Часть 1

      Я смотрел, как медленно умирает Юай. С каждой дозой она тлела, словно скомканная бумага в огне. Мои глаза выхватывали каждую деталь её худой спины: жёлто-фиолетовые синяки на позвонках, что виднелись из-под растянутой майки — похожие на гниющие цветы. Мурашки пробежали по её коже, когда она снова затянула жгут, пережимая тонкие, исчерченные вены предплечья.       — Юай, милая, — сорвалось у меня шёпотом. Её янтарные глаза, мутные и отчуждённые, встретились с моими — и меня прожёг жар стыда. Я был немым свидетелем её самоуничтожения. — Не нужно.       В ответ на её сухих губах расцвела та ужасная, кукольная улыбка, от которой сжималось сердце. Она не слушала. Её мир сузился до острия иглы. Оно коснулось её бледной кожи, нашло свою цель — и проникло внутрь.       Пальцы на жгуте ослабли. Сначала — лишь короткий вздох, потом судорожный вдох, и вот её тело налилось тяжёлой, безжизненной грацией. Она не упала, а будто растворилась в кресле, запрокинув голову на спинку. Я наблюдал, как уходит боль, а вместе с ней и всё остальное — мысли, воспоминания, о той Юай, которую я знал и любил.       Затем её вырвало. Резко, без предупреждения. Она даже не успела наклониться. Я бросился к ней, вытирая её губы и подбородок тряпкой, которая давно уже не знала чистоты. От неё пахло химическим потом и смертью. Она бормотала что-то бессвязное, её пальцы цеплялись за мою руку с силой, которой в ней не должно было быть.       — Я летаю, — прошептала она, и в её голосе слышался тот самый восторг, что когда-то вызывали у неё живые цветы и летний дождь. — Я вижу… такие цвета…       А я видел только серый пошарпанный потолок, грязь на полу и синяки на её руках. Я был прикован к земле, держа за руку ангела, который добровольно сжёг свои крылья, лишь бы ещё раз увидеть небеса. И я знал, что когда этот полёт закончится, нас обоих ждёт лишь холодное падение.       Юай резко подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд был стеклянным и нефокусированным, будто она видела меня сквозь толщу мутной воды.       — Хочу курить, — медленно, без интонации, сказали её губы.       Я засунул в её рот сигарету и зажёг. Она сделала глубокую затяжку, не отрывая от меня широких, тёмных зрачков, в которых я хотел утонуть.       — Ты меня больше не любишь? — выдохнула она вместе с дымом.       — Люблю.       Дым заполнил пространство между нами, как стена.       — Тогда почему больше не трахаешься со мной? Нашёл другую?       Сигарета выпала из её ослабевших пальцев на одеяло. Я быстро смахнул её, на матрасе остался чёрный оплавленный след, пахнущий гарью и прелостью. Она не шевельнулась, лишь смотрела, смотрела сквозь меня.       Я взял её руку — холодную, липкую, кожей и костями. Она была похожа на высохшую, выброшенную на берег птицу.       — Я не хочу тебя убивать, Юай, — прошептал я. — Когда я внутри тебя, мне кажется, я ломаю тебе кости. Ты рассыпаешься.       Она медленно покачала головой, и на её губах снова появилась эта ужасная, кривая улыбка.       — Дурак, — просипела она. — Я уже рассыпалась. Ты просто боишься испачкаться.       Тишина повисла тяжелее свинца. Её слова висели в воздухе, едкие и острые, как осколки стекла. Я не нашел, что ответить. Все слова были ложью или приговором.       Вместо ответа я наклонился и прижался губами к её губам. Они были сухими, шершавыми, обветренными, и пахли табаком и чем-то химически-сладким — привкусом её яда. Это не был поцелуй любви. Это был поцелуй отчаяния, прощания, попытка вернуть то, что уже давно обратилось в пепел.       Она не ответила на поцелуй, но и не отвернулась. Просто лежала неподвижно на кресле, как кукла, сквозь которую я пытался достучаться до призрака той девушки, что когда-то смеялась на кухне, залитой солнечным светом.       Я отстранился. На её губах осталась влажная полоска от моих слёз, которых я сам не заметил.       — Не боюсь.       Я снова впился в её губы, уже не пытаясь быть нежным, и рука моя забралась в её нижнее бельё. Её лобок был сплошной костью, острый и жёсткий, без намёка на мягкость. Каждый позвонок, каждое ребро проступали под кожей, как у музейного экспоната. Я любил её, и хотел её, но не эту — иссохшуюшую, тлеющую куклу, а ту, что встретил тогда в парке, с веткой сакуры в руках, полную сил и смеха.       Она тяжело дышала в мой рот, её дыхание было горячим и прерывистым. Её рука обхватила мою шею, пальцы лениво, почти без сил, забирались в мои волосы. Не объятие, а падение. Не страсть, а цепляние за последнюю соломинку.       — Видишь? — прошептала она, отрываясь от моих губ. — Я же живая.       Но это была не жизнь. Это была химическая реакция, короткое замыкание в угасающей нервной системе. Я прижался лбом к её горячему виску, чувствуя, как бьётся её хрупкое сердце, готовое сорваться в тахикардию. Мои пальцы замерли на её остром бедре, не в силах сжать эту кость, прикоснуться к тому, что когда-то было мягким и тёплым изгибом.       Я осторожно поднял её, и она прижалась своим иссохшим телом к моей груди — лёгкая, как опавший лист. Я положил её на диван, и пыль с ткани поднялась облаком в лунном свете. Я резко снял с неё нижнее белье. Оно было серым, потертым, ещё одним свидетельством её угасания.       Её впалая грудная клетка стала активно двигаться, кожа на её рёбрах гуляла словно ветер, подрагивая с каждым прерывистым вдохом. Я стянул с себя шорты вместе с трусами, и обхватил в овал член. Он был вялым, безжизненным, отказываясь участвовать в этом спектакле. Я прикрыл глаза, пытаясь вытеснить из головы её хрупкие кости под тонкой кожей, запах гнили и пота.       Я стал вспоминать какой она была в первый день нашей встречи: короткие тёмные шёлковые волосы, переливающиеся на солнце, жизнерадостные глаза цвета тёплого янтаря, и сочная, пышущая здоровьем фигура. Её смех, звонкий и беззаботный, каким он был тогда в парке. Этого призрачного образа, этого давно умершего воспоминания, оказалось достаточно. Член напрягся, изменился, став жестким свидетельством моего предательства — предательства по отношению к той, прошлой Юай, и к той, что лежала передо мной сейчас. Я вошёл по-сухому. Резко, почти грубо. Это не доставляло удовольствия — это было жертвоприношение.       Доказательство моей любви, выжженное на боли. Каждое движение было трением о кость, о сухую, безжизненную плоть.       Я открыл глаза. Она смотрела на меня, и в её мутном взгляде читалась не то насмешка, не то жалость. Я навис над ней, пытаясь не видеть того, что было прямо передо мной, цепляясь за призрак, обречённый рассыпаться в прах.       Я продолжал толкаться, глядя в её широкие, пустые зрачки, пытаясь запечатлеть в них образ прошлой Юай. Ту, что бежала по траве, залитая солнцем, с мокрыми от дождя волосами. Ту, чья кожа пахла не химией, а летом и полевыми ромашками. Я вбивал в неё это воспоминание, как гвоздь, пытаясь приколотить призрак к её бездыханному телу.       Она лежала неподвижно. Лишь прерывистое, хриплое дыхание вырывалось из её полуоткрытых губ. Её пальцы всё так же слабо цеплялись за мою спину, но в этом не было желания — лишь инстинктивное цепляние утопающего.       Вдруг её глаза на мгновение прояснились. Настоящая, живая боль мелькнула в их янтарной глубине — не от наркотика, а от этого акта отчаяния, от моего тела, разрывающего её изнутри.       — Ран… — её голос был тонким, как паутина.       — Я здесь, — прошептал я, замирая. — Я с тобой.       — Ран, ты умрёшь со мной?       Её голос был тихим и хриплым, но каждое слово прозвучало с леденящей ясностью. Я замер внутри неё, чувствуя, как холодная волна покатилась от копчика к затылку. Это был не вопрос, а проверка.       Я посмотрел на неё — на эту тень, в которую превратилась моя Юай, на обтянутые кожей скулы, запавшие виски и горящие лихорадочным блеском глаза. И понял, что всё уже решено. Мы давно шли к этому обрыву.       Моё движение возобновилось — медленное, почти ритуальное. Я наклонился ниже, чтобы мои губы почти касались её уха.       — Да, — прошептал я, и это слово вышло беззвучным, как падающая пыль. — Я уже умираю. С каждым твоим вдохом.       Она закрыла глаза, и по её виску скатилась единственная слеза, оставившая чистый след на грязной коже. Её рука сжала мою ладонь с последними силами.       — Хорошо, — выдохнула она. — А я… я уже почти не боюсь.       И в этот миг что-то переломилось. Не в мире вокруг, а во мне. Я понял, что мы больше не влюблённые, не жертва и спаситель. Мы — два пепла, два призрака, договорившиеся сгореть дотла. Чтобы никому не осталось даже памяти о том, какими мы были когда-то — в парке, с веткой сакуры и смехом, разносившимся так далеко, что казалось, ему не будет конца.       Мы курили одну сигарету на двоих. Дым был густым и едким, как сама эта ночь. Юай сжимала в руках клинковую бритву. Отблеск металла был единственной яркой точкой в потухшем мире.       — Ты со мной? — передала мне сигарету она. Её голос был удивительно спокоен.       Я затянулся, чувствуя, как дым оседает на дно лёгких, и кивнул. Но кивок был неуверенный, предательский. Она посмотрела на меня — долгим, прощающим взглядом — и полоснула по запястьям. Быстро, точно, без театральности.       Я смотрел, как алая жизнь растекается по грязному матрасу, впитываясь в ткань вместе с нашими общими воспоминаниями. Я смотрел, как свет покидает её янтарные глаза. Но я не смог.       Не смог поднести лезвие к своей коже. Не смог умереть ради неё.       Нет. Я умер давно, ещё с той Юай, которую любил. В ту самую ночь, пятнадцать лет назад. ***       Солнечный зайчик плясал на полированной поверхности стола. Ран сидел в кабинете и смотрел в окно, не видя ни синевы неба, ни облаков. Ровно пятнадцать лет. Пятнадцать лет, как не стало её.       Дверь резко открылась с весёлым стуком.       — Папа! — забежала девочка лет пяти, с разбегу встав коленками на кожаное кресло. В её маленьких руках она сжимала коробку с настольной игрой. Её волосы, мягкие и волнистые, цвета воронова крыла, выбивались из хвостиков.       Ран отложил ручку и медленно поднялся из-за стола. В его движениях была привычная, выученная годами нежность. Он опустился перед дочерью на колени, чтобы быть с ней на одном уровне, и потрепал её волосы.       — Поиграть хотела?       — Угум, — радостно, кивнула она.       Следом за девочкой в кабинет забежала молодая женщина, её лицо накрыло лёгкой паникой.       — Юай, не мешай папе, он работает!       Ран поднял на неё взгляд. Он видел в её живых, тёплых глазах ту самую жизнь, которую он когда-то не сумел прервать.       — Всё в порядке, милая, — тихо сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он обнял дочь, прижал к себе это хрупкое, горячее существо, носящее имя его призрака. — Я уже всё закончил.       Он держал в объятиях своё будущее, а его мысли были навсегда заперты в прокуренной, облезлой комнате прошлого, где на грязном матрасе осталась лежать его первая, настоящая любовь и смерть.