***

      Воздух, ещё несколько минут назад наполненный грохотом битвы и воинственными криками, теперь был мёртвым и тяжёлым. Его густоту нарушал лишь треск — отвратительный, влажный хруст, похожий на то, как кто-то методично переламывает ветви сухого деревца. Очередной треск костей под ногами. Он эхом отзывался в оглушённой тишине, ставшей куда страшнее любого шума. А затем — всплеск. Ярко-алый, багровый, тёплый фонтан жизни, вырвавшийся на свободу. Он был внезапным, но в то же время ожидаемым, как следующий кадр в заведомо жестоком фильме. Запах ударил в ноздри, едкий и отвратительный, настоящая физическая атака на сознание. Запах горячей крови, смешанный с потом страха и предсмертными испражнениями. Он был настолько густым и агрессивным, что одна из экзорцисток не выдержала.       Её тело обмякло, колени подкосились, и она беззвучно рухнула на окровавленную землю. Её маска, когда-то черно-белая, а теперь наполовину пропитанная алым, не справилась со своей задачей. Ткань, подобно губке, впитала в себя всю эту металлическую вонь и теперь сама источала её, делая каждый вдох пыткой. Переутомление, адреналиновое похмелье и этот удушающий смрад сделали своё дело — ряды небесного воинства редели не только от клинков.       Некоторые ангелы на мгновение обернулись. Заметив состояние союзницы, они сами вдруг осознали, какой запах стоит вокруг. Головы некоторых закружились, но дисциплина взяла верх. Экзорцистки, словно марионетки, вновь повернулись обратно, не желая видеть состояние, в котором многие из них сами вот-вот окажутся, и взоры вновь устремились на предводителя.       Авель шагал вперёд. Его поступь была твёрдой, неумолимой, но в каждом движении чувствовалась тяжёлая, давящая обречённость. Каждый его шаг отдавался эхом в наступившей гробовой тишине. Он был не воином, идущим к победе, а палачом, выполняющим свою кровавую работу. Его цель, принцесса ада, стояла в эпицентре этого хаоса. Он оставил её напоследок, как гурман откладывает самый изысканный кусок трапезы. Или, возможно, в глубине его души всё же теплилась искра того, что когда-то можно было назвать чувством сожаления, и ему претило то, что он должен был сделать. Но теперь это уже не имело никакого значения. Колёса судьбы были запущены, и ничто не могло их остановить.       Мёртвые грешники устилали землю под его ногами, как гнилой ковёр. Их тела, ещё не остывшие, мешались под сапогами. Один из них, жалкий обрывок того, что когда-то было человеком, дёрнул пальцем. Может, в нём ещё тлела искра жизни, а может, его мёртвая плоть, подчиняясь последним нервным импульсам, бессознательно старалась дотянуться до своего «хозяина», пытаясь вернуть его к рассудку, к тому, кем он был?       Взгляд Авеля, холодный и пустой, скользнул по шевелящемуся телу. В его глазах вспыхнуло лишь мгновенное, почти машинальное раздражение, как у человека, которого отвлекают от важной мысли назойливой мухой. Он не замедлил шага. Острое копьё в его руке дрогнуло — короткий, точный удар вниз — и пронзило грешника насквозь, пригвоздив его к земле. Авель даже не остановился, чтобы вытащить оружие; он просто двинулся дальше, оставив его торчать из обездвиженного тела, как мрачный памятник своему шествию.       Особенно выделялись, будто специально выложенные в некое подобие ритуального круга, тела друзей Чарли. Они лежали ближе всех к ней, их бездыханные формы образовали последний, жалкий бастион вокруг их принцессы. Все они пали, их тела были разбросаны в тех позах, в которых их настигла смерть, они тянулись к Чарли, будто в последний миг пытаясь найти спасение, защиту в том лице, которому они верили до самого конца.       Тело Энджела, окружённое отрезанными парами его же рук, лежало в неестественной, сюрреалистической позе. Те самые руки, что так грациозно двигались в танце, теперь были просто окровавленными обрубками. Его некогда белоснежный мех был испачкан в грязи и багровых подтёках, а отдельные клочья, подхваченные отвратительным адским ветром, всё ещё летели куда-то в сторону, словно с линяющего кота.       Над Ниффти командир армии особенно постарался. Теперь её маленькое, хрупкое тело и голова лежали в метре друг от друга, разделённые совершенно небрежно. Но всего несколько минут назад это не было быстрым убийством. Авель собственноручно разрывал её на части, его движения были медленными, почти любопытными, специально растягивающими момент. Он не просто убивал; он изучал, как ломается демоническая плоть, как гаснет свет в её зрачке, наслаждаясь каждой секундой её немого страдания. Именно маленький жалкий комочек греха и отвращения убил — вернее добил самого́ первого человека.       А в стороне, словно тень, стояла Лют. Её мощная, величественная фигура была неподвижна. Она наблюдала за этой кровавой бойней с выражением явного, почти физиологического недовольства на своём лице. Она хотела быть на его месте. Она жаждала вершить это правосудие, вернее, эту месть, своими руками. Но её опередили.       Эмоции бушевали внутри неё, противореча друг другу. Глубокая, укоренившаяся неприязнь к Авелю, этому выскочке, боролась с чем-то новым, незнакомым. Сегодня она увидела его истинное лицо, истинное желание. Она увидела то самое скрытое, выстраданное за века желание мести, которое он так тщательно маскировал под будто детской глупостью и легкомыслием. Где-то в самых тёмных уголках её души, против её воли, зародилась ядовитая насмешка: «Неужели он всё же любил отца? Или даже это он сделал не ради него?».       Она смотрела на Адама и Авеля со стороны, и в её разуме, помимо воли, проскальзывало нечто необъяснимое, почти признание. Да, в Авеле всё же было что-то от отца. Это желание справедливости, каким бы извращённым оно не было. А может, их объединяла любовь к одному невинному человеку, с которым поступили совершенно несправедливо?       В выражении лица Лют, в лёгком наморщивании переносицы и в чуть приподнятой брови, читались нотки… понимания? Да, пожалуй, это было самое подходящее слово. Искреннее, чистое удивление, смешанное с каплей раздражения от того, что её прогнозы сбылись, также давали о себе знать. Она будто не могла поверить, что этот «несерьёзный сопляк» был способен на такое. И всё же она позволила ему свершить большую половину того, чего так сильно хотела сама она. Лют будто давала ему право на эту жестокость, мысленно одобряя каждый удар, каждое падение бездыханного тела. В её холодной и гордой душе торжествовало чувство оправданного, скрытого желания. Сегодня этот никчёмный, по её мнению, отпрыск доказал нечто очень важное. Пожалуй, он действительно доказал, чей он сын.       Чарли не могла даже поднять голову. Казалось, сами небеса, вернее, их кровавое отражение в этом аду, давили на её затылок невыносимой тяжестью. Её плечи тряслись в такт прерывистому, сбившемуся дыханию — короткий, судорожный вдох, задержка, полная ужаса, и тихий, свистящий выдох, больше похожий на стон. В глазах, обычно сиявших безудержным оптимизмом, медленно, неотвратимо сгущалась тьма. Не физическая слепота, а мрак полной безнадёжности, поглощающий последние проблески веры. Единственной жалкой, детской мыслью о спасении, что крутилась в её разуме, как заезженная пластинка, было внезапное появление её отца, Люцифера. Но в самой атмосфере витало тягостное, невысказанное знание, ощущаемое всеми оставшимися в живых: Скорее всего он даже не торопится.       Авель, сделав пару неторопливых шагов, замер в двух метрах от неё. Он был будто статуей, высеченной из льда и молчания. Его фигура, освещённая заревом пожаров, отбрасывала длинную, давящую тень, накрывавшую Шарлотту целиком. В его голове, вновь против его воли, всплыли чужие, ядовитые мысли, будто прорвавшиеся из самых потаённых глубин его души. «Твои родители, может, ещё прибегут на помощь своего «плода», рождённого из мерзкой, испорченной, злой любви… а мои уже нет.» Эти слова, горькие и обжигающие, рвались с языка, требовали выхода, но Авель сжал челюсти почти до хруста. Он не любил излишние издёвки, вернее, презирал их как нечто низменное. Но эти мысли жили в нём, эти вопросы терзали его изнутри, и он никогда не понимал, откуда они берутся и почему звучат именно его голосом. В глубине души он осознавал, что эти «плохие» мысли — горькая правда, но он будто не позволял им просто вырваться наружу.       Наконец, давящую тишину разорвал слабый, надтреснутый голос. Чарли, кашляя, выплюнула комок крови и пыли и прошептала так тихо, что эти слова были предназначены только для Авеля, будто последняя, отчаянная исповедь.       — Ты же… говорил… — она попыталась приподняться на ослабевших, дрожащих локтях, её пальцы впились в липкую от крови землю, но силы изменили ей, и она снова рухнула грудью на холодный камень,       — Говорил, что мы… за одно… что мы обязательно…       В стороне Лют, наблюдая за этой сценой, сморщила свой нос, будто учуяв не запах крови, а нечто гораздо более отвратительное — наивность. На её лице застыла гримаса искреннего, неподдельного недоумения и брезгливости. Как это отродье, носившее такой значимый титул, на чьих хрупких плечах лежала судьба миллионов душ, могла быть настолько слепой, настолько глупо-доверчивой?       Авель не дождавшись окончания слов Чарли, негромко, почти устало вздохнул. Будь он более «язвительным», как его отец, он бы, несомненно, закатил глаза с театральным презрением. Но он оставался неподвижным, словно скала, его взгляд был прикован к дрожащей фигуре перед ним, и он даже не моргнул.       — Не думал, что всё это действительно сработает, — Его голос был ровным, без эмоций, лишь с мелкой задумчивостью. — Когда-то, неделю назад, я в мелком отчаянии посмеялся над собой же из-за этой идеи. Впрочем, уже не важно.       Он снова вздохнул — на этот раз громко, резко, с неподдельным, вырвавшимся наружу раздражением, которого он, казалось, сам от себя не ожидал. Это был звук человека, уставшего от собственной роли, от бремени, которое он сам на себя взвалил. Но сейчас это не имело значения. Ничего, кроме надвигающегося финала.       Сделав последний чёткий шаг вперёд, он оказался прямо перед ней. Его тень полностью поглотила Чарли. Он смотрел на неё свысока, но без злорадства, без той издёвки, что можно было бы ожидать. В его взгляде была какая-то странная, отстранённая жалость, смешанная с решимостью.       — Скажи, ты скучаешь по своей маме? — Вопрос Авеля прозвучал на одном дыхании, резко и без паузы, он не ждал ответа и не нуждался в нём. Это был риторический удар, последнее объяснение, озвученное вслух. Он лишь давал знать, на кого на самом деле были направлены его мысли и на чем построены эти противоречивые мотивы в его голове.       В сознании Авеля, на мгновение оторвавшись от кровавой реальности, всплыл образ: Ева. Не та грешница, которой её выставляли, а светлая, добрая фигура, ни в чём не повинная жертва. Он видел её улыбку, чувствовал призрачное прикосновение её руки. А затем, будто случайно зажмурившись, он позволил себе увидеть иное — тот самый проклятый плод раздора, ставший символом их падения, их изгнания и вечного проклятия. Дальше думать он не желал. Не мог.       Эта несправедливость, обрушившаяся на Еву, вызывала давящее, удушающее чувство вины, которое, как яд, отравляло и Авеля, и Адама на протяжении веков. Только спустя столетия на них обоих нахлынуло осознание — они могли что-то изменить, что-то предотвратить. Но было поздно. Горькое, бесполезное прозрение.       В голове Адама особое место занимало это чувство «исключительной извращённой справедливости», он находил утешение в простоте. Делил мир на чёрное и белое, не оставляя места для чего-то среднего. Он не скрывал этого. Желал чего-то определенного.       Авель же… колебался постоянно. Противоречивые чувства разрывали его изнутри, не давая найти твёрдую почву под ногами. И сквозь весь этот хаос его конфликтных мыслей и мнений виднелась лишь фигура матери.       Лют в стороне внезапно дрогнула. Едва уловимое движение, короткое напряжение всех мышц, выдававшее взрывное нетерпение, которое клокотало под маской стальной сдержанности. Она едва сдержала новый прилив гнева — белого, раскалённого, направленного не столько на Авеля или Чарли, сколько на саму себя, за эту задержку, за эту нерешительность. Ей нужно было действие. Немедленное, финальное, утоляющее её жажду завершения.       Она уже приготовилось к стремительному броску вперёд, к главной жертве, чтобы наконец вступить в игру и лично перевернуть последнюю страницу этой кровавой драмы, но в тот самый миг, когда её тело напряглось для движения, пространство за спиной Чарли исказилось. Сначала это был всего лишь мерцающий блик, крошечная точка ослепительного белого света, будто кто-то проткнул иглой саму ткань реальности. Но за долю секунды точка раздулась, превратившись в сияющий шар, в миниатюрное рождающееся светило, чей свет был не тёплым и живительным, а холодным, безжалостным и абсолютно чуждым для этого уголка Ада. И в этом свете можно было разглядеть появляющийся величественный силуэт Сэры.       Серафим парила в воздухе, её ослепительные крылья были сложены за спиной, а взгляд, полный неземной, вневременной твёрдой решимости, но в то же время с некой долей скорби и настороженности, был прикован к Авелю. Казалось, она смотрела не на воина, а на трагедию, разворачивающуюся в реальном времени. Не говоря ни слова, Сэра скользнула вперёд и опустилась рядом с Чарли. Изящным движением руки она возвела вокруг принцессы полупрозрачный купол из сконцентрированного небесного сияния — не щит в привычном понимании, а скорее барьер, отделяющий её от этого мира, делающий её призраком в собственных владениях.       — Оставьте это нам.       Единственные слова, которые бросила Сэра, прозвучали с лёгким, едва уловимым смятением, выдававшей её собственную внутреннюю борьбу. Но сквозь эту дрожь пробивалась стальная решимость, не оставлявшая места для возражений. И прежде чем кто-либо успел среагировать, силуэты Чарли и самой Сэры задрожали, словно изображение на неисправном экране, распались на миллионы светящихся частиц и исчезли, оставив после себя лишь медленно гаснущее в воздухе свечение, похожее на след от угасшей звезды.       Лют опередили, снова. Она застыла на месте, её тело всё ещё было напряжено для несостоявшегося броска. Всё её существо сжалось в тугой, болезненный узел ярости. Её пальцы с такой силой впились в ладони, что ногти, казалось, вот-вот пробьют кожу, оставив кровавые зарубки. По телу прошла мелкая, неконтролируемая дрожь унижения и бессильного гнева. Она чувствовала, как крик протеста, смесь проклятий рвётся из её горла. Но показывать свои эмоции вновь ей не давала не то что усталость — скорее отчаяние, она уже не видела смысла показать хотя бы что-то тем, кто всё равно не воспримет ее чем-то большим, чем «экзорцистку повыше статусом». Собрав всю свою волю, она сжала челюсти с такой силой, что боль, острая и чёткая, отозвалась в висках и корнях зубов. Молчание, в которое она себя заключила, было громче любого крика.       Авель же стоял, не двигаясь, его взгляд был прикован к пустому месту, где только что была его главная жертва. Выражение его лица изменилось. В его мрачной, неумолимой решимости появилось что-то растерянное, почти недоумевающее. Если постараться, в нем можно было снова увидеть его старую маску, за которой он так долго скрывался. Но если заглянуть в его глаза, то всё ещё видна была та хищная, горящая искра.       Лют, всё ещё сжимая кулаки, бросила взгляд вверх, на холодное сияние в небесах, за которым угадывались очертания Рая, она медленно, неторопливо, но твердо двигалась в его сторону. Её взгляд был полон столь сложной смеси ненависти, тоски и презрения, что этого хватило бы на целую вечность. Она остановилась и бросила Авелю через плечо, не удостоив его взглядом, с прежней, отточенной, как лезвие, сталью в голосе:       — Адам гордился бы тобой.       Фраза на минуту повисла в воздухе. Это могла быть и констатация факта, и самая ядовитая насмешка, которую она могла позволить себе в данный момент. Но да, Лют действительно считала так, без насмешки, без прежнего презрения.       Авель устремил свой уставший, опустошённый взгляд на тот самый дом в небе, на Рай. Он смотрел на него не с надеждой, а с некоторым обречением. У него больше не было семьи, и «дом» таковым больше не ощущался после смерти Адама, последнего родителя и члена семьи, с которым у него были всего лишь поверхностные отношения. Это всё ещё был его отец. И напоследок, также на одном дыхании, почти без эмоций, он ответил:       — Не думаю.