Эффект бабочки

                  Они сидели на скамье под сонмом звёзд. Любовались луной. И лёгкий ветерок шелестел в кронах глицинии, обдувая холодной свежестью летних ночей, девичьи щёки, алеющие с каждым словом юноши всё больше. А тот не останавливался. Говорил без умолку. Сбивчиво и бессвязно. Потому что волновался. Ведь она сидела рядом.                   — Так о чём ты имел мне сказать? — Поинтересовалась Шинобу, но голову не повернула.                          — Я говорил, что мы будем рада принять тебя в наши ряды. — Ответил Танджиро с доброжелательной улыбкой.                   — А я не в ваших рядах?                   — Конечно в наших!                   — Так о чём разговор?                   А разговор шёл про одиночество в толпе, так хорошо известное Шинобу. Она всегда избегала компаний. Никогда не становилась инициатором. Не стеснялась. Нет. Танджиро был уверен, что здесь скрывается что-то иное, намного более трагичное. И ему хотелось докопаться до правды. Не ради себя. Ради неё.                   — Наверное это очень мило с твоей стороны, — продолжила Шинобу всё так же не поворачивая головы, а щёчки её покрыл румянец. От холода. Конечно, от него. — Но боюсь ты, Танджиро-кун, сделал преждевременные выводы. Они не только поставили тебя в неловкое положение, но и скомпрометировали меня. Ты понимаешь. (Он понимал. Очень хорошо понимал, что могут подумать об этих посиделках другие. И оставался безразличен к этому). Посему откланяюсь. Спокойной ночи, Танджиро-кун. И прошу, больше не утруждай себя подобной заботой.                   Она ушла. И по дороге в комнату долго думала, как должно быть обидно звучали её слова.                                                                      ***                   — ...Ничего не понял, — признался Танджиро вернувшись в комнату, где его дожидались сопящие друзья и занимая свой футон, — а ещё и виноватым остался. Как должно быть смешно я выглядел!..                   — Да-да, — бормотал во сне Зеницу, нисколько не слушая товарища.                   — И скомпрометировал семпая! А что если теперь станут говорить про это?.. Пойдут слухи, соберутся сплетни.                   — Нет-нет, — с присвистом бурчал во сне Иноске, нисколько не занимаясь словами друга.                   — Может и правда нет. Ведь остальные, да и вы тоже, наверняка заметили, что Шинобу-сама всегда одна. Нет, она не изгой, и не мизантроп, как Томиоки-сама, но компании предпочитает одиночество. Почему так? Вот что мне было интересно. Но признаться, не только поэтому я пригласил её на разговор. Нет, не только. Мне хотелось посмотреть в её глаза. А глаза у неё цвета космоса, и омуты их неизведанны. Хотелось стать их первооткрывателем, заглянуть вглубь. Но она не позволила. Ушла. Думаете, обиделась?                   — Да-да.                   — Нет-нет.                   Храпели друзья.                   А дверь едва слышно разъехалась. Тень прошла в комнату, ступая мышиной поступью. Но Танджиро не слышал её. Рассуждал. О том, да о сём. Про Шинобу и прикосновения, которое ему удалось испытать единожды. Он никогда его не забудет. Нет, такое невозможно забыть. Не нежное, но чуткое, отнюдь не ласковое, но уверенное. И закончил свою тираду томным вздохом поэта, мечтающего сорвать с неба звезду.                   — Что ещё? — Послышалось во тьме.                   Танджиро насторожился. Хотел было подняться, но ладонь, чуткая и уверенная, опустилась на его плечо, заставила лечь обратно. Шинобу. Она явилась к нему. Опустилась подле футона поджав колени.                   — Так ты, Танджиро-кун, всегда такой говорун?                   — Да-да.                   — Нет-нет.                   Послышался стук. Кажется Иноске что-то приснилось и он ударил по полу. Зеницу всполошился, но быстро вернул голову на футон. Воцарилась тишина. И чтобы не нарушать её, Шинобу наклонилась к Танджиро. Близко. Так близко, что он почувствовал её тёплое дыхание. И запах глицинии. А ещё трав: шалфея и полыни.                   — Так да или нет? — Усмехнулась Шинобу, но быстро вернула строгость и продолжила шёпотом: — Танджиро-кун, нет причин беспокоить за меня, тем паче тебя к этому ничего не обязывает. Ты решил сделать добро. Я ответила благодарностью. И думаю на этом стоит закончить. Ты так не считаешь?                   Он так не считал. Но не смел говорить. Лежал пластом, наслаждаясь благоуханием девичьих волос, щекочущих его щёку.                   — Думаю что считаешь. Поэтому во избежания неприятных последствий, которые несколько осложнят наше пребывание в поместье глицинии, прошу тебя воздержатся от подобного. — И мгновение подумав, добавила: — но пришла я не поэтому. Я хочу сказать спасибо. Спасибо тебе. Нет, у меня нет никаких проблем, но твоя забота коснулась моего существа. Мне стало совестно. Спасибо Танджиро. — Снова молчание. Шинобу ждала что он заговорит, а он был слишком смущен этой близостью, чтобы открывать уста. — И чтобы не допустить разлада в нашей большой и дружной команде охотников, приглашаю тебя завтра на тренировку.                   — Я приду, — только и вымолвил Танджиро.                   Он поднялся на локтях. И кажется губы их едва не соприкоснулись. Но она вовремя отпрянула, непринуждённо поправляя хвост волос. Поднялась опираясь на плечо Танджиро. И ушла призраком. Так же бесшумно, как и явилась.                                                             ***                   Она кружилась у зеркала. Смотрела на своё тело и думала, нашёл ли его Танджиро достойным внимания. Узкая талия, пожалуй слишком худощавая. Тонкие бёдра. Маленькие ягодицы. Аккуратная грудь. Нет, сказала себе Шинобу, ничего особенного и закрепила волосы заколкой в виде бабочки. Принялась пудрить носик, подводить глаза. Она хотела понравиться ему, как хочет, нравится любая девушка. Ловить его смущённые взгляды, глядящие исподлобья, чтобы ненароком не выдать своих наблюдений, и неловкие улыбки, рождённые сердечными грёзами. Это был каприз. И ничего более. Так она говорила себе, запахивая новое хаори, рассписанное тёмными красками на белой ткани. Но отражение её игриво улыбалось.                                                                          ***                   Стоял солнечный летний день, когда они встретились на задворках поместья глицинии. Клинки медленно выскользнули наружу. Танджиро сделал несколько шагов к Шинобу, словно испрашивая разрешения приступить к спаррингу. Она кивнула, но свой ничирин не подняла.                   — Шинобу-сама, не могли бы вы...                   — Тебя что-то смущает?                   Да, его что-то смущало. Её подведенные сурьмой глаза, ещё более подчеркивающие короткие реснички. Распахнутый воротничок, открывающий вид на шею. Да, его определённо что-то смущало.                   — Я собираюсь атаковать! — Уверенно заявил Танджиро.                   — Тогда тебе следовало бы поспешить. — Усмехнулась Шинобу. — Отчего ты такой робкий сегодня?                   — Трудно поднимать клинок на девушку.                   — Даже если эта девушка способна тебя убить?                   — Разве всё настолько серьёзно?                   — Несомненно. И я, Танджиро-кун, прошу тебя выложится на все сто, так, будто перед тобой стоит твой сенсей.                   Она взмахнула клинком. Резко. Неожиданно. Танджиро едва не потерял равновесия, но устоял. Увильнул в сторону, ударив наотмашь. Сократил дистанцию, хотел было кольнуть. Но Шинобу, упорхнула с ловкостью бабочки.                   — Кстати о нём, — продолжила она мысль, — Гию-кун, уже обиделся или ещё планирует?                   — Не думаю что ему есть до меня дела, — поник Танджиро, — он не слишком счастлив возится со мной.                   — Значит вы не устраиваете спарринги?                   — Никогда.                   — Только не смей оправдываться этим.                   Они сошлись. Стремительно. Встретились клинки, скользнули в противоположные стороны и дуэлянты поменялись местами. Шинобу перешла в наступление. Слишком быстро, как показалось Танджиро. Она явно не собиралась жалеть его. И он сказал себе, что выложится на всю, чтобы не посрамить себя в её глазах.                   Клинки сошлись. Близко. Слишком близко и Танджиро вновь почувствовал девичье дыхание на своих губах.                   — Танджиро-кун.                   — Шинобу-сама?                   — Хочешь я дам тебе мотивацию? Вот что, если победишь, сможешь получить ответ на свой вчерашний вопрос. Не улыбайся так довольно, ведь если ты проиграешь, будешь до вечера сортировать медикаменты в медицинском кабинете.                   — Согласен, — самодовольно ответил Танджиро, настроенный на победу.                   И ощутил как хватка оппонента ослабла. Другой бы воспользовался этим, но Танджиро не смог. Беспокоился. Боялся перейти в наступление. Поэтому куртуазно сделал шаг назад. Она ступила вперёд. Он снова назад, а Шинобу за ним. Наконец оба замерли.                   — Шинобу-сама, вы остановились.                   — Это ты остановился.                          — Я жду атаки.                   — Тогда я не стану атаковать, — и бросила ничирин к ногам Танджиро.                   А он, совершено растерявшись, нагнулся, чтобы поднять клинок. И вдруг ощутил ладони на своих ушах. Мягкие и тёплые. Следом девичье тело, нырнувшее под него. И запах. Снова запах глицинии, ставшей для него, как кошачья мята для котов. Она обхватила его руку, выставила ногу и что было сил потянула. Танджиро упал лицом в землю. Кажется, сломал нос. Но продолжал улыбаться.                                                                   ***                   — ...Некомпетентная, — кончил свою сентенцию Томиока. — Мы поняли друг друга?                   — Вполне. — Кивнула Шинобу, сделав самое доброжелательное выражение лица. — Отныне я не стану прикасаться к твоему ученику.                   — Вовсе его не беспокой. Танджиро обучается по моей программе, и если ты будешь влезать со своими спаррингами, это негативно скажется на результате. Спрошу ещё раз, мы поняли друг друга?                   Они поняли друг друга. Шинобу провела визитёра за порог, и закрыла дверь медицинского кабинета. А Танджиро сидел на кушетке с виноватым видом. Всё слышал. И сердце его обуяли тревоги. Он ценил помощь Томиоки, и никогда не смел бы пренебрегать советами сенсея. Но вопреки этому, отчаянно не желал принимать его сторону.                   — Кровь остановилась? — Спросила Шинобу, опускаясь рядом.                   — Кажется.                   — Тогда ты можешь вынуть вату из носа. Да, клади туда. А что насчёт головы? В глазах не двоится? Сколько пальцев показываю? Да, хорошо. В ушах не звенит? Вот и прекрасно. Поздравляю, Танджиро-кун, ты полностью здоров и небольшая травма полученная во время спарринга, нисколько не помешает тебе в будущем.                   Будущем. Будущем без неё. Танджиро рассасывал эту горькую мысль, и вкус этот ему не нравился. Он уже думал, какими словами будет упрашивать Шинобу повторить спарринг, уже не столько из-за симпатии, сколько желая активных действия в тренировочной программе. Медитативные практики Томиоки, его угнетали.                   Он сказал об этом.                   — Да, — согласилась Шинобу отрешённо, — это на самом деле очень скучно. Но иногда мы лишены выбора. И поверь, среди всех сенсеев, твой, далеко не худший.                   — Я не посмел бы такого говорить о Томиоке-саме!                   — Но ты сказал это, — лукаво взглянула она.                   И пристыдив его, принялась хлопотать у шкафчика. Пока дверь за её спиной не хлопнула, и надобность занимать руки, создавая видимость работы, не отпала.                                                                   ***                   На следующий день Танджиро навестил Шинобу. Исполнял долг проигравшего. И через день. И через два. Он приходил ежедневно во время перерывов. Лишь для того, чтобы услышать её голос, увидеть девушку крадущую сны. Но однажды дверь оказалась заперта. И трактуя это по своему, он поник, весь оставшийся день пребывая в глубокой апатии. Томиока заметил это, и будучи эмпатом по натуре, ловко прознал про печали ученика. Дело оказалась амурным. И тогда сенсей, чтобы искоренить все горести из молодого сердца, дал ему задание — рубить бамбук. Много бамбука. Десять корзин бамбука.                   И Танджиро рубил. Рубил утром, днём, вечером и хулил себя, сам не зная за что. Иногда, ему хотелось бежать в медицинский кабинет в надежде, что она встретит его. Но боялся снова оказаться в дураках. Поэтому рубил бамбук. Рубил целые дни напролёт.                   Об этом прознала Шинобу. В тот, роковой для юноши день, она задержалась в палате больного, поэтому опоздала к пунктуальному Танджиро. И очень удивилась, когда не застала его завтра. Она спросила о нём у Томиоки. Тот всё рассказал, делая пространные намёки на сердечную привязанность, какую ученик испытывает к ней. Это сделало её счастливой.                   — Но конечно, — продолжил Томиока, вставая в позу, особенную у каждого мужчины, — эти сантименты не должны иметь последствий. Мы поняли друг друга?                   Они не поняли друг друга. Только не в этот раз.                   В тот день, Шинобу навестила рубящего бамбук Танджиро. Невозможно передать выражения лица юноши, когда он увидел зазнобу в дверях. Подскочил, бросился к ней, едва не склонившись к ногам. Они не виделись два дня, но казалось прошло десять лет. И говорили целый вечер напролёт. Ни о чём, наслаждаясь обществом друг друга, только и всего. А когда наступил поздний час, отправились в сад, занимая ту самую скамейку, где было посажено семя их чувств. И звёзды казались сегодня особенно красивыми. И луна, сияла ярче обыкновенного. Это был вечер созданный для любви. Только их вечер.                   — Извини меня, Танджиро, за тот день.                   — Когда ты сломала мне нос?                   — Да, — невинно улыбнулась она, едва касаясь пальцами его шрама. — Я жалею об этом, и мне не хочется, чтобы ты думал, будто у меня ледяное сердце.                   — Я вовсе не думаю об этом, и никогда не посмел бы держать обиды.                   — Это был очень подлый трюк.                   — Но я готов отдать многое, чтобы он повторился.                   Она с сомнением покачала головой, и Танджиро понял, что сболтнул лишнего. Слишком широко открыл своё сердце. Но иначе не мог. И не хотел. Молчание тяготило его. И подтверждая свои слова, словил её пальцы, согревая своим дыханием. Шинобу не отпрянула, но голову отвернула, скрывая непрошеную улыбку.                   — Ещё рано, — прошептала она.                   — Но почему?..                   — Твой нос ещё не зажил, — усмехнулась она и метнула взор, от которого веки юноши опустились.                   Они говорили об одном и том же. Понимали друг друга.                   — Но когда он заживёт!..                   — Когда-нибудь... Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.                   — Я буду ждать, — заверил Танджиро, и сильнее сжал девичью ладонь.                   Этим вечер и закончился. Шинобу намекнула на поздний час, и расставшись с Танджиро — сегодня особенно нежно — отправилась почивать. Но долго не могла уснуть. Думала о нём. А он думал о ней. И лежали они с улыбками на устах.                                                                          ***                   Следующим утром, в час, когда ещё не снимают ночные колпаки, Танджиро раскрыл секрет своего патетического настроения. Зеницу слушал его, как школьница слушает пересказ романа. Вздыхал. Часто и томно. А когда друг кончил, заявил:                   — Ах, как это прелестно.                   — Что прелестно? — Спросил проходящий мимо Иноске.                   — Танджиро влюбился в Шинобу-саму.                   — Зеницу! — Воскликнул Танджиро, и сердце его сжалось. — Прошу, никому не говори об этом!                   Но Зеницу сказал. Такой он человек. Сказал по секрету одному из охотников, тот передал другому и так эта новость облетела всё поместье. У одних она вызывала улыбки, другие же видели в ней фамильярное поведение и жестоко третировали Шинобу. Конечно, за спиной.                   Томиока воспринял эту новость крайне негативно. И лицо его, в тот день, казалось особенно сурово.                   — Танджиро-кун, — приветствовал он ученика.                   — Томиоки-сама, — сглотнул Танджиро, и сердце его ушло в пятки.                   — Нам следует поговорить.                   Томиока умел читать сентенции. Существуй колледж нравоучений, он преподавал бы там моральные нормы. Говорил долго, но ни одного дурного слова не сказал, ни о Шинобу, ни об ученике. Упоминал субординацию. Приводил в пример семьи охотников, где жёны остались вдовами, а мужья, вынужденные блюсти обеты замужества, совершали харакири. Закончил без вывода, предоставляя эту честь Танджиро.                   — Мы поняли друг друга?                   Танджиро молчал.                   Томиока сжал эфес ничирина. Повторил вопрос.                   — Нет, — ответил Танджиро превозмогая страх, — мы не сможем понять друг друга.                   Замолчали. И только шум тренировок за стеной, разбавлял тишину.                   — Птичка напела мне, — заговорил неожиданно Томиока, — что тебе скучно рубить бамбук и медитативные практики кажутся тебе недейственными.                   — Птичка не обманула.                   — Раз так, — обнажил он ничирин, — перейдем от слов к делу.                   Они вышли на улицу. И только тренирующеюся увидели Томиоку, расступились в стороны, пропуская столпа в центр площадки. Танджиро шёл следом. Остановились под десятками взоров, принимая боевые стойки. Воцарилось молчание.             — Ты удивительно тугоумный ученик, Танджиро.             — Я называю это непоколебимостью.             — И она тебя погубит.             — Пусть так, но я не отступлю от своих слов.             — Ничего, Танджиро-кун, я выбью из тебя их вместе с опилками.             И перешёл в наступление. Танджиро блокировал первый удар. Ушёл в сторону, нисколько не теряя концентрации. Он знал, что не имеет права проиграть. А где-то там, за спинами учеников, стояла она. Шинобу наблюдала за боем, видела, как неравны силы. Слёзы наворачивались на её глазах, застывали на ресницах. И пустились ручейком, когда Томиока намотав хаори на ладонь, сжал клинок оппонента, и ударом своего эфеса, стукнул его по лбу. Подлый трюк.             Но Танджиро не упал. Пошатнулся, вернулся в стойку и отпустив рукоять, вцепился в запястья сенсея. Потянул на себя, ощущая как легко движется тело оппонента. Но Томиока предвидел такой исход. Вцепился второй ладонью в макушку ученика, и вместе с ним рухнул на землю. Он на ягодицы, Танджиро — лицом в траву. Среди ликований толпы, послышался хруст.             — Вместо того, чтобы побеждать на амурном поле, — прошипел Томиока, вдавливая голову ученика в землю; это был первый раз, когда Танджиро услышал в его голосе неприкрытую злобу, — тебе следовало бы больше упражняться с клинком.             — Вы закончили? — Раздался голос Шинобу, и она вышла из толпы.             Лицо Томиоки исказилось неудовольствием. Он хотел было съязвить, но сохранил достоинство и отвесив лёгкий поклон, ушёл восвояси.                    — Ну вот, — усмехнулся Танджиро, наблюдая за возлюбленной, — я дождался!             — Да, — отвечала она, и щёки её блестели от влаги, — дождался.                                                                                                  ***             Они уединились в медицинском кабинете. Шинобу, усадив Танджиро перед собой на кушетку, принялась осматривать его рану. На этот раз перелом выдался куда серьёзней. Шрам обещал остаться на всю жизнь.             — Тебе не следовало соглашаться, — журила его Шинобу. — И прошу, на этот раз, давай без сантиментов. Это серьёзно, Танджиро.             — Я понимаю.             — Нет, не понимаешь, раз провоцируешь своего сенсея. Томиока вовсе не злой, но злопамятный. Не завидую я тебе: теперь он будет намного строже.             — Но он не способен запретить мне, видеть тебя.             — А если я запрещу тебе это? Что если скажу, что мне не интересны наши встречи, что я не желаю больше видеть тебя?             — Ты солжёшь.             — Я солгу. И продолжу лгать, если стану говорить, будто меня не беспокоит твоё теперешнее положение, которое, как мне кажется, ты не воспринимаешь всерьёз.             — Не станет он меня убивать!             — Он вовсе перестанет тебя трогать, возможно даже предпочтёт игнорировать, но это куда страшнее, чем тумаки.             Она закончила накладывать бинт, но ладони не убрала. Гладила его лицо, читала в глазах романсы и не хотела останавливаться, не смогла бы прекратить. И ощутив ладони на своей талии, поддалась вперёд. Знала что должна отпрянуть, клялась себе никогда не допускать этого. Но не могла. Не хотела. И когда губы их едва соприкоснулись, она увела поцелуй в сторону, приникая к юношеской щеке. А он прижал её тело, уткнувшись в шею.             — Что же мне сломать, чтобы удостоится такой чести?             — Не смей больше приходить ко мне, — шёпот её согрел его ухо, — только не с ранами. Я не смогу терпеть это. Слишком тяжело. Слишком больно видеть тебя страдающим.             — Ты — лучшее лекарство. Ты мой бальзам, самый действенный опиум.             Она сделала шаг назад, но дистанция между ними всё ещё оставалась интимной. Заглянула в глаза и наградив улыбкой, ответила:             — Если будешь принимать этот опиум, обретёшь зависимость. — И словно против воли, добавила: — Я убью тебя.             — И я готов умирать, снова и снова, ради шанса встретится с тобой.             — Ты не понимаешь.                    — А ты не объясняешь.             — Объяснить тебе, значит потерять навечно. Пока мы видимся, ты режешь мне сердце, но когда перестанем, уничтожишь его вовсе.             — Я?!             — Ты! Нет, — прижала она палец к его губам, — не смей ничего говорить, ибо мы говорим о разном. Сейчас о разном.             — Но вчера, струны наших душ играли одну мелодию.             — Вчера — да, но сегодня уже нет.             Они разошлись оставив недопонимание, ибо объясняться сегодня становилось невозможным. Не было сил, не находилось слов. И на протяжении всего вечера, Танджиро думал о ней, а она вспоминала о нём, но оба уже не считали друг друга чужими. Знали: мосты между их сердцами, уже проведены.                                                                         ***             — Это опасная бабочка, Зеницу-кун, — предупредила юношу Шинобу, подкравшись позади.                    Зеницу подпрыгнул от неожиданности. Едва не выпустил банку из рук, но вовремя поймал. Внутри сидела бабочка. Прекрасное маленькое созданьице с жёлтыми крылышками в чёрную горошину, созданное ублажать людские взоры. И беззаботный юноша, хотел преподнести свой охотничий трофей малышке Киё, чтобы она любовалась им, вспоминая о дарителе. Подарок этот, словно нить, должен был связать их судьбы.             — Что же в ней опасного, Шинобу-сама? — Недоумевал Зеницу. — Вы только посмотрите на неё! Какая хорошенькая! Существуй на земле культ бабочек, ей стали бы поклонятся.             Шинобу сочувственно улыбнулась. Ответила, будто разговаривая с ребёнком:             — А знаешь ли ты, Зеницу-кун, что эта за бабочка?             — Бабочка как бабочка. Луговая.             — Это вовсе не простая бабочка. Это кайя. Особа крайне казотливая, безусловно привлекательная, но за её красивыми крылышками скрываются ядовитые железы, которыми она усмиряет слишком докучливых воздыхателей.                   Зеницу в одночасье побледнел. И глаза его выдали глубокий страх. Но, как и любой юноша, ему не хотелось ударять в грязь лицом перед девушкой, тем паче одной из столпов. Поэтому он медленно, но уверенно, опустил банку и отошёл на почтительное расстояние.             — Судьба твоя быть отвергнутой! — Печально выдохнула Шинобу; обратилась к Зеницу с высокомерной улыбкой: — теперь, она тебя вовсе не привлекает, не правда ли?             — Что мне до красоты, когда она ядовита! — Воскликнул алармист, пытаясь унять страх. — Это что же получается...она меня... и Киё... если бы я... Ох!..             — Её жизнь в твоих руках, Зеницу. Что ты сделаешь с ней: пощадишь или уничтожишь?                   Зеницу долго молчал. Смотрел на бабочку. На её красивые крылышки, тоненькие усики. Тёмную головку и яркое брюшко. Смотрел молча. Вздыхал. Наконец ответил:                   — Можно ли оставлять её в живых? Как мотыльки, люди будут стягиваться на огонь её красоты, рискуя сгореть заживо.                   — Но пока она в банке, — отвечала Шинобу, и в горле её пересохло, — никому не причинит вреда. Изолирована. Под неусыпным контролем.                   Зеницу не ответил. Уже принял решение, а дискуссировать не хотел. И тогда Шинобу подняла банку. Прижала к груди, бросая вызывающий взгляд. Юноша поник, никогда не стал бы спорить со столбом.                   — Ты найдёшь другую бабочку, Зеницу.             Сказала Шинобу, и развернувшись, поспешно ушла.                                                             ***             Миновало три дня. Шинобу оказалась права: Томиока не простил ученика и каждую тренировку, избивал его до состояния переспелого фрукта. Но Танджиро оставался доволен. Это позволяло посещать медицинский кабинет в два раза чаще. И каждый раз с новой травмой.             Это закончилось через неделю. Троицу, Танджиро, Зеницу и Иноске, намеревались отправить на задание. Малышка Незуко безусловно отправлялась с ними. В последний вечер перед отправкой, ученики получили возможность отдохнуть. Танджиро, пренебрегая посиделками с товарищами, пошёл в уже родной медицинский кабинет, но Шинобу не застал. В тот час, она заседала с другими столпами на совете.             Влюбленным удалось встретиться только утром, аккурат перед отправкой. Шинобу выглядела взволнованной.             — Я справлюсь, — успокаивал её Танджиро, лаская девичьи ладони — это ей очень нравилось. — Не считаешь ли ты иначе?                    — Я считаю, что ты готов к любым трудностям. И хочу чтобы ты знал: я буду ждать тебя.             — И я вернусь.             — И ты вернёшься. Конечно, никуда не денешься.             Обнялись. И по телу разлилось тепло.             — Я готов как никогда, — продолжал увещевания Танджиро, — особенно после уроков Томиоки-самы.             — Пожалуй это пошло тебе на пользу.             — Это пошло на пользу нам.             Танджиро словил её подбородок, лёгким движением притянул к себе. Но она увернулась. Подставила щёку. Ему пришлось довольствоваться этим, но это нисколько не умаляло юношеской нежности.             — Тебе пора, — сказала Шинобу, смахивая влагу с ресниц.             И прикоснувшись двумя пальцами к своим губам, намочив их влажным языком, провела по щекам Танджиро и оставила на губах. Он поцеловал. Выглядел глупо. Но ему было всё равно. Они тянули расставания до последней секунды, но нетерпеливый Иноске всё торопил и им пришлось разомкнуть ладони. Прощались, но знали, что не навсегда.                                                                         ***             С того момента как Танджиро ушёл, Шинобу всё чаще стала засиживаться в кабинете до глубокой ночи. Никто не знал, чем она занимается. Обязанности выполняла споро, дополнительных хлопот не возникало, поэтому многие недоумевали, отчего она работает сверх всякой меры.             Это решил узнать Томиока.             Он явился в медицинский кабинет, вошёл без стука, желая застать Шинобу за чем-то запрещённым. Не сумел. Она сидела за столом, работала с химикатами. Рядом стояла банка — темница для бабочки.             — Говорят наглость второе счастье, — заговорила Шинобу не отвлекаясь от работы, — но думаю в твоём случае, это скорее невоспитанность. Что случилось, Томиока-кун, ты порезался пока, брился?                    Её слова, сказанные безэмоционально, задели Томиоку.             — Очень благодарен тебе за заботу, Шинобу-тян, но я здесь по другой причине, вернее, причинам. Их целых две.             — Какими бы важными они ни были, могу ли просить тебя удалится?             — Нет. — Последовал безапелляционный ответ.             — Почему-то я так и думала.             Томиока подошёл ближе, взглянул на стол. Колбочки, жидкости, реторты... Набор юного алхимика, но ничего запрещённого. В воздухе витал запах трав. Полынь, мак, крокус. И что-то ещё. Что-то необычное...             — О причинах, — возобновила разговор Шинобу. — Их целых две. Разрешаю тебе, назвать одну из них.             — Гёмея-саму, беспокоят твои ночные посиделки.             — Если Гёмея-саму беспокоят мои ночные посиделки, — увлечённо отвечала она, — он может сам мне об этом сказать. С этим разобрались. Дальше.             — Я настоятельно рекомендую, прекратить сношения с моим учеником.             — Ревнуешь?             — Хватит Шинобу, это слишком важно, чтобы превращать в шутку. Ты знаешь, что произойдёт...             — Знаю.             — И продолжаешь эту интрижку.             — Продолжаю.             — И исходя из этого, я могу сделать два вывода. Первый: ты намеренна играть роль Лилит, второй: тебе нисколько не жаль молодого доверчивого парня.                   — Это всё что ты имел мне сказать?             — Да, но я...             — Не добился моего ответа? И не добьёшься, — повернула она голову и взглянула на визитёра, острым, как клинок, взглядом, — ибо мне нечего тебе ответить. Мои дела, как ночные так и дневные, ни тебя, Томиоки-кун, ни Гёмея-саму, не должны интересовать. Я большая девочка и способна отвечать за свои поступки самостоятельно. На сим, прошу удалиться.             Не ожидавший ничего другого, Томиока, уже было переступил порог, но застыл. Повернул голову и спросил:             — И за его смерть, ты тоже будешь держать ответ?             Шинобу промолчала.                                                                                            ***             Она смотрела на бабочку. Бабочка смотрела на неё. Они понимали друг друга. Слишком хорошо понимали. А за окном раскинулось лето, и люди покинули свои убежища под знойным солнцем, подставляя лица лёгкому ветерку. Радовались жизни соединив ладони. Смеялись беззаботным живым смехом.             Но только не бабочка, пойманная в банку. Судьба её быть заточённой, умереть в одиночестве проклиная день своего рождения. Об этом думала Шинобу. Она понимала её. Слишком хорошо понимала.                                                              ***             После отправки Танджиро прошло две недели. И вот одним погожим утром, к Шинобу подбежал запыхавшийся ученик. Стал бормотать что-то невнятное, нести тарабарщину. Она мало что поняла, но услышав имя возлюбленного, побежала в медицинский кабинет. Бежала как могла, спотыкалась и сердце её разрывалась от треволнений. Уже видела, как Танджиро лежит бездыханный и грудь его уже не вздымается, веки ещё открыты, но глаза уже не смогут подарить наполненный любви взгляд. Он умирает или уже мёртв. Она знала это почти наверняка.                   Добежала до кабинета, распахнула дверь...             — ...Скажи, скажи им, — плакал лежащий на кушетке Зеницу, возложив ладонь на лоб, как самый искусный драматург, — скажи им всем, мой добрый Иноске, что я погиб в бою!..             Танджиро стоял повёрнутый спиной к зашедшей. Он её ещё не видел, а она подкралась к нему сзади, обнимая со всей накопившейся за время лаской. Молчали, наблюдая за трагедией.             — Это кошмар, — продолжал Зеницу, — боль сковывает мои члены, затмевает взор... Я не чувствую пальцев, кажется у меня отказали ноги!.. Иноске, мой добрый друг, ты ещё здесь?             — Да.             — Ох, ты настоящий друг! Ты помнишь, что должен сделать, когда я погибну?             — Ты не погибнешь, — зло просипел Иноске.             — Добрый, добрый Иноске, ты пытаешься убедить меня, но тщетны твои попытки. Нет, о, нет. Я знаю, что моя земная юдоль закончилась. Я уже вижу свет в конце туннеля...             — Ты смотришь в окно на солнце.             — Я слышу, шелест крыльев синигами!..             — Это под окнами пробегают ученики.             — Вот-вот и сердце моё остановится...             — Скорее уж терпение мое закончится. Хорош дурака валять!             — Я гибну!..             — Достал!             Иноске запрыгнул на друга. Стал душить громко хохоча — выпускал эмоции. В этом весь он.             — Он его не убьёт? — Усмехнулась Шинобу, лаская щёку возлюбленного.             — Не думаю.             — Так что с ним сделалось?             — Неделю назад подцепил занозу. Во время не достал и палец опух. Стал плакать, мол, придётся ампутировать, а Иноске, подхватил его треволнения, стал шутить, дескать и правда придётся, давай, дружище, помогу. И так целую неделю дороги.             — А демон?             — Убит.             — Ты молодец, Танджиро, — и наградила поцелуем в щёку. — Я честно верила в тебя, и ни на мгновение не сомневалась в твоих силах.             — Поэтому так бежала? — Лукаво взглянул он.             И Шинобу поняла, что он видел в окно, как она спешила в медицинский кабинет, думая что возлюбленному требуется помощь. Эти мысли заставили её улыбнутся, одной из чистых прекрасных улыбок. И обнять Танджиро ещё крепче.             — Не дышит! — Переполошился Иноске. — Он не дышит! Танджиро, я его случайно удушил!.. На помощь! Скорее сюда!                                                                   ***             Даже после приезда Танджиро, Шинобу продолжала работать по ночам. Игра стояла свеч. Это был проект, который сможет подарить ей счастливое будущее. Сможет позволить им быть счастливыми. Ради этого, она не слипала век. Трудилась не покладая рук. И одним вечером, была поймана возлюбленным с поличным.             Он подошёл к ней со спины, прижался позади и запустил руки под хаори. Такие желанные ладони гуляли по талии Шинобу, ласкали бёдра и где-то там, внизу живота зарождалось жгучее желание, томлёное долгими одинокими вечерами. Но она пресекла это. Нежно, но настойчиво, так, чтобы не обидеть его.             — Ну-ну, — помахала она пальчиком, не отрываясь от работы и подставила щёку под юношеские губы. — Ты знаешь: нет ничего важнее тебя, и прошу, не держи обид думая, будто я пренебрегая твоим вниманием. Напротив. Я стремлюсь всецело завладеть им.             — В таком случае, — иронично ответил Танджиро, — тебе следует изменить тактику.             Он хотел её. Страстно желал. Но это противоречило его чуткой натуре, поэтому буквально ходил вокруг да около. Наблюдал за работой. Целовал девичью шею, наслаждаясь благоуханием волос. Запахом глицинии. Её запахом. Наконец она поднялась из-за стола. Игриво обвила руки вокруг его шеи. Обдала тёплым дыханием, и казалось всё существо Танджиро сотряслось от этого. Он хотел было поцеловать, снова попробовать прикоснутся к её губам, но в очередной раз не удалось. Это начинало раздражать.             — Я не могу тебе об этом рассказать, — сказала Шинобу, когда они стояли в обнимку. — Считай это моей тайной, ведь в каждой девушке должна быть скрытая изюминка.             — У тебя эта слишком большая изюминка, — с досадой ответствовал Танджиро.             И она разделяла его печали. Не столько желая насладится губами возлюбленного — ей хватало и других частей лица — сколько становилось стыдно за своё поведение, которое он мог истолковать как каприз. Но дело было куда серьёзней.             Шинобу понимала, что теряет доверие возлюбленного. Боялась с каждым днём всё больше. И тогда решилась на серьёзный шаг. Пригласила Танджиро к себе в комнату. Сделала это с очень красноречивой улыбкой, чем смутила юношеское сердце.             — Не слишком ли это радикально? — Пошёл на попятную Танджиро, и лицо его обрело цвет пиона. — Не понимаю тебя...             — Знаешь ли ты, что я доверяю тебе?             — Знаю.             — Понимаешь, что я твоя, от пяток до макушки?             — Понимаю, — тепло улыбнулся Танджиро, приникая к её ладоням губами. — И догадываюсь, что тебе известна моя взаимность.             — Так что тебя тревожит? Ты целый вечер ходишь возле меня, как волк вокруг овечки и вот, я подставляю тебе бочок, чтобы ты клацнул своими клыками. Съешь меня Танджиро.             — И начну с губ.             — Нет, — отстранилась она, опустив глаза, — губы запрещены.             Танджиро поник. И замечая это, Шинобу расстегнула куртку до середины, и уже было хотела выставить плечико, но возлюбленный, обуянный гормонами, опередил её. Поцеловал в шею, прошёлся вдоль ключицы и оставил ладонь на груди. Сжимал нежно. Она позволяла это, позволяла всё. Лёгким движением сбросила с плеч хаори. Оно мешало, закрывало кожу от его поцелуев, а ей хотелось ощутить каждой клеточкой тела юношеские губы. Тёплые и сухие. И желание это исполнялось на протяжении ночи, пока первые лучи не ознаменовали начало нового дня.             И тогда влюблённые вышли из медицинского кабинета вместе, держась за руки. Танджиро проводил Шинобу до её комнаты.             — И помни, — напомнила она на прощание, — двери моей комнаты всегда открыты для тебя.                                                                                                              ***             Танджиро возвращался к себе в комнату, ступая как можно тише. И вдруг, из-за угла к нему вышел Томиока. Взгляд, походка — всё выдавало в нём уверенность. Он попросил уделить ему время. Они вышли на улицу, заняли скамейку под сенью глицинии.             — Ты считаешь меня своим врагом, — сказал Томиока с апломбом.                    — Нет, сенсей.             — Да, — твёрдо ответил он, — думаешь, что я против твоего счастья.             — Я не смею так думать.             — И всё-таки думаешь. Думай. Считай как угодно. Я не стану запрещать тебе этого, более того, не имею никакого права этого делать. Всего лишь хочу тебя предостеречь.             Замолчали. Танджиро весь обратился в слух. Но Томиока не спешил продолжать. Его взгляд лихорадочно метался, и по всему становилось видно, что внутри мужчины происходит ужасная борьба. Несколько раз он открывал уста, и тут же захлопывал их ладонью. Боялся сказать, что-то лишнее. Отсеивал слова. Наконец заговорил. Тихо и неуверенно.             — Я никогда не смел влезать в чужие отношения, и не терпел, чтобы влезали в мои. Понимаю, как выглядел со стороны, когда заставлял тебя тренироваться сверх меры. У этого есть причина.             — Знаю, сенсей. Вы человек чести, и никогда бы не посмели идти на поводу у страстей.             — Да, ты верно сказал, — улыбнулся он, — моя честь никогда не была запятнана. Но сегодня всё должно изменится. Слушай меня, Танджиро-кун, слушай внимательно, ибо мне приходётся нарушить клятву, раскрыть чужой секрет...             — Вы не сделаете этого!             — Ради тебя! — Взорвался он. — Ради тебя, мне приходится идти на такие крайности, ради тебя, идиота, который не слушает советов старших, желающих ему исключительно добра. Ты, Танджиро Комадо, сверг своего сенсея в бездну клятвопреступлений, ты, пожелал, чтобы кроме моей, пострадала ещё и девичья честь. Во всём этом виноват ты! Так слушай, раз это единственный способ, спасти тебе жизнь.             И Томиока рассказал ему всё.             Этой ночью Танджиро не вернулся в комнату. Так и остался сидеть на скамье. А глициния, сбрасывала свои лепестки над его головой.                                                                      ***             — Ты не можешь поступать так опрометчиво! — Взревел Гёмей, и кулаки его сжались.             Томиока не ответил. Устал. Устал говорить с людьми, которые не слышат его. В другой раз, увёл бы друга в сторону, чтобы не стоять посреди зала, как актёры на сцене перед чужими глазами. Но устал. Устал быть тактичным.             — Не можешь!             — И что же мне мешает? — Осведомился Томиока, выпустив злость тяжёлым вздохом.             — Обязанности перед учеником.             — Он сегодня-завтра умрёт.             — Как ты смеешь говорить такое!             Томиока не ответил. Устал. Устал искать слова, подбирать выражение, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего. Раньше, наверняка бы нашёл выход из положения, который устроил бы всех. Но не сегодня. Устал. Устал от всех.             — Нет, Томиока-кун, как твой семпай, я не позволяю тебе покинуть поместья глицинии. — Продолжал Гёмей. — Тем более без уважительной на то причины.             Он тоже слушал, но не слышал.             — Я ведь сказал тебе, — ответил устало Томиока, — моя душ покрыта цуми. Я не могу более пребывать в священном месте, где охотники следуют пути бусидо. Это оскорбительно.             — Но что же ты сделал?! Где оступился?             — Это уже не мой секрет, и я не могу об этом говорить. Знай, что я виновен и честь не позволяет мне оставаться среди вас. Довольно, Гёмей-кун, прочь с дороги. Мне надоели эти пустые беседы.             Томиока обогнул друга, и скрылся за поворотом. Ушёл вместе с холодным вечерним ветром.                                                                   ***             Набравшись смелости, Танджиро решил воспользоваться предложением возлюбленной. Он шёл к ней в комнату. Быстро и торопливо миновал коридоры. Боялся не застать её на месте. Или обнаружить спящую. Но Шинобу не спала. Лежала с открытыми глазами. И когда молодой человек неловко постучал в дверь, разрешила войти.             В комнате царил полумрак. Лучи ущербной луны едва-едва проникали сквозь задрапированное окно, обрисовывая девичий абрис лежащий на футоне.             — Будешь сторожить мой сон? — Усмехнулась Шинобу, ощущая растерянность Танджиро, который застыл перед ней не зная, как следует поступить дальше. — Ну же, иди ко мне.             И он пошёл. Опустился прямо в её объятья. Прилёг рядом. Футон был мягкий, благоухал глицинией — её запахом. А она лежала совсем рядом, и тепло её тела, каждое неуверенное прикосновение пальцев, заставляло юношеское существо возбужденно дрожать. В штанах Танджиро стало тесно. Но снимать их, он не решался. Слишком рано. Слишком неловко. Боязно.             — Я отдам тебе, всю себя, Танджиро, — прошептала она, пахнув жарким дыханием, — но, прошу, не проси моих губ.             — Не стану просить. Никогда.             Он сдержал слово. Больше ничего не сказал. Медленно стал покрывать её лицо поцелуями. Она улыбалась. Он не видел этого. Чувствовал. Читал движение её пальцев, ногтями пишущих на его щеке слова любви. Жил её вздохами. Питался её теплом. Бережно обнажал тело, лаская желанную грудь. Она не противилась. Прижимала его голову в приливе истомы. Кусала губы, запирая внутри вырывающиеся вздохи; ощущала влагу в промежности. Теперь могла принять его. Но знала, что он не решится. Слишком робкий, слишком тактичный. Поэтому помогла. Направила. Танджиро не ожидал этого. Был слишком робким, слишком тактичным. Но страстно желал и получив, стремился воспользоваться с чисто мальчишеской поспешностью. Делал больно своей неопытностью. Но Шинобу не сказала ни слово противного. Хотела, чтобы ему было хорошо. Терпела. И когда всё кончилось, притулилась к юношескому плечу.             Влюблённые обнялись.                    — Как ты себя чувствуешь, Танджиро? — Спросила Шинобу, смеживая веки.                    Она положила голову на торс возлюбленного. Слушала мерный стук его сердца. И мысль, что оно может когда-нибудь остановится, страшила её.             — Сонливо.             — И ничего более?             — И спокойно, — улыбнулся он, запечатляя поцелуй на её плечике. — Все волнения прошли. А что всходить в твоём сердце?             — Любовь. — Прижались друг к другу крепче. — И безмятежность, словно я цветок лотоса лежащий на озёрной глади.             Они долго не спали, всё думали, как теперь изменится их жизнь. Строили самые невероятные планы, заглядывая в далёкое будущее. Решили покинуть орден охотников, и словно молодожёны, предпринять поездку в далёкий Тибет. Им уже виделся небольшой домик в горах, и маленькое зелёное пастбище неподалёку, где будет пастись их скот. Незуко отправится с ними. Шинобу оставалась уверенна, что сумеет излечить девочку. Знала что справится. Ради Незуко. Ради него.                                                                          ***             Танджиро проснулся рано. Что-то крутилось в животе, рвало лёгкие, потрошило почки. Боль оставалась терпимой, настолько терпимой, чтобы подняться с футона, и покинуть комнату не потревожив покой любимой. Так он и поступил. Поплёлся к себе опираясь на стены. Когда дошёл, отворил дверь, кажется кого-то разбудил — уже не понимал — и рухнул. Пластом. Прямо через порог.                                                             ***             — Говорю, — говорил Иноске, — это глисты!                    — Какие глисты, Иноске?! — Негодовал Зеницу, — причём тут глисты? Он бледный, как мертвец, кровью плюёт, а ты мне про глистов говоришь!                    Друзья нависли над Танджиро. Спороли громко. Так что их слышали с другого конца коридора.             — Молчите, прошу, — прошептал Танджиро, тихо, как летний ветерок. — Вы разбудите всех.             А он не мог этого допустить. Не хотел оказаться неправым. Поэтому пересилил себя. Поднялся. Чтобы снова упасть.                                                                         ***             Она пришла к нему, как только узнала о случившемся. Взглянула и не смогла сдержать слёз.             — Что же ты, — говорил Танджиро, лёжа на футоне в том положении, в котором его оставили друзья, ибо перевернутся не мог, — проливаешь слёзы, милая?             Шинобу молчала. На слабых ногах опустилась у одра любимого, протянула ладони. Но он не ответил. На это не нашлось сил.                    — Твои глаза, — продолжал Танджиро, — как тёмный космос. Теперь я вижу в них звёзды. Они падают на меня. Солёные и влажные. Я загадываю желания. Какие? Не скажу, глупышка, тогда ведь они не сбудутся. Но ты и так обо всём догадываешься...                    Она догадывалась, и даже знала наверняка, потому что об этом же просила небо. Но небеса молчали. Молчала и Шинобу. Не знала, что сказать, как помочь Танджиро. Винила себя. Но он не винил её, ибо знал на что идёт, узнал ещё тогда, под сенью глицинии от сенсея Томиоки. И согласился на этот риск. Потому что любил. Потому что любит и сейчас. Хотел было сказать об этом, но не сумел — на это не нашлось сил. Подумал, что отдохнёт немного, соберётся с мыслями и изложит всё. Закрыл глаза. И провалился в глубокую тёмную яму.             А небеса разразились громом. И это была первая гроза за летний сезон.                                                                         ***             Он подошёл тихо. Подкрался как мышь к сидящему в полудрёме Зеницу.                    — Где Танджиро? — Спросил Томиока, и в голосе его звучала сталь.                    — Танджиро?.. — Соображал Зеницу, всё ещё полусонный. — Где же ему быть? Ох, Томиока-сама, вы ведь не знаете...             — Догадываюсь. Он в медицинском кабинете?             — Нет. У себя в комнате, но, — покачал головой Зеницу, — боюсь вы не узнаете его.             — А ты не бойся, — отвечал Томиока, — боятся вредно.                                                             ***             Она держала его за руку. Сидела подле футона, спаивая травяные настойки. Но они не помогали. Ничего не помогало. Унимали боль, снижали жар, но состояния больного становилось всё хуже. Шинобу уже смирилась. Знала, что он мотылёк, привлечённый сиянием её красоты. И она сожгла его крылышки, а теперь тщетно пытается заштопать их. Винила себя. Осыпала хулами. И сидела рядом, днём и ночью.             — Шинобу!.. — Вновь проснулся Танджиро, дёрнулся, словно зверь пойманный в тенёту охотников, но путы слабости были слишком крепки. — Ты здесь?             — Я рядом.              — Кажется я опять уснул.             — Будто бы да.             — И долго я спал?             — Всего ничего, — лгала она.             — Сон определённо пошёл мне на пользу. Мне уже лучше! — Улыбнулся он, скрежетнув зубами. — Сейчас я поднимусь и...                    — Тебе не стоит двигаться, — предостерегла его Шинобу, — это может плохо сказаться на твоём...выздоровлении.                    Лгала. Снова. Она знала, что ему уже ничем не помочь. Но продолжала сидеть рядом. Хотела быть с ним в последние минуты жизни. И запомнить его всего, чтобы после, вспоминать одинокими ночами.                           — Я знаю, что ты винишь себя, — продолжил Танджиро, — во всём, что случилось. Нет, ничего не отвечай. Позволь мне говорить, ведь это могут быть мои последние слова и мне не хочется, оставлять тебя с чувством вины. Ты ни в чём невиновата милая.             — Ты ничего не знаешь, Танджиро.                    — Нет, я всё знаю. Томиоки-сама, мне рассказал. Рассказал про вас и отравление, едва не ставшее летальным для него. Тогда ты и узнала про яд в своём теле, и стала сторониться людей. Сенсею удалось встать на ноги, но даже спустя столько лет, следы вашей любви сохранились пятнами на его коже. Я видел их. Знал на что иду. Нет, любимая, не плачь. Ты ни в чём не виновата. Я хотел доказать тебе свою любовь, ведь лучшее доказательство её — смерть. Но я не хотел умирать, конечно, нет. Думал, обойдётся. И тогда, в ту ночь, когда мы согревались друг другом, против своей клятвы, приник к твоим губам своими. Это произошло случайно, казалось бы, словно во сне. И вот, теперь я плачý за свою ошибку. «Я не должна была подпускать его так близко» — наверное об этом, ты сейчас думаешь. Но ты ошибаешься. За каждый день проведённый с тобой, я готов умирать снова и снова. Я был счастлив, Шинобу. Нет. Я счастлив. Счастлив знать, что любим, счастлив чувствовать тебя — ибо я уже ничего не вижу — счастлив слышать твой голос. И знать, что внутри меня течёт частичка моей любимой. Пусть это тебя утешит. Теперь, когда вокруг меня столпились синигами — ты ведь тоже видишь их? — мне остаётся только отпустить ту ниточку, что сдерживает мою жизнь. Сделай это за меня, и не позволяй детям Смерти, обрубить её. И тогда, быть может, воплотившись в ками я буду рядом с тобой, охранять твой сон по ночам, а днями, прогонять тучки на твоём лбу. Подари мне прощальный поцелуй.             — Ты не понимаешь, чего просишь.             — Прошу убить меня. Да, именно так.             — Этого не должно было произойти, — всхлипнула она, утирая покрытое влагой лицо. — Препарат, над которым я так долго работала, обещал очистить кровь от токсинов. Но видимо слюна... О, зачем мы убиваем тех, кого любим?! Как несправедлив этот мир, сколько коварства скрывается в завтрашнем дне. Ведь я уже думала, что всё позади, что ничего дурного не случится...                    Он сжал пальцами её ладонь. Хотел ободрить.             — Это моя вина, — повторил Танджиро. — Разве виновата бабочка в своём появлении на свет? Конечно, нет. Она, яркая кокетка, летает себе по лужайкам, слушая птичье пение. Одним словом, живёт. А потом приходит человек. Он влюбляется в грацию её крыльев, но он человек и не дано ему стать бабочкой. И тогда он решает словить её. Относит домой, чтобы она принадлежала только ему одному. Иначе не может. Боится прийти однажды на полянку, и не застать свою любимую.             Шинобу слушала и слёзы стекали по её бледным щекам. И подумалось ей, что Зеницу был прав, когда решил убить кайю. И читая в её сердцах, Танджиро возразил. Ответил, что не может бабочка, отвечать за поступки людей, ибо она создана, чтобы вдохновлять и дарить любовь.                    — Разве я тебя вовсе не убедил?             — Теперь это не имеет значения.             — Имеет. Я не хочу оставлять тебя с чувством вины.                    — И ты не оставишь меня, не оставишь Незуко.             — Никогда бы так не поступил, но тени сгустились надо мной. Рвут мою кожу холодными когтями, пытаются добраться до горячего сердца, чтобы обогреть свои мёртвые тела. Кажется, я брежу. Мыслить становится всё сложнее. Вокруг какие-то пятна. Нет, милая, пути назад нет. Я уже там, по ту сторону жизни и смерти. Остался последний шаг. Помоги мне сделать его, не оставляй меня сейчас.             — Не оставлю. Не забуду. Никогда.             И смирившись с неизбежностью, исполнила его просьбу. Склонилась над любимым и приникла губами. Это был их первый настоящий поцелуй. Поцелуй, который забрал последние силы Танджиро. Это был поцелуй смерти. Нежный словно усики бабочки, и влажный, как железы под её брюшком.                    Когда Шинобу отпрянула, грудь любимого уже не вздымалась.                                                                   ***                          — Ты вернулся, — отметила Шинобу, столкнувшись с Томиокой.              — Вернулся.             Наступил день похорон. Призванный каннуси, проводил нужные ритуалы с телом покойника. Шинобу стояла за дверью. За дверью стоял и Томиока. Явился так же внезапно, как и пропал, но казалось и не уходил вовсе. Помимо жалости к погибшему юноше, в нём преобладало чувство злорадства. Он оказался прав. Но говорить об этом не стал. Молчал. И сжимал в кармане баночку с лекарством. Возможно, оно могло бы помочь Танджиро, подарить ему ещё несколько дней счастья. Но он не стал об этом говорить. Молчал. Молчала и она. А мимо проходили люди, облачённые, по случаю траура, в тёмные хаори. Склоняли головы перед горем Шинобу. Молча. И только заунывное пение нарушало тишину.                                                                               ***                    Танджиро похоронили под сенью глицинии. На этом настояла Шинобу и столпы поддержали её. После похорон, в поместье царила мёртвая тишина. Тренировки были отменены, мидзуното освобождены от теоретических занятий. Всех поразила апатия, и казалось каждый, искрене горевал по ушедшему. Особенно Зеницу. Он рыдал смешивая слёзы с чаем. Горевал Иноске. Молился за погибшего Гёмей.                    После церемонии прощания, Томиока получил официальный приказ, установить над Незуко особый надзор. И незамедлительно приступая к исполнению, отправился в комнату Танджиро. Но девочки там не оказалось. Не оказалось её и во всём поместье. Как и Шинобу. Она так же исчезла, вместе с большинством трав и приборов. Оставила в медицинском кабинете лишь банку. С раздавленной внутри бабочкой.