за спину. Сидеть, когда князь-отец стоит в полный рост, было непочтительно, поэтому Александр тоже встал – серьезный, готовый выстоять перед отцовским гневом и принять наказание. - Сдается мне, я давал тебе, Олекса, слишком много свободы! – начал Ярослав ровно. – Ты думаешь, когда ты на волка ходил охотой – мне сие по душе пришлось? Быть может, ты решил, что – будь я в вотчине – то позволил бы тебе идти на него, пусть и в окружении хранителей и охотников? Ты так думал, а? - Думал, - признал княжич. - Зря думал! Я не стал тебя корить за самовольство тогда и ты возомнил, что можешь поступать как пожелаешь и впредь? Так? Александр промолчал в ответ – ему нечего было сказать. Сказать «нет» - значило солгать, сказать «да» - усугубить вину. - Ты дал мне слово, - напомнил Ярослав. – Ты обещал! - Прости, отец, - пробормотал княжич и, наконец, не выдержав тяжелого отцовского взгляда, опустил голову. – Прости меня! Ярослав приблизился к сыну и сделал то, чего тот никак не ожидал: ухватив за плечи, притянул к себе и крепко обнял. Пораженный Александр замер, уткнувшись носом в широкую грудь отца и слыша биение его сердца: никогда Ярослав не обнимал своих сыновей! Выросший без ласки Александр и не ждал её, приученный довольствоваться холодным вниманием и редкими похвалами за заслуги. - Сын! Сын! – глухо произнес Ярослав. Порывисто вздохнув, князь отстранил Александра так же резко, как и заключил в объятия. Отступив, Ярослав вернулся в кресло, поглядел на княжича из-под нахмуренных бровей и сказал: - Потому только не накажу тебя - что сообразил ты про новугородскую сотню весьма удачно. За смекалку тебя хвалю. Но учти, Олекса, ежели еще раз нарушишь данное мне слово – взбучку всю оставшуюся жизнь помнить будешь! Уразумел ли? - Уразумел, отец, - тихо ответил княжич. - Теперь ступай. Отдохни, сил набирайся. Александр всё глядел на отца широко распахнутыми глазами и не сразу двинулся с места. Он был так взволнован, что кружилась голова; душа рвалась к отцу – в его объятия, чтобы снова ощутить то неожиданное тепло и силу рук. Эта вырвавшаяся у Ярослава искра чувств, поразила Александра: значит, отец любит его? - Ступай уже, не стой истуканом, - повторил веление князь Ярослав. Княжич склонился в поклоне, повернулся и вышел из горницы. Ничего не замечая вокруг себя, Александр прошел по терему, вышел на крыльцо и остановился там. Его окликнул Мусуд, но мальчик не обратил на него внимания и взглянул на татарина только тогда, когда тот в беспокойстве схватил его за руку. - Ты чего, Олекса? – спросил Мусуд озабоченно. – Будто сам не свой! Александр покачал головой и произнес спокойно: - Ничего, Мусуд. Не тревожься. Возвращение в сознание было для Звяги Рудницы мучительным. Семь дней вожак ушкуйников находился между жизнью и смертью, плутая в лабиринтах потустороннего мира, окутанного сизым туманом и полного неясных звуков. Звяга видел в тумане то неподвижные каменные изваяния, замершие в вечности, то живых людей, движущихся, охваченных стремлениями, желаниями и не замечающими того, что они блуждают в липком и бесконечном сизом мареве. И сам ушкуйник плутал, не ведая дороги, пока, наконец, туман не стал рассеиваться, освобождая его – и Звяга вспомнил всё… …Вспомнил, как, перебросив заплаканного княжича Ростислава на своё седло, он направил коня к лесной чаще, где скрывался боярин Водовик. Мальчишка не сопротивлялся и Звяге казалось, что дела его обстоят как нельзя лучше. Еще немного – и он скрылся бы за спасительными деревьями! Но горло вдруг пронзила такая неожиданная и оглушающая боль, что все мысли разом вылетели из головы Звяги Рудницы. Кровь ударила в нос, пеной забурлила в горле, не позволяя сделать и крохотного вдоха, тело стало непослушным, будто тряпичным и Звяга бессильно вывалился из седла. Он лежал на земле, не чуя ни рук ни ног… А потом – тьма, глубокая, всепоглощающая... «Неужто я жив?» - подумал Рудница, едва разлепив веки. Над его головой находился полотняной полог, чувствовалась легкая качка и плеск воды. - Ну что? Погостил на том свете, решил к нам воротиться? – раздался добродушный бас. Над Звягой склонился Илька Бык, исполинского роста ушкуйник, ударом кулака вбивавший гвозди в дерево, а врагов – в землю. Большим умом Илька не отличался, но ратоборствовал отменно – за что Звяга им особенно дорожил и называл другом. Вожак ушкуйников попробовал было выдать из себя слово, да чуть не задохнулся от боли. - Э-эй! – покачал головой Илька Бык. – Ты, батя наш, говорить пока не вздумай. Стрела тебе горло насквозь пробила, только чудом ты дышать не перестал! Вот заживет – тогда и наговоришься… Эх, батя, почему ж меня рядом с тобой не было, а? Действительно, там, на речном берегу, где зацепила Звягу коварная стрела, Ильки рядом с ним не было. Три многовесельных ушкуя, старшим над которыми Ильку Быка поставил Рудница, задержались в низовьях Волаги; там Илька по поручению вожака распродал то, что ушкуйники нажили разбоем. - Был бы я там – всё б по-нашему получилось, - вздыхал Илька. – Все ж думали, что тебя насмерть свалило! Выждав, когда княжьи ратники уехали с княжичем и Водовиком, ночью братья-ушкуи тебя нашли, чтоб предать земле по-божески. А ты жив еще! Оттащили они тебя на ушкуй, стрелу вынули да рану перевязали. Три ночи назад и я подоспел – с тех пор и сижу рядом с тобой, караулю. Эх, батя, батя! Звяга Рудница пошевелил рукой, и, убедившись, что она его слушается, поднял её, желая в знак благодарности возложить её на голову преданного слугу. Илька, поняв намерение вожака, со слезами взял его ладонь и прижал к своему лбу. Затем Звяга выразительным жестом указал на свою рану. - О ней спрашиваешь? – Илька достал два обломка стрелы: один с красивыми соколиными перьями, другой с длинным изящным наконечником из каленой стали. – Это она-родимая тебя, батя, свалила. Сразу видно: особенная, бронебойная, убить подобной - как клеймо именное поставить! Такие стрелы себе только богачи позволить могут. Ушкуи сказывали, что во вражеском отряде сын переяславского князя Ярослава был - молокосос еще, но с тем еще ратным норовом! Только он тебя, батя, такой стрелой мог подрезать! Вожак взял у него обломок стрелы, не сводя с неё взгляда. - А Водовика князь повесил, - продолжил Илька Бык. – Прямо в Торжке вздернул – так соглядатаи сообщили. Судьба боярина Водовика Звягу не волновала – он думал о сыне князя Ярослава. Всю жизнь он, вожак ушкуйников, провел в ратоборстве: ходил на ушкуях по Волаге, по Хвалынскому морю, без страха бился, грабил, огнем жег, кровь лил – за то ему и дали прозвище «рудница», что значило «кровавый». За то и знали его - Звягу Рудницу - и на русских землях, и на булгарских, и на персидских! Сколько противников – сильных, умелых, коварных - восставало супротив него! И каждого Звяга уважил – кровь пустил да на тот свет отправил. А тут… Какой-то мальчишка! Пусть даже княжий сын, но всё-таки слабый и неопытный мальчишка! «Всеми богами клянусь, - думал с ледяной яростью Звяга Рудница, - что найду этого выродка княжеского рода. Найду, и – пусть небеса будут свидетелями! – верну ему этот должок. Да еще надбавлю сверху за просрочку! Этот молокосос, считай, уже мертв – и только по ошибке его сердце все еще бьётся…» --------------------- КОНЕЦ ПЕРВОГО СКАЗА --------------------------