Тростинка

Теряются люди в своей рутине посредственной. Забывают желания ранние, клятвы в детстве данные, теряют надежды, вперёд их ведущие. Так всегда было. А Люмин ведь иная. Люмин ведь из неизвестных миров прибывшая. Ей бы на крыльях своих потерянных парить сквозь пространство-время, возвышаться над всем плотским и желаниями людскими. Ей бы глядеть сверху вниз на крошечных человечков-муравьев всюду снующих прищуром томным, суету дел их не понимая. Ей бы беспечно плыть по облакам-тропинкам, невесомой поступью воздуха касаясь, едва ощутимым дыханием трогая. Ей бы не терять дом свой, что прежде всегда рядом был, не ломать бы кости свои хрустально-хрупкие о правду, о действительность, эфемерными осколками по всей округе разлетаясь. Не терять бы ей и света своего, ведь что же ей теперь путь освещать будет? А те же люди доселе чужие и непонятные и будут. Соберут её осколки-пазлы руками своими, порезаться не побоявшись. Одарят её теплом своим, в ответ холода от неё – пропащей и померкшей – не опасаясь. А когда засияет ярким светом вновь обретённым, на прежний вовсе не похожим, мотыльками к ней потянутся. Мотыльки, ярким огоньком в ночи влекомые, на смерть себя обрекают. А сами будто и не понимают этого. Люмин взглянет на них, спасение всюду ищущих, и сердце её до горошины сожмётся. Она бы и осталась с ними, отдала бы им всё существо своё без остатка, вела бы их к спасению как Данко, держа в руках сердце собственное, что ярче солнца и звёзд пылает – боится ли она, что оно будет так же растоптано? – но не может. Ищет дом свой прежний, будто среди людей этих не найдётся места для неё, будто не сможет она в них дом новый найти. Былое не отпускает. Держит хваткой цепкой, будто сова лапами когтистыми мышь неосторожную поймала – и ввысь. Далеко. Назад. Люмин бы вырваться. Люмин пытается. Ведёт войну внутреннюю, никому о ней не рассказывая. Смотрит на людей отстранённо, кивает. Просьбы их выполняет, улыбается иногда даже. Отдаётся повседневности, а как поднимет глаза к небу: прошлая жизнь где-то в куче облаков ласково смеётся, одаривает её-муравья заботливо-насмешливым взглядом. А небо то фальшивое. На её глазах раскололось, пустило трещинки-паутинки в мироздании, низвергнув ложь свою наземь. Рукоять неострого меча сжата крепко. Тростинкой свободно плыть больше не хочется.