Голос

ПрологБоль была его старой знакомой. Он носил ее с собой, как зажигалку, как ключи от машины. Она пряталась под тяжелым, холодным браслетом швейцарских часов, в тонких белых шрамах, что проступали сквозь загар на запястьях. Иногда, в тишине отеля после шумного концерта, он проводил по ним пальцем, вспоминая того мальчишку, который когда-то думал, что физическая боль может заглушить душевную. Теперь он был Егор Булаткин, известный как Егор Крид. Кумир. Звезда. И у него были другие способы забыться. Но сегодня ничто не помогало. Ни дорогой виски, от которого в голове густел туман, ни навязчивые воспоминания о вчерашней вечеринке. Он лежал в своей огромной, холодной кровати в пентхаусе и смотрел в потолок. А потом его взгляд упал на подушку рядом. Там, на черной шелковой наволочке, лежал один-единственный волос. Длинный, темно-каштановый, завитой в едва заметную пружинку. Он знал, что это ее волос. Вали. Он не менял постельное белье уже неделю. Глупо, иррационально, почти безумно — но это был последний, самый осязаемый след ее присутствия. След, который вот-вот должен был исчезнуть. Егор потянулся к телефону. Экран ослепил его в полумраке комнаты. Он пролистал чаты, полные сообщений от менеджеров, продюсеров, поклонниц, и нашел то, что искал: их с Валей переписка. Последнее сообщение от него осталось без ответа. Он ткнул в иконку голосовых сообщений и включил первое попавшееся. «Егор, привет... Я просто смотрю на облака. Сегодня они такие странные, похожи на разбитую вату. Надоело уже одна сидеть, скорее бы ты вернулся». Ее голос. Тихий, немного сонный, с легкой хрипотцой. Он впивался в него, как наркоман в дозу. Этот голос прожигал его насквозь, добирался до самых потаенных, незащищенных уголков души, которые он так тщательно скрывал за маской цинизма и грубоватой прямоты. «Знаешь, я не справлюсь с этой болью сам», — прошептал он в тишину, повторяя рефрен своего же собственного хита, который теперь звучал как зловещее пророчество. Он закрыл глаза. И перед ним, как в кино, поплыли картины их недолгого, яркого, как вспышка магния, и такого болезненного романа. *** Их встреча была случайностью, на которую он потом молился, как на чудо, и которую сейчас проклинал, как наказание. После оглушительного успеха московского концерта его затянуло в водоворот пати в одном из модных клубов. Все было как обычно: громкая музыка, море алкоголя, толпы людей. Его окружали его же «групис» — постоянная свита из друзей, подписчиков и девушек, чьи лица сливались в одно марево. Он улыбался, кивал, подписывал что-то на протянутых телефонах, но внутри была привычная, выстраданная пустота. Ролекс на запястье сверкал под софитами, безмолвно крича о его статусе, но под ним, под холодным металлом, старые шрамы будто ныли, напоминая о том, кто он был на самом деле. И вот в этом калейдоскопе лиц он увидел ее. Она стояла у высокой колонны, отгороженная от общего веселья, словно невидимой стеной. В руках у нее был небольшой скетчбук, и она что-то быстро рисовала, изредка поглядывая на суетящуюся толпу. Она была одета просто — потертые джинсы и черная футболка, на ногах — белые конверсы, уже порядком стертые асфальтом. «Девочка с картинки», — мелькнуло у него в голове. Но не с глянцевой обложки, а с какой-то старой, доброй акварели. Ее красота была неброской, требующей вглядывания, но от этого не менее цепляющей. Его друг, заметив направление взгляда, фыркнул: — Это Валя, Карнаухова. Подруга Леры. Художница какая-то. Странная. — Чем странная? — лениво поинтересовался Егор. — Ну, не в теме. Все тут тусуются, а она рисует. Эта «странность» привлекла Егора. Он, как магнит, всегда тянулся ко всему, что выбивалось из его привычной, налаженной жизни. Он оторвался от своей свиты и подошел к ней. — Показывай, что тут у тебя за шедевр, — сказал он, и его голос прозвучал грубее, чем он планировал. Он просто не знал, как еще говорить. Она вздрогнула и подняла на него глаза. Большие, черные, как горький шоколад. В них не было ни восторга, ни подобострастия, лишь легкое удивление. — Это не шедевр, — тихо ответила она, прикрывая ладонью рисунок. — Просто набросок. — Не скромничай, — он ухмыльнулся и легким движением отодвинул ее руку. На бумаге был изображен он. Не Егор Булаткин, звезда, а уставший молодой человек с тенью в глазах, сидящий на барном стуле. Он был узнаваем, но в этом наброске была какая-то пронзительная правда, которую он сам в себе не видел или не хотел видеть. — Что, не похож? — она смутилась, поймав его пристальный взгляд. — Похож, — коротко бросил он. — Слишком. Ты всегда так людей видишь? Прямо в душу? — Я просто рисую то, что вижу, — пожала она плечами. С этого все и началось. Их диалог в шумном клубе оказался единственным по-настоящему тихим и честным местом в тот вечер. Она не льстила, не пыталась произвести впечатление. Она была... простой. И в этой ее «простоте» была какая-то невероятная, пьянящая глубина. Они уехали с той вечеринки вместе. Он повез ее в свою студию, где стоял рояль и были разбросаны листы с нотами. Она молча ходила, рассматривала все, трогала вещи кончиками пальцев. А он смотрел на нее и чувствовал, как та ледяная скорлупа, что годами нарастала вокруг его сердца, дала первую трещину. Валя Карнаухова вошла в его жизнь тихо, как вор, и украла его покой. Вернее, тот иллюзорный покой, что ему удавалось находить в вихре гастролей и мимолетных связей. С ней все было иначе. Первые недели были похожи на яркий, сумасшедший сон. Он летел на съемки клипа в другой город, а в телефоне у него взрывались ее войсы. Не длинные монологи, а короткие, обрывочные сообщения из ее мира. «Егор, я видела сегодня кота с глазами разного цвета. Он был похож на пирата». «Слушаю тот альбом, что ты посоветовал. Мне нравится эта тревожная нота в басу». «На небе сегодня такая луна... Желтая-желтая. Как у Ван Гога». Он ловил каждое ее слово. Прослушивал по десять раз. Ее голос стал саундтреком его жизни, тихим островком спокойствия в океане безумия. Он, который заваливал своих девушек дорогими подарками, вдруг начал ценить эти простые, бесценные моменты. Ее «простота» была его наркотиком. Он привез ее в свой мир. На концерты, на светские рауты. И видел, как она там теряется. Из «девочки с картинки» она превращалась для всех в «девочку из комикса» — яркую, но не настоящую, часть его шоу. А потом, когда шоу заканчивалось, она снова становилась собой — тихой, задумчивой, немного грустной. Именно эта грусть его сначала насторожила, а потом и испугала. В ее глазах, таких ясных, иногда проскальзывала такая бездонная тоска, что ему становилось холодно. Она могла замолкнуть посреди разговора и уйти в себя, в какой-то свой внутренний мир, куда ему не было хода. Однажды ночью он проснулся от того, что кровать была пуста. Он вышел из спальни и нашел ее в гостиной. Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на спящий город. На руке у нее, чуть выше запястья, он увидел свежую, тонкую красную полоску. У него похолодело внутри. — Валя? — его голос сорвался. Она обернулась. В ее глазах не было ни паники, ни стыда. Лишь усталое спокойствие. — Просто стало тяжело дышать. Здесь выше. Он не стал спрашивать про руку. Он все понял. В тот момент он понял все. Ее странность, ее грусть, ее «простоту». Это была не романтическая меланхолия. Это была болезнь. Боль, с которой он был знаком, но которая в ней принимала другие, пугающие его формы. С того дня что-то переломилось. Его роль в их отношениях изменилась. Из влюбленного мужчины он стал... смотрителем. Телохранителем. Он начал с того, что в приступе паники прошелся по всей квартире. Собрал все ножи, ножницы, лезвия, даже острый консервный нож, который никогда не использовал. Он запер все это в нижнем ящике своего рабочего стола. «Убрал всё острое из дома — я не про еду». Это была его первая, отчаянная и наивная попытка оградить ее от самой себя. Он думал, что сможет спрятать ее боль в ящике стола, как спрятал острые предметы. Он стал грубее. Его знаменитая прямота, которая раньше казалась ей интересной, теперь оборачивалась жестокостью. — Мне не нравятся твои подруги, — заявил он как-то раз, наблюдая, как она переписывается с кем-то в телефоне. — Почему? — удивилась она. — Они пустые. Пользуются тобой. Ты им интересна только как «девушка Крида». — Это не так, — обиделась она. — А я тебе говорю — так! — он резко повысил голос, испугавшись не столько ее подруг, сколько того, что они могут втянуть ее в какой-то свой мир, из которого он не сможет ее вытащить. Он ревновал ее ко всему: к друзьям, к работе, к ее собственным мыслям, которые уводили ее от него. Его собственная неуверенность, его демоны, которых он тщательно прятал, вырывались наружу под маской агрессии. А потом случилось непоправимое. У него был тяжелый период. Провалились переговоры по важному контракту, на него ополчились в прессе. Он чувствовал себя загнанным зверем. И в одну из таких ночей, на вечеринке, которую он закатил, чтобы забыться, он нашел самое простое и самое подлое лекарство от собственной слабости. Его вниманием завладела одна из подруг Вали — та самая Лера, с которой она пришла на их первую встречу. Девушка была полной его противоположностью — легкомысленной, не обремененной никакими сложными мыслями, готовой на все ради внимания звезды. Это была не измена. Это был акт саморазрушения. Он видел в Лере лишь инструмент, чтобы причинить боль себе, Вале, всему миру. Утром, протрезвев, он испытывал лишь омерзение к себе. А потом пришло осознание: «В итоге все твои подруги — это мои групис». Он не просто изменил. Он унизил ее самым низким способом, перейдя ту грань, за которой нет прощения. Валя узнала. Не от него, конечно. Она пришла к нему вечером. Она не кричала, не плакала. Она выглядела совершенно разбитой. — Это правда? — спросила она одним только вздохом. Он не мог солгать. Молчание стало его ответом. Она кивнула, повернулась и ушла. Так же тихо, как и появилась в его жизни. «Но потом исчезла — фокусы». Первые дни он злился. На нее, на себя, на весь мир. Он пытался звонить, писал длинные, оправдательные сообщения, которые тут же удалял. Потом гнев сменился отчаянием. Пустота, которую он когда-то пытался заполнить ею, теперь вернулась, утроенная в размерах. Его роскошные апартаменты превратились в камеру пыток. Каждый уголок напоминал о ней. Ее волосы на щетке, ее незаконченный рисунок на столе, ее любимая кружка на кухне. И самое страшное — тишина. Больше не приходили эти дурацкие, прекрасные войсы про котов и облака. Теперь он слушал старые, сохраненные, и каждый ее тихий голос вонзался в сердце, как нож. «Всё внутри меня превращается в лёд», — думал он, бесцельно бродя по пустой квартире. Он пытался убедить себя, что так и надо. «Наши пути расходятся — это нормально. Нас разведёт по сторонам, чтобы не столкнулись лбами». Он твердил себе, что она не та, а он не тот. Что их любовь была ошибкой, красивой, но смертельной иллюзией. Но одна мысль не давала ему покоя: «Я знаю, больно вместо боли видеть пустоту». Он понимал, что своими руками, своей грубостью, своей слабостью, он заменил одну ее боль — на другую. Ту, с которой он пытался бороться, на ту, которую причинил сам. И эта пустота, которую он теперь чувствовал в себе и которую, он знал, чувствовала она, была страшнее любых ран. Прошла неделя. Две. Месяц. Жизнь продолжалась. Концерты, интервью, съемки. Он снова надел маску Крида — уверенного, слегка наглого, успешного парня. Но по ночам маска падала. Он снова оставался наедине с собой, с шелковой подушкой, на которой не осталось ни одного ее волоса, и с войсами, которые он уже знал наизусть. Однажды вечером он снова взял в руки телефон. Он долго смотрел на их переписку. Потом его пальцы сами набрали ее номер. Он не ожидал, что она ответит. И она не ответила. Раздались лишь длинные гудки. Он не стал звонить снова. Он просто положил телефон и подошел к окну. Город горел миллионами огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то любовью, чьей-то болью. Они не были вместе. Их пути действительно разошлись. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь справиться с этой болью. Может быть, она останется с ним навсегда, как те шрамы под часами — невидимая, но неизлечимая часть его самого. «Любовь такая штука — оставляет шрамы», — произнес он вслух. И впервые за долгое время он не пытался эту боль заглушить. Он просто позволил ей быть. Потому что боль была единственным, что у него от нее осталось. И в каком-то извращенном смысле — это было лучше, чем ничего. Это было доказательством, что все это, вся эта радость и все это горе, было по-настоящему.