Палатка

      Ральф убрал руки в карманы брюк и продолжил двигаться по коридору, близясь к Перекрёстку. Его ровная спина и гордо поднятый подбородок словно всем своим видом говорили о том, что ночное время Дома его совершенно не пугает – в этом и была некая доля правды. Он слишком хорошо знал эти стены, чтобы двигаться, прижавшись к ним плечом, поэтому шёл прямо посередине. Ночью мало кто осмеливается, да и ещё в одиночку, устраивать гонки на колясках – поэтому мужчина был уверен, что его фигура, ещё не до конца расплывшаяся во тьме, никого не собьёт с пути, каким бы тот и ни был. Ральф также прекрасно знал всех, кто проживает в стенах Дома – будь они в столовой, в классных кабинетах или у себя в убежищах – да, в убежищах, не в спальнях. Ведь ни одна спальня не отстаивала свои границы, интересы и права так, как здешние. Причём все и по-своему – берущие шумом, мрачным видом, отвратительно «примерным» поведением. Даже Логи, лишённые своего штаба, оставались единым целым, занимая подоконники и дверные щели своими огромными ушами и узкими глазами. В Доме не было места, где можно от кого-то спрятаться. Если так подумать, воспитатель давно отказался от идеи прятаться – и поэтому его начали уважать – каждый, конечно, по-своему, показывая это или нет, но Ральф славился своей стойкостью. Даже после длительного отпуска он выглядел также, как и в последний выпускной. Настоящий ветеран, о чём свидетельствуют три пальца на одной из его рук, и взгляд, абсолютно бесстрастный, отношение, в край безразличное. Этим он и отличался от других лиц, работающих в Доме – Ральф был на несколько эволюционных ступеней выше: он не жалел и не жаловался, не волновался, не боялся и не паниковал, не отдавался бредовым идеям. Всё, что он может сказать о живущих здесь бесах – абсолютная правда без прикрас. Ни капли преувеличений – оттого, что Р Первый видел всё, как есть, ни о чём не думая. Или же оттого, что у него была ужасная фантазия.       Стук обуви тонул в высоких потолках. Не вырывался наружу, растворялся прямо здесь, внутри, поднимаясь вверх и забываясь, как и тысячу других звуков. Широко расправленные плечи, взгляд только прямо на то, что перед ним. Ральф не боялся ночных походов в Доме – он не боялся ни подслушивающего Лога, ни сумасшедшего колясника, ни полного хамством Пса или жалкого Крысёнка. Он шёл, преодолевая горы надписей и рисунков, окурков, скрученных банок и даже сломанных тарелок, вилок с изогнутыми зубцами, связанные в ряд как маленькая ограда, груды тухлого чеснока и даже чьих-то маленьких косточек (скорее всего – крысиных). Воняло кошатиной и чьей-то рвотой. Но это никак не отображалось брезгливостью на лице воспитателя. Ральф, гордо преподнося себя Дому, как испытанного временем и всеми, кто здесь был – будь то воспитателями, будь то детьми и подростками, отдавался коридору, всем его прикрасам, смело ступал по плитке, где-то скользкой, а где-то наоборот – покрытой чем-то странным, липким, и не останавливался. До его кабинета было недалеко. И свою маленькую реальность он редко запирал на ключ – точнее, на два нужных ключа, как обычно это делают воспитатели сверху, надумавшие себе о том, что даже там их смогут достать. Р Первый отдался второму этажу – всем его обитателям, стал частью данной экосистемы, не принося ни пользы, ни вреда – он существовал с ними и без. И из-за этой смелости его любили – и не трогали по таким пустякам, лишь бы тот утвердился в своих страхах. Как-то подкинули голубиную тушку под дверь с подписью, что это на десерт. Ральф не сдвинул её с места, перешагнул и направился по своим делам. В этот же вечер прислали извинения и букет из трёх подорожников и одного жёлтого одуванчика. Воспитателя закидывали в одно время записками. Ни на одну он не ответил – после первых двух вовсе перестал их читать. Даже Логов особо не гнал от своей двери подальше. Да, это просто дети – конечно же, не в глазах Ральфа, но в них нет ничего опасного, если не показывать, что ты вообще чего-то боишься.       Надписи на стенах пытались привлечь его внимание. Рисунки неизведанных местностей, странных животных, гибридов волка и крокодила, они звали Ральфа, молили его о чём-то, пытались заставить остановиться. В темноте невозможно что-то разглядеть – даже то, куда ступают собственные ноги. Привыкая глазами к тёмному мареву, всё равно остаётся только доверять своей памяти и ужасно развитой фантазии, чтобы вообразить, насколько далеко может оказаться нужная дверь. Почему-то схватиться за ручку кабинета удавалось и вслепую. Она словно сама открывалась – нет, кто-то провожал Ральфа ко сну, ничего не желая. В этом жесте и были все «спокойной ночи», «сладких снов», «приятных сновидений» и все другие приторные словечки перед сном. Толка от них никакого. Да и в том, чтобы кто-то в лишний раз открыл дверь – тоже. Но почему-то второй вариант куда более тянет на короткое и сухое «спасибо».       Воспитатель доходит до Перекрёстка, неестественно пустого, погрязшего в ночной тишине. Прямо в самом сердце Дома, месте, где воедино сливаются члены всех стай, будь то днём, после обеда, в меняльный день или становясь временным пристанищем всех Логов. Перекрёсток хранит в себе множество воспоминаний. И множество голосов, топота ног, запахов. Еды, чужого одеколона, пота. Он содержит в себе самые свежие новости, отклеивая или соскрёбывая со стен которые, можно увидеть и старые. Если начинать увлекаться историей Дома, то можно сразу приходить сюда и начинать свои поиски. Касаясь стен, вчитываясь в надписи и внюхиваясь в новые слои краски, отклеивая наклейки и прикрепляя новые объявления. Пока что на «кружок истории» мало кто откликнулся. Недостаточно голосов и свободных часов. Но по ощущениям, скоро даже свободной секунды не останется для отдыха этому месту. Оно ощущалось живым. Может быть, в скором времени, Перекрёсток будет и ночью кишить людьми, гоготанием и всхлипываниями. Они поглотят каждое его пространство – и доступное всем, и то, что было когда-то для тех самых единиц. Особенных. Перекрёсток не рад присутствию Ральфа. Поэтому давил на него своими высокими потолками, тьмой, и уймой поэзии, написанной гелевыми ручками и засохшими маркерами. Он гнал его всё дальше и дальше, ведь в ночной пейзаж мужчина никак не вписывался – не был её частью, которую можно закрасить или стереть. Это был случай, когда помеха должна уйти самостоятельно. Под каким-то тревожным чувством, двигающим вперёд. Заставляющим не всматриваться в детали. Даже в самые значимые. Бьющие в голову. Голоса, сохранившиеся здесь с утра, и ещё не растворившиеся в воздухе, словно преследовали. Шли по пятам.       Ральф старался не подавать виду, что что-то не так. Он не пытался стать частью Дома, чтобы эти чувства его покинули. Ведь иначе здание встанет перед ним самым острым углом и потребует разбиться насмерть, чтобы через несколько месяцев снова встать и начинать собирать свой череп. Будучи призраком. Нет, воспитатель ещё не опустился до такого отчаяния. Даже смешно представить, как он молится в кабинете, сооружая себе шлем из фольги. Шаг за шагом. Всё громче отдаётся эхом его походка. Походка чужеземца, иностранца, а главное – взрослого. Ральфу становится тяжелее дышать. Давление было невыносимым. Он замедляется, сам того не замечая, как вовсе останавливается, оглядываясь по сторонам. Да, это Перекрёсток, на чью территорию, по ощущениям, мужчина уже давно вошёл, но так и не покинул. Время и здесь издевается над ним. Тряхнув головой, Р Первый огляделся. Глаза до сих пор не привыкли к ночи как следует, но это никак не помешало ему разглядеть чьё-то пристанище, практически опирающееся на измазанную стену. Что-то сверху подавляло тёплый жёлтый свет. Быстро поморгав, чтобы понять, не кажется ли ему, Ральф аккуратно двинулся к этому «лагерю». Зачем? А каждому ли действию можно найти объяснение?       Приблизившись, воспитатель понял, что этот маленький домик – палатка. Параллельно входу лежал костыль, деревянный, с искусно высеченной ручкой в виде птичьей головы – только непонятно, это действительно череп несчастного животного, или же искусная работа из папье-маше или глины? От Птиц можно было ожидать чего угодно – тем более от Стервятника, которому и принадлежала эта пёстрая, как казалось даже в темноте, палатка, с обустроенным двориком в виде подушек и вынесенных за пределы тарелок с хлебными крошками и несколькими окурками, утопленных в кружках с чем-то очень странным на запах. Изнутри маленькая юрта светилась так, что редкие просветы жёлтых стен палатки отдавались золотом в глазах воспитателя, который от непривычки начал щуриться. Ральф остерегался прикасаться к ней – вообще к чему-либо, что было на этой территории. Он стоял на головой плитке, в обуви, напротив чужого костыля, и не сводил глаз со входа, где наверняка сидел Стервятник, в компании нескольких растений в горшочках, огромной трубки, увешанный всеми ключами мира, над чьей головой сверкает разноцветная гирлянда, китайские фонарики разных форм, а рядом стоят ещё пару сломанных светильников в виде ангелов или больших уродливых гномов. Тоже своего рода находки или подарки – антиквариат, как высказывается на такой случай Стервятник, ведь Шакал никогда не может вспомнить это чудесное, полное глубокого смысла и истории, слово. Обычно в этой палатке у вожака Птиц всегда была компания – хотя бы из двух человек, одним из которых обязан был быть Табаки – но ни его верного Мустанга, ни других чужих колясок на своеобразной парковке не было. Обуви перед костылём тоже. Изнутри не было слышно никаких голосов – даже самого Стервятника. Но Ральф был более чем уверен, что он внутри: стук кружки обо что-то стеклянное, наверное, край пепельницы, дал знать о его присутствии. И костыль, чья головка немного поблескивала в темноте, как в старинном чёрно-белом кино. Воспитатель застыл у входа в палатку, не понимая, чего он пытается добиться. Чем-то удивительным данное явление не было – вожак третьей частенько проводил ночи в своей изумительной палатке, каждый раз прибавляя к её внешнему или внутреннему образу что-то новое, хоть в ней и бывало тесно, но человек так пять-шесть, если не слишком толстые, поместиться уж точно могли. Главное было не размахивать руками, не чихать и не зевать. Карточные игры, гадания, выпивка и сплетни – прямо как шатёр, цирк на колёсах, который невозможно поймать днём или при редком свете солнца. Ральф впервые заметил эту палатку – всё также ночью, только, по сей видимости, абсолютно пустую и одинокую. Ни единого смешка, толчка стенки, ничего – даже хруста семечек или аккуратно сползающего кусочка ковра с крыши своеобразной юрты. Палатка постепенно растворялась в Перекрёстковой тишине, держалась изо всех сил, чтобы окончательно не слиться с тьмой, в которую жадно затягивал Дом. И Р Первый, сверля взглядом маленькую реальность парня, ловил себя на мысли, что скоро тоже исчезнет, если ничего не предпримет – вместе с этой одинокой палаткой, самим Стервятником, окружённым верными слушателями, и он сам. Ральф, казалось, даже успел дрогнуть всем телом. Это было не из-за страха, ни в коем случае. Просто чувство, что ты и человек, который даже не видит тебя, может быть, не ощущает чужого присутствия (что уж говорить о твоём личном), можете вот так взять и вместе испариться – так и ни о чём не узнав, ни сказав друг другу ни слова, ни встретились взглядами хотя бы на полсекунды. Ральф не успеет дойти до своего кабинета, до своего скромного пристанища, шалаша, где ему приходится пережидать и грозу, и засуху, он чувствовал, что начинает исчезать. Надежда на спасение была только в этой палатке, в которую вряд ли он сможет влезть с особым успехом, не упираясь головой о «крышу». Воспитатель на минуту поверил, что не сможет исчезнуть, если окажется внутри. Ночь действует на всех по-разному: кого-то тянет в сон, кого-то – проводить долгую рефлексию. Особенно она тянет на бред, спросонья который оказывается ещё более абсурдный, чем в момент происшествия. И трёхпалый ощутил себя сумасшедшим – нет, он ощутил себя настоящим и коренным жильцом Дома, на то самое мгновение, потому что вера в тёмные силы уже не граничила ни с каким здравым смыслом – она овладела воспитателем, кровь стучала в ушах, по коже пробежали неприятные мурашки.       Послышался протяжный вздох. Небольшие копошения внутри, и вся палатка задрожала, словно готовясь рухнуть. Ральфа успел одолеть страх, что она не выдержала – что его пристанище, спасающее от тьмы и тишины, с которыми он жил душа в душу, сейчас развалится у него на глазах. С верхушки палатки начал аккуратно соскальзывать кусок ткани. Потянувшись, чтобы его поправить, воспитатель с тяжестью удержался на ногах, чуть самостоятельно не полетев на жёлтую юрту. Только прикоснувшись Р первый смог понять, что прикрывала крышу чья-то грязная футболка, скорее всего серая, в жирных пятнах и лужицами от клеевых стержней пистолета. Вдобавок ко всему этому, где-то на другом краю она была совершенно мокрой, отчего хорошо держалась, не слетала, за счёт тяжести, со своего законного места. Аккуратно натянув её обратно, мужчина выровнялся, потряс головой и собирался наконец сделать шаг назад. Но дверца палатки, на аккуратном замочке, спешно и довольно громко расстегнулась, потом уже поднялся лоскуток, служащий второй дверью, и оттуда высунулась светлая макушка, чьи волосы свисали с плеч, касаясь пола. Длинный нос с какой-то неестественной горбинкой, смотрящий, как у всех уважающих себя колдунов и магов, вниз. Его можно было бы сразу испугаться, не узнай в темноте блеск знакомых янтарных глаз. Ральф и Стервятник встретились взглядами, уставились друг на друга, не думая даже заговорить. В этом молчании можно было что-то прочитать, что-то узнать, будь у человека прекрасная фантазия, или очень романтичная натура. Но у воспитателя, как и говорилось, фантазии было хоть об кафель головой бейся. А вожак Третьей, как бы дружелюбно не выглядел, проявлял свои самые искренние чувства только красивым вещицам, блестящим, и своим верным колючим слушателям. Так-то это выглядело со стороны очень даже глупо: ночью, когда стоило бы давно спрятаться не только ото всех, но и самого себя, эти двое, в самом сердце Дома, играли в гляделки – сами того не осознавая, даже не моргая.       Ральф не мог отвести свой взгляд. Стервятник же просто ждал, когда тот что-то спросить, внимательно поглядывая на него сквозь старческие очки на цепочке и с выбитым правым стёклышком. Крашенные в чёрный губы, секущиеся кончики светло-русых волос, несколько колец на каждом пальце и браслет, бусины которого ужасно напоминают чьи-то испорченные зубы… Но выглядят они слишком идеально, чтобы быть настоящими. Воспитанник склонил голову вбок, по-птичьи, и слегка нахмурился. Напряжение, нависшее над ними, было явно лишним на данный момент, когда Стервятник пускай и одиноко, но зато очень спокойно проводил своё время, прикуривая, немного выпивая, крутя в голове старые пластинки. И нужно было Р Первому, если ему нечего сказать, если он не в силах хоть что-то из себя представлять сейчас, его отвлекать? Стоять, как истукан, и пялиться, как на нелегально заселившегося посреди улицы иностранца. Но нет, нет-нет, иностранцем был здесь только Ральф – что может позволить себе уехать куда-то угодно и вернуться тоже, куда он захочет, а коренным жителем этих стен, видов, был только сам Стервятник. Дом был горшочком, а юноша – цветком, капризной фиалкой, засыхающей от любой несправедливости, обиды, и расцветающей по таким же незначительным мелочам. Парень не выдержал и кашлянул в кулак, начав думать, что воспитатель начинает понемногу терять рассудок. Но тот был живым, дышал, наконец стал моргать, говорить… Видимо и не собирался.       — Мог бы и постучаться, – натянуто улыбнувшись, шепнул Стервятник Ральфу, словно может кого-то разбудить.       — …Постучаться? – Вопросительно изогнул бровь мужчина, вытащив руки с карманов и сложив их на груди.       — Мгм, – кивнул парень, — я, конечно, чувствовал чьё-то присутствие, – рассуждал он, поправляя огромные очки, — но откуда мне могло быть известно, что это ты? Тем более, так рядом, прямо перед дверью, – воспитанник похихикал со своих слов и отряхнул отчего-то плечо.       — Я уже собирался уходить, – тихо ответил Р Первый, адресуя слова скорее себе, чем Большой птице.       — Пф, – фыркнул тот, — даже не проведаешь меня, м, Ральф? Как это грубо с твоей стороны, – воспитанник помотал светлой головой, не сбавляя улыбки, — не даёшь мне шанса угостить тебя, похвалить, послушать…       — Никто не любит незваных гостей, – на выдохе пробормотал Ральф, потирая переносицу.       «Акула тому пример, – закатил глаза мужчина, вспомнив о директоре, — хотя довольно плохой. Он даже званых гостей терпеть не может».       — Почему никто? – Иронично пожал плечами Стервятник, — Табаки любит. О, он от них без ума… – Смешок, — и это не потому, что сам таким является. Нет-нет, Шакала, даже когда ты его не ждёшь, всегда ждёт всё твоё тело, и лагерь, всё словно получает удар шокером прямо под рёбра, пха-ха.       «Табаки, – повторил про себя Ральф, — неудивительно. Какую бы историю не поведали, в ней он или лично присутствовал, или являлся доносчиком. Иначе не назвать».       — Так ты в принципе и не незваный гость, – пробормотал Стервятник, осматривая концы волос, спутавшиеся, почти как мочалка, — если есть время, а оно есть всегда, можешь пройти. Нет-нет, ты, может, даже должен, обязан пройти, – Птичий вожак странно улыбнулся, — нельзя оставлять человека без шанса кого-то угостить. Будь то пирожным, будь то… Разговором. Или червём, – он поднял руки, словно готовясь к молитве, — Большие птицы, выпустив своих птенцов строить гнёзда, становятся ужасно одинокими.       Воспитатель молча слушал, казалось бы, бред одного из несчастных, запертого здесь против своей воли, но согласившегося на это спустя время, настолько радикально, что высовываться стало даже страшно. Слушал, потому что не мог иначе. Защитный барьер был давным-давно разрушен – ведь нёс в себе больше вреда, нежели пользы. И когда Ральф смог полностью сжиться с Домом и его народом (точнее с тем, что он не принадлежит им, но так или иначе связан), ему словно стало легче. Если это состояние можно было бы так охарактеризовать. В любом случае, это лучше, чем закрываться у себя и наготове держать швабру в полусонном состоянии, преградив вход письменным столом или обычной табуреткой. Да, это было несомненно хорошо. Это не восстанавливало силы и психику Р Первого – просто замедляло процесс неизбежного разложения, как и всего, что хранит в себе Дом. Вошедший сюда однажды уже не вернётся в Наружность. Тем, кем был. Или в общем.       Погружённый в странные размышления, воспитатель не заметил, как пропустил половину сказанного парнем, и просто засмотрелся на костыль, валяющийся у входа в палатку. Он прикрыл уставшие глаза и сделал глубокий вдох. Почему-то именно сейчас его стало клонить в сон. Тогда, когда это было недозволенным. Мимо ушей проносились обрывки чужого монолога, смешки и вздохи. И когда Стервятник на пара минут затих, Ральф смог в полной мере прийти в сознание. Нависла тишина. Пауза. Попытка восстановить подключение. Связь. Очень и очень нестабильную связь.       — Так… – После паузы, начал парень, — мне возвращаться к себе или всё также сидеть на пороге? Принимать тебя или нет? – Спросил у Ральфа тот, не сводя с него свой пристальный взгляд сквозь чужие очки.       — Незваных гостей, говоришь, есть кто любит? – Не ответив на вопрос, задал свой воспитатель, хмыкнув, — можешь возвращаться. Тогда уж, без стука и всяких других формальностей, я зайду к тебе. Как самый ни на то есть незваный, наглый гость.       Стервятник расхохотался.       — Это будет выглядеть довольно неестественно! – Выдал он, отдышавшись, — но если Р Первого так тянет сыграть чью-то роль! Прости, Ральф, – парень помахал перед собою руками, — не знал, что у тебя есть актёрские способности. Даже немыслимо, как я мог их не заметить, – и тише добавил, — в принципе, как и твой юмор…       — Ц, хватит, – цокнул воспитатель, снимая с себя обувь. Стервятник, чья улыбка стала куда теплее, аккуратно приподнял тканевую дверь номер два и полез обратно к себе, в палатку, устраиваясь поудобнее где-то в углу и подминая под локтями вытащенные из недр Дома подушки с турецкими мотивами.       Переступая чужой костыль, Ральф на минутку поколебался. Это выглядело так, словно он теряет связь с той самой реальностью, жестокой и пустой, открывая себе нечто новое. Пускай и на время, воспитатель подсознательно чувствовал, что время, проведённое здесь, в палатке, прямо как в одиноком маяке посреди моря, не оставит ему ничего хорошего. Только разочарование по возвращении в тёмные стены, чьи надписи сливаются воедино, ничего не видно и не слышно, в которой ничего и никого не существует – ты лишь часть этой тьмы и ничего более, хотя и при свете дня, ты просто часть. Треть, четверть, даже не половина. Часть жизни, часть пищевой цепочки – и ничего более полноценного.       Р Первый с тяжестью прополз внутрь, ощущая абсурд своего поведения на данный момент. Вместо того, чтобы благополучно добраться до своего кабинета и вздремнуть, на край – покурить, он сейчас, прямо как ребёнок, лезущий под стол, пробирался сквозь подушки, куски ткани, крошки и порванные игрушки в какой-нибудь более примечательный угол, откуда будет видно и Стервятника, и будет удобнее всего сидеть. Его рука соскользнула с чего-то жирного. Как оказалось, это был бутерброд с обеденной котлетой. Вчерашний, если посудить, но всё также выглядящий свежим, пускай и не особо съедобным.       — Приготовил на случай, если кто-то явится, – объяснился Стервятник, заметив недоумение на лице Ральфа, — из постояльцев. Они такое любят.       «Любят», – отозвалось эхом в голове воспитателя.       Наконец мужчина нашёл место, где можно было спокойно присесть. Грязную руку он держал навесу, словно боясь не только ещё во что-то вляпаться, но и испачкать и так потрёпанный интерьер юрты. Большая плюшевая пчела с оторванным крылом оказалась прямо под поясницей. Чувствовалась, пускай и не особо приятно, но словно в самый раз. Слава красовались горшочки с маленькими ростками, стопка грязных тарелок. Две кружки и один бокал со сколом. Пепельницы из глины, искусно разукрашенные петухами и славянскими мотивами. Множество лампочек и гирлянд, висящих то тут, то там, касающиеся головы и кончиков ушей. И конечно же ловцы снов, которые те успешно игнорируют. Кажется, на их концах висели даже настоящие перья – голубиные, вороньи…       — Ну-с, добро пожаловать, – Стервятник достал сигарету из пачки рядом, и бросил оставшиеся своему гостю, — ты волен здесь делать что хочешь, говорить что хочешь и о чём хочешь, представь себе! – Он вытянул указательный палец с длинным ногтем вверх, — даже думать о чём хочешь.       — Даже так? – Дёрнул бровями Ральф, изображая хоть какую-то реакцию.       — Конечно, в этом и вся прелесть, – парень покрутил сигарету меж пальцев, а потом с такой же ловкостью достал откуда-то зажигалку, — вот ты, Ральф, умеешь читать мысли?       — Нет, – протянул свою порцию курева тот.       — Вот и я тоже, – затянул зажжённую сигарету Стервятник, предлагая огонь гостю, — ни ты, ни я мысли не читаем. Но где гарантия, что остальные тоже не могут? А вдруг кто-то при виде нас сразу может понять, о чём мы думаем? Прямо на лице прочитать, даже самом невозмутимом? – Он ухмыльнулся, — поэтому… Лучше приберечь все свои мысли на такое время. Ночное.       — Не самая хорошая идея, – Ральф озвучил свои мысли вслух, выдыхая облако дыма.       — М-м-м?       — Ничего. В основном после такого плохо спится, – добавил воспитатель, раз уж оставил комментарий.       — Ну-ну. Разве после обдумывания всего, в полном одиночестве, в тишине, ты не чувствуешь приятное опустошение? Как бы, словно со всем разобрался, и теперь, как верный офисный рабочий, расставив всё по полочкам, имеешь возможность, своё заслуженное право, уснуть? М? Разве нет? – Стервятник зажал сигарету в зубах, опустив взгляд на одеяло, которым укутал свои ноги. Он взял в руки наточенный оранжевый карандаш и стал штриховать маленькую карту, аккуратно вырезанную из цветного картона. Остатки, порванные и скомканные, валялись в тарелке рядом.       — Хм, не думаю, – коротко ответил Ральф. Парень, который прекрасно знает немногословность воспитателя в повседневной жизни, всё равно начал испытывать скуку, постепенно перетекающую в разочарование. Вытягивать слова из мужчины всё равно, что пытаться сделать какую-то парную работу в одиночку. Выходило так, что Стервятник вёл огромные монологи, сам соглашаясь с собой и опровергая собственные догадки на тот или иной повод, пока Р Первый, слушающий вполуха, отвечал лишь ради приличия. Стараясь не подавать виду, что ночь вожака была в какой-то степени не такой, как он сам ожидал, парень продолжил аккуратно зарисовывать штрихами контуры картинок, криво и косо моментами обведённые другой Птичкой.       Воспитатель тихонько курил, бегая глазами по огромным одеялам и подушкам в палатке. Какого левого он сюда полез? Место, сплошь грязное и неаккуратное, пыльное, жирное. Это детская шалость, как строить шалаши в новогодние праздники, и Ральф на неё повёлся. Постараясь выпрямиться, он задел головой ловец снов, деревянный, с голубиными перьями. Интересно, выйдя от отсюда, выйдет ли здоровым? Или какую-нибудь болячку, минимум вшей, прихватит в свой кабинет? Мужчина продолжает своё исследование, перебираясь по складкам, к тарелкам, к бокалу, к непонятным бутылкам, припрятанным за спиной Стервятника. И тот, выплюнув окурок в расписную пепельницу, начал грызть карандаш.       — Вообще, – прервал тишину Ральф, решив всё же выдать развёрнутый ответ на ушедший вопрос, — иногда ночные раздумья могут затянуться на всю ночь, – выходила тавтология, — после рабочего дня, вообще, на ногах, ещё и не хватало устать душой. Головой, если быть точнее, – он выдохнул, — нет конца всему, что может прийти в голову. Да… – Закончил воспитатель.       — Понятно, – пробормотал Стервятник, складывая закрашенные карты в толстую стопочку. Утрамбовывая их о собственные колени, парень достал из-за спины какую-то бутылку без этикетки и протянул её гостю, — будешь?       — Что это? – Поморщился Ральф, — алкоголь?       — Нет конечно, – наигранно удивился владелец палатки, — это авторский напиток. Не помню, чей. Но точно авторский.       Воспитатель небрежно махнул рукой.       — Я пас.       — Правильное решение в твоём-то случае, – разочарованно надул губы тот, — Курильщика как-то от нашего меню просто разнесло. Конкретно. Хотя, – он покрутил бутылку в руках, — вроде как, выглядит вполне презентабельно… И ещё в расцвете своего вкуса…       — Мгм, – слепо согласился мужчина, докуривая. Он ввинтил окурок в пепельницу и вздохнул, пытаясь аккуратно опереться спиной о стенку палатки, ничего не разрушив. Палатка неприятно потянулась назад, но не думала переворачиваться – верный груз, хлам, заполнивший её, прекрасно удерживал на земле.       «Приятели», если их так можно назвать, замолкли. Неприятно замолкли, не так, как бывает в компании друзей, с которыми живёшь душа в душу. С такими молчать приятно и иногда даже полезно. После бурного обсуждения сделать паузу, перезагрузиться, всё равно находясь в компании друг друга, и при этом, существовать в отдельности от них, где-то у себя в голове, а потом снисходить на землю, ведь встреча в головах происходит куда лучше во снах. Молчание среди друзей, настоящих друзей или даже тех, кто может ими потенциально стать, это что-то другое – оно не такое пустое, не такое, наполненное ожиданиями и мыслями о предстоящей минуте. Шакал обычно играл на гармошке, снимал ловцы снов, и пытался сделать из них что-то наподобие балалайки. Круглой гитарки. Курильщик был с ними всего раз, но тоже, одним своим присутствием, взглядом, изучающим и вроде бы осуждающим за что-то, был неотъемлемой частью пейзажа внутри палатки. Красавица. Ещё одна «К». Другие редкие гости. Запах благовоний, духота. Шанс провалиться через одеяла в другую реальность, закрыв глаза. Пальцы, на которых постепенно сдирается третий слой лака. Тишина. Своя, домашняя. Домашняя, когда молчит только народ Дома, а не скиталец, который пытается найти здесь пристанище, убежище на одну несчастную ночь, чтобы покинуть его ещё до первых лучей солнца. Стервятник перебирает карты, вырезанные из цветного картона, с нарисованными на них птицами, клювами, крыльями, ножкам, на некоторых были комнатные растения, в редкость встречалось что-то дикое и даже нелепая вымершая додо. Он раскладывает их в виде вечера у себя в руках, а потом снова собирает в стопочку, начинает аккуратно тасовать, словно готовясь к партии. И напряжённо смотрит на колени воспитателя, испытывая некую злобу, смешанную с обидой и неоправданными ожиданиями. Хотя о каких ожиданиях может идти речь, если он сидит с Р Первым?       Карты высыпаются, вываливаются из рук, теряются в одеяле. Парень недовольно цокает, пока Ральф лишь то и дело, ищет зажигалку на ещё одну сигарету. Птичий вожак воспитанно протягивает ему огонь, сдерживаясь, чтобы не устроить поджог на месте. Вообще, он сам по себе очень спокойный человек, и злится крайне редко – даже если нотки обиды пляшут где-то в желудке, воспитанник быстро об этом забывал, подавлял, находил разумное решение. Гармония, с которой он жил, трескалась и отходила на второй план в эту ночь, ведь его до ужаса начал раздражать даже один лишь вид своего гостя, курящего, бездарного собеседника. В этом и был весь Ральф. По делу от него бывал толк, а на личном фронте – вряд ли. Стервятник пытался сделать из него человека. Радостную певчую птичку. А он хуже любого полена, пня, мимо которого проплывают чужие мысли, написанные прямо на лице, и намёки. Хотелось прогнать его. Если собирается и дальше молчать, занимая слишком много пространства и так в тесной палатке, жадно дышать его воздухом и ничем не делиться – это можно делать и во мраке Перекрёстка, прячась от ночного Дома, не подходя близко к его стенам. Парень громко цокает языком, когда в очередной раз мешает карты. Уже агрессивнее, чем в начале. Рисунки сменяются одним за другим – воробышек на ворона, а тот, в свою очередь, из орхидеи в кактус. Стервятник мешает карты. Мешает. Или правильнее сказать тасует? Неважно. Меняет их положение. Роли. Места. Ширк-ширк. Картон трётся о другой картон. Ширк -ширк. Ширк… Карта сменяется на другую. Кактус на какаду… Ширк-ширк…       — Что это? – Ткнул сигаретой в сторону колоды Ральф.       Парня словно отпустило. Он сделал глубокий вдох и постарался успокоиться, ведь и вправду, сидел настолько напряжённо, что у него разболелось лицо. Выровнявшись, Стервятник сбросил волосы с плеч за спину и сделал на минуту очень даже гордый вид. Потом милосердно улыбнулся, как бы, прощая своему гостю, как никак, очень даже званому, его ужасную фантазию. И отсутствие высокого эмоционального интеллекта. Парень протянул толстую колоду, сжимая её в одной руке, и показал собеседнику.       — Персональное Птичье таро, – представил он своё дитя, — прошлые уже ужасно помялись и даже порвались. Представляешь? Им даже не было двух недель, – рассказывал по привычке воспитанник, ведь находил особый интерес в том, чтобы отдаваться в подробности и обоснования своих действий.       — Таро? – Вопросительно изогнул бровь Р Первый, — то есть, гадальные карты?       — Грубо говоря, – сухо ответил вожак, в очередной раз начав их тасовать, — хочешь… Хочешь сделаю расклад? М?       — Я не верю в гадания, – на полном серьёзе сказал воспитатель, затягивая сигарету.       — В этом то и суть, Ральф. Карты это не то, на что можно полагаться… Ты прав… – Кивнул тот, — но за то, на фоне того, какие именно картиночки тебе попадутся и на какой именно вопрос… Можно будет сделать некоторые выводы. Или подумать, – парень натянуто улыбнулся, — ты же хочешь подумать сейчас, да? В ночь свободы мыслей?       — Это новое событие?       — М, может им стать, – пожал плечами Стервятник, — так давай сделаю? На что хочешь?       Ральф помотал головой. Это могло значить и «нет», но парень предпочёл думать, что это обычное «без разницы». Он хмыкнул, по-хитрому глянув на воспитателя.       — Тогда могу на любовь. Самое простенькое, – подытожил вожак, — представь человека и задай себе точный вопрос. По поводу ваших с ним отношений.       «Я и не соглашался, – промелькнуло в голове Р Первого, когда он обратил внимание на чужие руки, слегка подрагивающие в ожидании его ответа, — любовь?»       — Загадал? – Поинтересовался парень, вытянувшись.       — Да, – ответил ему воспитатель, ввинтив вторую сигарету в пепельницу. Во рту был неприятный привкус. Ужасно хотелось пить, да чего-то покрепче. В этом была главная проблема мужчины на данный момент – кроме сомнительных смесей великих барменов Дома его ничего не окружало. Испытывать свой желудок он явно не хотел. Поэтому, пытаясь позабыть о жажде, Ральф мирился с реальностью, подперев щёку ладонью, и внимательно наблюдал за картами, и за тем, с каким трепетом Стервятник к ним относится. Стало тихо. Вообще, неудивительно, что они остались вдвоём. И тишина, что постоянно настигала снова и снова. Было бы не по себе, если бы воспитатель и Птица не оставляли таких молчаливых пауз после каждого слова. Это было не по их динамику. Ночь, когда они вовсе не могли посмотреть друг на друга – извиниться, может, даже сказать спасибо. В глазах Р Первого это было вчера. А на деле прошло немало времени. Парень очень разговорился. Наверное, до сих пор ощущает на себе запах чужого кабинета и диванную подушку. И стыд, жгучий стыд, за своё крайне эмоциональное представление. По крайней мере, так думал Ральф, наблюдая за тем, с какой ловкостью Стервятник вытаскивает три карты и с хлопком кладёт их на одеяло, каждую друг на друга.       На нижних двух – вьюнок и гардения. На верхней карте – ласточка. Непонятно конечно, соблюдали ли эти самодельные карты каноны таро, если в принципе… Они были просто красиво оформленными, без всяких подписей, названий. Просто рисунки. Которым, скорее всего, Стервятник сам давал значение, в зависимости от контекста, своего настроения и множества других факторов. Но ему не просто нравилось говорить, что он делает полноценный расклад – парень и вправду в это верил. Ральф очень скептически относится к любым «магическим» вещам, считая, что это не более чем игра на красноречие. Птичий вожак склонился над картами и задумчиво прислонил пальцы к подбородку, кивая самому себе. Через долгую минуту ожидания, когда у воспитателя уже начали закрываться глаза, он заговорил.       — Тебе явно… Не везёт, – как-то неуверенно и немного раздражённо проговорил тот, — человек, о котором ты подумал… Хм… Хм-м… – Парень щурился, — в общем. Ничего интересного, Ральф. Попробуй задать себе другой вопрос.       — Другой вопрос? – Теперь недоумевал Р Первый, который и на прошлый расклад ни о чём не думал.       — От постановки вопроса всё более чем зависит! – Поджал губы Стервятник.       Мужчина виновато опустил взгляд. Потом, немного подумав, решил дать шанс воспитаннику на гордость. Посмотрев на него с какой-то надеждой, кивнул, давая знать о своей готовности. Лицо собеседника посветлело.              — Отлично. Держи вопрос у себя в голове. Не думай ни о чём больше. Даже о том, что может ждать впереди… – Подняв указательный палец, продиктовал парень, — ну-с…       Ловкие движения пальцев, интересные трюки, карты меняют своё положение, и теперь выпадает новая троица – снова цветы и птицы. На этот раз – белая гвоздика, а на других двух картах – голубка, такая же по расцветке, что и цветочки, и большой ворон, чьи грубые очертания даже выходили за края намеченной карты. Теперь Стервятник был доволен своей работой, но по ощущениям, не до конца. Он хмыкнул и принялся разглядывать всех трёх попаданцев, и, касаясь пальцами каждой карты, поднял взгляд на собеседника.       — Уже лучше. Человек, о котором ты думаешь, явно испытывает к тебе что-то… Довольно невинное, но очень и очень сильное, – сдержанно и деловито проговорил вожак, — могу порадоваться за эту особь, правда. Только пожелать ему чуть побольше смелости.       — Мгм, – кивнул Ральф, сосредоточившись на картах. Он ни о ком не думал, чтобы делать выводы о раскладе воспитанника. Но глядя на его радостное лицо, почему-то в голове промелькнула мысль о том, словно Стервятник делал расклады самому себе. Сам загадывал людей, вместо мужчины, и делал выводы. И в первый раз попался кто-то, кто ему не нравится. А сейчас – новый результат – уже больше. Интересно, о ком он там думал? Решил попробовать себя в роли свахи? Или немного пофантазировать?       — Ничего не хочешь спросить? – Шире улыбнулся парень, опираясь щекой о ладонь.       — Наверное нет, – помотал головой Р Первый, выровнявшись, — всё равно ничего в этом не смыслю.       — Это же славно! Я могу объяснить, если, конечно, тебя не затруднит послушать. Ну? – Склонил голову вбок тот.       Ральф дал согласие. Отказать у него никак не получится. Ведь пару мгновений назад он не смог отступить, поддавшись страху, и уйти к себе. В этом пристанище нужно играть по правилам постояльцев. И Стервятник был очень этим польщён, изменив своё мнение о «визите» воспитателя уже в который раз.       — Ну смотри. Для того, чтобы понять, что говорят карты, надо немного включить фантазию… Понимаешь? – Хихикнул он, — и иметь некоторые знания. К примеру о языке цветов, немного о символиках, мифологии, и конечно же быть знакомым с гороскопами… Давай приведу ещё один пример?              — Сколько угодно, – неожиданно для себя выдал Ральф, хмыкнув. Он понимал, что вряд ли проникнется во всю суть этих гаданий. Но с каким взглядом на него посмотрел собеседник напротив– это явно стоило того.       В глазах Стервятника пробежали шаловливые искорки. Парень хихикнул, поправив волосы за ухо, и собрал карты. Широко, и на этот раз, искренне улыбаясь, он мешал карты, менял их пары, вытворял всякие трюки, поглядывая на то, как мужчина зажигает очередную сигарету, со всем неподдельным интересом склонившись в ожидании нового расклада.       Воспитанник кладёт новые карты. На удивление, там был тот самый падальщик, чьё имя гордо носил вожак, под ней – дятел и ещё фиалка. Капризная дама, всё было почти идеально. Птичий вожак помотал головой от мысли, как смешно сейчас всё это выглядит. Расклад на любовь, тем более, даже гадая «на пример», нельзя отрицать того факта, что какую-то правду карты-то выдадут. И теперь, всё слишком наголо выставленное, выглядело как нечто запрещённое. Ральф вопросительно изогнул бровь и глянул на Стервятника в ожидании объяснений. Это смешило не менее. Каким же взрослым был воспитатель, чтобы немного подумать. Хотя бы чуточку проявить креатив.       — Ну… – Пытаясь не расхохотаться, начал тот, — смотри. С чем у тебя ассоциируются эти карты? Только честно.       «Говоря честно, с одним ужасно странным типом, – напрягся Ральф, не сводя своего взгляда со светлых волос парня напротив, — но скажи я это вслух, буду выглядеть неестественно. Очень сентиментально».       — Узнаю только дятла. Наверное, шум. А с цветами так совершенно проблемы, – он помог Стервятнику поджечь сигарету, — ты у нас в этом спец.       Преисполненный парень выдохнул облако дыма. Только сейчас воспитатель заметил, что дышать стало совершенно нечем.       — Правда, правда, – закивал тот, — смотри. Трактовать это можно и таким образом… Фиалки, – вожак поднял карту с цветочком, — очень капризные. И их настроение напрямую зависит от отношения хозяина. К ним же. Поливай, там не держи, сям не ставь… И, в конце-концов, фиалка может обидеться на тебя, забудь о ней на пару дней. Засохнуть, бедная, – драматично прижал карту к груди, — но не нужно на неё злиться. За то хоть капелька внимания – зацветёт как и в период своих вечных капризов. Можно сказать, что человек, о котором ты подумал, – забыв о «примере», продолжил Стервятник, — очень обидчивый. И в любом случае жаждет внимания. Пойдём дальше, – он взял карту с дятлом, — стукачество. По-моему сразу понятно, да? К обиде прибавь ещё и это. Ух, ну и блюдо, – парень закатил глаза, хихикая. Прекрасно осознавая, в чём проблема, но делая вид, что так и задумано, — падальщик. Питается всякой гнилью. Кажется, что фу какая гадость… Но! В этом и вся драма, Ральф!       Воспитатель слушал вполуха. Курил как-то ужасно медленно, наблюдая за сменяющимися эмоциями вожака, прямо как в обратной съёмке. Пытаясь запомнить всё, что тот ему, сам того не осознавая, показал. Р Первый расслабленно опустил плечи, держась, чтобы не развалиться и не разрушить это пристанище. Маленькое, тесное, душное и невыносимо забитое всякой мелочной дрянью, но такое уютное и даже родное. Место, где необязательно говорить, чтобы быть понятым и услышанным. И вообще нет каких-либо обязательств. Не в этом ли заключается счастье? Смысл любого ночного разговора, когда ты раскрепощаешься до такой степени, что не можешь вымолвить ни слова?       — Но давай смотреть правде в лицо… Питаться падалью довольно героически. Вообще, позволять кому-то жить дальше. А не просто уходить в качестве компоста. Пф-ф, – наконец не выдержал Стервятник и рассмеялся, — можно сказать, любой падальщик – это многоквартирное здание! Дом с огромным количеством людей! Коммунальное помещение! Ха-ха. К обиде, доносам и всем другим нюансам, этот человек ещё и делит свою жизнь с кем-то настолько… Знаешь, Ральф, всё же, прошлый расклад был более удачным. Не принимай близко к сердцу… Со всеми случаются неудачи… Пх… Какой тяжёлый человек.       «Он называет это неудачей, – сменил сигарету Р Первый, — а как по мне то, что мне больше всего подходит. По духу. Другого, более спокойного и здорового мне явно не предназначено».       — Ты теперь понимаешь, о чём речь?       — Более чем, – сказал воспитатель даже очень спокойно, — есть ещё что показать?       Стервятник посмотрел на колоду в руках. Конечно. Даже спрашивать о таком было глупо.       Пачка из двенадцати сигарет постепенно уходила во тьму. Дыма в палатке было столько, что пришлось открыть двери. Не полностью, оставив небольшую «щель» для свежего воздуха и «ночной прохлады». Это было как смотреть на ливень за окном. Вроде очень классно, а вроде бы ощущая себя таким же мокрым, как и всё, что было снаружи. Ральфа не покидало чувство, словно он потерял крышу над головой. Пока Стервятник не отвлёк его от этих дерьмовых мыслей. Правда дерьмовых. Занимающих слишком много пространства. Карта, ещё карта. Новые комбинации и новые трактовки старых. Воспитатель и вправду не улавливает всю суть этих раскладов. Да и не пытается уловить. Это всё – игры народа Дома. Даже если встречающиеся в Наружности, то до ужаса изменённые и изуродованные, чтобы не иметь ничего общего с жестокой реальностью. Р Первый наблюдает. Потом нечаянно обжигается. Невыносимо хочется выпить. А рисковать – никак нет. С возрастом всё тяжелее следить за здоровьем. Лёгкие были давно в пролёте. ***       — Спасибо, – тихо, но как-то с особой искренностью сказал Ральф. Стервятник смотрел на него, надеясь увидеть ту улыбку, которая как-то расплывчато мигает у него перед глазами. Может, воспитатель и вправду улыбнулся. Но стоило парню сфокусироваться, как его встретило всё такое же каменное лицо. Это не раздражало. Наоборот, радовало. Что как бы ночь, да и тем более на Перекрёстке, не меняла людей, их облики, мысли и желания, всё возвращается на круги своя. Возможно, скоро рассвет. Так думал парень, наблюдая за тем, как воспитатель выбирается из палатки и неспешно обувается. Птичий вожак снова высунулся, поправляя оформление своей юрты, и поднимая костыль с пола.       — Рад был быть проводником в этот удивительный мир фантазий, – мечтательно ответил он, осматривая ручку костыля, — и рад был составить компанию. Это куда важнее, ведь так? – Видимо, в глазах Р Первого всё конкретно плыло от недосыпа. От того, что он потратил время своего сна и отдыха на новые мысли и новую работу, пытаясь что-то понять. Парень подмигнул ему. И в этом мужчина прочитал короткое, неозвученное «увидимся». Как и в скромных формальностях в виде «спокойной ночи». Слова, которые всегда значат совершенно противоположное.       Ральф сложил руки в карманы и продолжил путь, минуя Перекрёсток. Тьма, поглотившая Дом, не была магией или какой-то липкой заразой. Это была просто ночь, отсутствие света. Теперь, после привала, на более «трезвую» голову так думал воспитатель. Чужая палатка оставалась позади, как одинокий маяк. Окружённый волнами, настолько сильными, что даже чайки боятся в лишний раз пролетать мимо. Хлеб, подготовленный Стервятником для этих птиц, пропал бы даром. Слова и выражения остались бы неозвученными, ненужными, и вовсе никакими.       Шаг за шагом. Мужчина чувствует, что его кабинет вот-вот будет рядом. Что он с первого раза схватится за ручку и спрячется ото всех в свою маленькую реальность, совершенно не похожую на то пристанище, на ту пёструю, вонючую и жирную палатку. Птичий вожак принял его – чужеземца, говорящего на другом языке, совершенно незнакомом и очень странном. Принял незваного гостя, прямо как родного. Обеспечил его всеми необходимыми вещами – разговорами, мыслями, и конечно же сигаретами. Стервятник – до ужаса гостеприимный человек. Ральф – до ужаса никудышный гость.       И вот он в кабинете – и без света понятно, что сером, взрослом. В котором можно выпрямиться в полный рост и не задеть несчастные ловцы снов или китайские фонарики. Где пахнет свежей печатью и чернилами от бесконечной документации, а не уймой разных благовоний, доводящих до головокружения или тошноты. Где есть чёткое распределение: пол, стол, диван, захламлённый непонятно чем. Р Первый просто сгребает с него вещи на пол. Дело, которое может подождать до утра. До первых лучей солнца, освещающих всё нужное и ненужное, слепящих глаза и издевающихся над твоим не выспавшимся видом. Воспитатель присаживается и с тяжестью выдыхает. Даже не верится, какой долгий путь ему пришлось преодолеть, чтобы сюда добраться. Где-то за стенами кабинета всё также стоит палатка, одинокий маяк. Убежище и забегаловка для всех потерявшихся. Если Ральф высунется сейчас и пойдёт к ней навстречу, то вряд ли заметит снова. Она, как и оазис в пустыне, может оказаться миражом. И к утру, если не сейчас, чужое пристанище обязательно растворится, не оставит ни следа. А пока там, в одиночестве, сидит вожак Третьей и перебирает бутылки за своей спиной, ведь сигареты давным-давно закончились. Большая птица, ждущая гостей, причём любых. Тех, кто скрасит ночное одиночество. Беседой или одним лишь присутствием.       Почему-то у Ральфа было ощущение, что они встретятся. Понятное дело, что встретятся. Но своего рода разочарованием было в том, что не в палатке. Не так, как сегодня. Как в эту ночь. Дом не повторяется. Каждое утро он начинает с нового, чистого листа – так и пишет свою историю. С новыми героями, с новыми событиями и новыми красками. В Доме никогда не было и не будет, прямо как «в тот раз». Р Первый сверлил взглядом пол, еле различимые летающие пылинки, и думал. Плохая привычка – думать перед сном. Мужчина считал, что после такого будет полностью опустошён и обессилен – как раз наоборот. Не сказать, что полон энергии. Но спать вовсе не хотелось. В который раз он уже поменял своё мнение? И почему-то снова захотелось покурить.       «Сигареты… – Подумал Р Первый, — в следующий раз… В следующий раз нужно взять ещё пачку».       И потому, что приходить в гости с пустыми руками – очень не красиво. И потому, что сегодняшняя очень быстро закончилась. Как минуты и часы, пролетевшие мимо самодельных гадальных карт. Как ветерок, шатнувший ловцы снов. И ночь, которая вот-вот сменится ранним утром.       Дверь осталась не закрытой.