.

Здесь все в порядке, здесь сохранился след На месте тапки, а человека нет. Здесь не погасли окурки, фитильки Горят напрасно, пылают от тоски. Ждут спички и табак, когда начнётся скур Оставленный вот так, не тронутый с тех пор. А ты не близок, не далёк, не смотришь с высоты И где-то под землёй, не ты, не ты, не ты.       — Где ты опять пропадал? - звук открывающегося окна быстро привлек к себе внимание, даже слова долго выбирать не пришлось. Брат, весь в грязи, растрёпанный, сидел на подоконнике, кое-как стряхивая ботинки за окно. — Боже, где ты ползал?       На это ответом стал глухой смех, а вот ему не до радости. Идеально чистая комната внезапно оказалась в беспорядке, стоило второму близняшке вернуться. — Да я эт, на конюшню с пацанами бегал.       Просто нет слов! Мальчик откинул в сторону книгу, которую, до этого бедлама, сосредоточенно читал, и полез в шкаф за вещами. — Я вижу, быстрее иди в душ! Я принесу тебе чистую одежду…       — Да ладно тебе, паникёр. - пацан как-то слишком расслабленно потер лицо (оставляя на нём разводы, Господи, голова сейчас начнет жужжать!). — И не кривись так, в следующий раз можем с собой взять. Ток если не наябедничаешь.       — Ну уж нет, спасибо! - не нужно мне такое счастье! Руки уже нашарили свежую футболку, только с утра из сушки, и домашние штаны. — В душ иди! Хватит мне тут пол пачкать!!!       Лицо напротив, идентичное его, разве что, менее аккуратное, будто перекосило. — Говоришь как он. Ладно, щас пойду. - и с этими словами пацан сунул руки в карманы и поплелся к двери, ну слава богу! Только… ещё и коридор придется убирать.       Нет, ему нравилось прибираться, в каком-то смысле, но каждый раз делать это за братом, который о последствиях своих выходок вообще не думает, — самый настоящий ад!       — А, Алик, чуть не забыл. - имя его прозвучало так привычно, по-родному, что распалившаяся ярость тут же отступила. Грязная ладонь протянула ему металлическую подкову. — Как помоешь — будет блестеть, вообще закачаешься.       “Спасибо" так и не срывается с губ. Вроде и хочется поблагодарить брата за такой подарок, а вроде этот подарок не больше, чем компенсация за всю головную боль! И вообще, всегда, когда Адам пропадает из дому, то назад обязательно какую-то фигню притаскивает!       Но подковка… Вправду красивая. И он был прав, если её помыть, протереть, то блестеть она будет совсем, как на солнце…       Новак Адам Яковлевич. Сын Новака Якова Осиповича, уважаемого адвоката ведшего личную практику до своей смерти… Родной брат Новака Альберта Яковлевича, продолжающего дело их отца… Адам числился акционером нескольких крупных компаний…владелец собственного бизнеса…недвижимость… Проходил в 201* по делу о пожаре в загородном доме, во время которого погибла его жена, Лада Васьянова. После дела о пожаре был признан невменяемым и отправлен в психиатрическую клинику…              …откуда пропал бесследно, через некоторое время после госпитализации. Следствие пришло к выводу о побеге…был нестабилен, проходил как пациент Вениамина Самуиловича Рубинштейна….по сей день местонахождение неизвестно.              Ничего. Абсолютно всё бесполезно. Хоть ищи-свищи — итог один. Исчез, пропал, никто не знает. Уже давно стоило понять: ты можешь иметь не сотни — тысячи должников, но разве это поможет? Ты можешь добиться невообразимой власти, подчинить себе город в этой длинной игре, где медленно раскидываешь свою паутину.              Но тут… Выходит лишь с досадой бросить папку на стол и стянуть перчатки, борясь с желанием отправить их в стену. Это глупо, это просто… Так не может быть, просто не может, когда ты на пороге невообразимой власти, можешь всё, а человека найти — нет, извините, как сквозь землю провалился. Был ли такой человек вовсе?       Адам… Он всегда находил себе проблемы, он всегда впутывался в какие-то истории. Происходило это так часто, что в конце концов ты перестаешь пытаться образумить, просто вдыхаешь сипло воздух, вперемешку с сигаретным дымом, и слушаешь, что же он выдумал вновь.       Такой человек, который за жизнь должен был наследить, с таким влиянием, силой, деньгами, покруче тебя, просто взял и исчез. И ты ничего не можешь сделать. Совсем ничего. В выводы следствия невозможно поверить, это бред. Если бы Адам сбежал, то рано или поздно обязательно бы позвонил. Попросил о помощи, о встрече, как делал всегда.       Нередко это раздражало, ты помогаешь другим взамен на услугу, но брат… Это же исключение. Он твой брат, тот, на чье лицо ты смотришь каждый день, чьи волосы можешь потрогать руками, чей голос стоит в твоих ушах. А таких в долги не загоняют, это всё равно, что самого себя сделать должником. Хоть иногда и казалось, что Адам этой его братской привязанностью злоупотреблял.       Сейчас уже плевать. Сейчас он ждёт этот звонок. Ждал через неделю, через месяц, ждёт и через полгода. Один гудок, одно слово — сорвется с места, прибежит, прилетит, найдёт, а потом обязательно так накостыляет, мало не покажется, черт его дери! Потому что… А что остаётся? Кто у него остаётся? Единственный, кто в его — ставшими циничными до ужаса — глазах человек, а не ресурс.       Пропал. Словно и не было никогда такого человека. Ни Адама Новака, ни Адама Васьянова — никого. Только просчитались в этом люди, печально разводящие перед ним руки, нельзя стереть человека, если остались фотографии, нельзя его вырезать из истории, если остались воспоминания. А воспоминаний осталось много.       И иногда от них так тошно.       Вспоминается кухня той квартиры, что досталась им после смерти отца. Адам отказался от своей доли на неё, сказал, мол, “начинающему адвокату нужнее". Всегда шутил так, что непонятно: пытается задеть или ему искренне смешно. Тем не менее, несмотря на отказ от своей половины, появлялся там с заметной частотой.       — Ал, вот как ты думаешь, мне с этими ребятами связываться или нет? - нос забивает табачный дым, рубашка пропахнет этой гадостью насквозь, надо будет постирать, а ещё обязательно помыться. — Не, темка у них, конечно, хорошая, но я сомневаюсь в легальности всего этого дела…       — Так и не связывайся тогда. - выходит только устало вздохнуть, вымывая тарелки после ужина. Неужели Лада настолько готовить не умела, что её мужу приходилось чуть ли не каждый день ужинать у брата?       Даже спиной можно почувствовать, как изменился взгляд, что до этого дырявил окно, а теперь — его, Альберта, насквозь. — Но ведь кто не рискует, тот не пьет шампанское, да? И вообще, ты же в случае чего…       — Помогу. - вырывается с раздражением, с неприятной язвой в горле. Руки нервно смывают моющее средства друг с друга, методичное повторение, глухой счёт где-то на фоне. Раз, два, три, четыре… Выключить кран. Обернуться. — Только я помогаю тебе, когда ты по глупости лезешь куда не надо, а тут ты осознанно делаешь шаг в бездну.       Адам прищурился так, как Альберт никогда не умел, с таким резким, быстродействующим ядом, что сводит челюсть. — Ты считаешь, что я попадаю в проблемы “по глупости"? - он закурил вторую, захотелось выгнать его с кухни, из этой квартиры, хотя бы на лестничную клетку, но грудь свело тисками.       — Да? А как иначе? - пару шагов к столу, лёгкий поворот головы, так, да, он выключил кран. Теперь вдох и выдох, будто с ребенком говоришь. — Я не говорю, что ты глупый, мы все неосознанно совершаем ошибки. Просто кто-то не умеет этого признавать.       Ладони на стол, аккуратно сгибается, заглядывая в эти глаза, как в свое отражение. Ответом ему служит поднятая, в раздражении, бровь. — На себя посмотри, “идеальный" наш.       Не хочется эту идиотскую ссору даже продолжать. Ни сегодня, ни завтра. Ноги сами опускают на стул, а голова склоняется набок, он устал, вымотался за день, а тут ещё и любимейший гость добавил….головной боли.       — Так, что ты думаешь? - не унимался, Господи, хватит. Так и хочется сказать: я не твой секретарь, личный юрист, бухгалтер и далее по списку. Язык не поворачивается. Выходит лишь глаза прикрыть и за висок взяться.       — Ты знаешь, что я думаю.       Можно поклясться, даже сквозь закрытые веки, он видел эту снисходительную усмешку, сверкающие глаза. — Я не телепат, братиш. - серьезно, может хватит? Но дальше, словно бы смягчаясь, тон меняется и, кажется, обдает табачным дымом в самое лицо: — Устал?       — Очень. - почти что стыдливое признание, голова раскалывалась, мысли повторялись. Только и получилось, что поморщиться от дыма и открыть веки, возвращая взгляд к брату. В лице что-то изменилось, Адам аккуратным движением затушил сигарету, оставляя бычок в пепельнице.       Альберту все еще неловко, что он купил и поставил у себя пепельницу исключительно для брата. Было это слишком… Наивно, привязчиво. Он в конец начал отвыкать от человечности, хотя ладно, иногда кажется, что Адам в принципе его чувства не замечает.       “Это было самое эмоциональное, что ты мне когда-либо говорил" — да, конечно, придурок. Всё ещё обидно, хотя похороны, и их небольшой дебош, давным давно позади.       — Ладно, тогда закругляемся. Тебе же нужен здоровый сон…       Но эта пепельница… Она всё не выходит из головы.       После того, как брат исчез, (даже глупо как-то получилось, помнит всё как вчера) Альберт вернулся домой, снял лоферы, повесил на крючок пальто, прошел на кухню вымыть руки, повторяющийся сотню раз ритуал, с тремя повторными открыть-закрыть. Всё как всегда. Но на кухне встретила его картина, которую, со всей своей чистоплотностью, навязчивостью желаний, убрать тогда не смог — остывший, недопитый кофе на дне кружки и полупустая пепельница.       Он не мог убрать этот беспорядок на протяжении месяца, пока кофе не начало конкретно так плесневеть.       Руки зарываются в пшеничные волосы, голова болит и раскалывается, грудь жжет. Он слаб. Признавать свои “ошибки” на публику — тактика, хитрая игра. Признать их наедине с пустым кабинетом и фотографией на столе? Нет. Он не может быть слабым. Не сейчас.       Тела нет, значит жив. Значит ни под землёй, ни под водой, ни на “небесах". Значит можно его достать. Ещё не понял как, но ведь можно!       Но снова, снова и снова; весь этот круг приходит к одной мысли: “если бы был жив — вышел бы на связь". В конце концов всё приходит в тупик. Возможно, Адам вправду жив, а на связь не выходит потому что…       Потому что ему не нужна помощь? Потому что он, наконец-то, сбежал от своей прошлой жизни? Смог, извините меня, избавиться от своей “назойливой" семьи? Честно, в это легко поверить. Он всегда пытался строить дистанцию, хранил секреты, нет, каждый человек хранит какие-то тайны и секреты (это становится очевидно за годы юридической практики), но то, как это делал Адам… Словно прятал свою жизнь исключительно от родных.       Вымораживает, как год назад, как пять лет назад, как в самом детстве — бесит. Адам всегда пропадал из дому, чтобы что-то натворить, приходил побитым, но таким счастливым. И хотелось с ним, хотелось тоже освободиться, но смирение сильнее. Оставалось лишь сидеть на его кровати и латать “боевые шрамы", как мантру повторяя, что “Яков Осипович разозлится, если увидит тебя в таком виде".       Адаму было плевать, конечно, ему на всё было плевать! И на всех!       — Альберт Яковлевич? - руки сжимают перчатки, золото глаз поднимается. В дверях очередной клиент, очередной должник. А он разбит, растрепан, зол. Но как и всегда: дежурная улыбка, мягкость во взгляде, пальцами локоны поправляет.       Раз, два, три, вдох. Четыре, пять, шесть, выдох. — Чем могу помочь?       Папка вновь отложена в дальний ящик, но поиски не закончены. Он найдёт его, обязательно найдёт и вернёт… Домой? Вообще правильно так говорить? У них ведь никогда не было физического дома.       (А говорить, что вернёт его себе — странно, неправильно на языке, несмотря на всю его эгоистичность. Он вправду привык управлять людьми, не любит нестабильные элементы, каким всегда и являлся его брат.)       Но папка так и остаётся в ящике “на потом”, когда уходит очередной клиент, когда приходит другой, третий, четвертый.       Через год безрезультатных поисков приходится смириться. Приходится похоронить. Знаете, Альберту легче поверить, что брат мёртв, а не сбежал неизвестно куда. Ему легче оплакивать его, поминать раз в год, чем сидеть на иголках, ожидая звонка.       Но он не удаляет номер, не удаляет последнюю переписку во “Vместе”, всю недвижимость сторожит, как чертов пёс. Хранит, не даёт никому коснуться, залезть под кожу. Да и клиентам его неинтересны эти тонкости, им лишь бы высвободить руки из оков закона. Если бы было интересно, то, наверное, сказали б, что глупо сидеть вот так, как принцесса в башне, ожидая неизвестно чего, при этом убеждая себя, что рыцарь давно мертв. Также, как мёртв и их дракон.       Он правда остался один.       Друзей заводить никогда не умел — да и зачем? В его работе друзей нет; есть клиенты, коллеги, но родных нет. Нет и времени на свидания, знакомства на разных сайтах, а внезапной любовной истории с ним никогда не случится.       Альберту не нужны люди. Он — лицемерная мразь, он будет говорить до конца, что верит в людей, любит людей, даёт людям вторые шансы, что люди для него дороже всего. Но за этим, как за красивой ширмой, скрывается смрад.       Единственный человек, что ему по душе — тот, кого он видит в зеркале каждый день, и видит там далеко не себя.       Разве те маленькие, горящие глазами, наивные дети с фотоснимка, могли знать, что ждёт их впереди? Нет. Не могли, никто не мог. Если бы он знал… Он бы не позволил их разъединить, не дал брату сбежать за горизонт, исчезнуть, раствориться, всё равно что дым не погасшей сигареты.       Ему всё чаще и чаще снятся странные сны, полные огня. Но проходит ещё два года и они исчезают, оставляя за собой пепел, заставляя окончательно принять: никто не позвонит с того света, он не найдёт себя на кухне в запахе крепкого кофе и сигарет, который пытался выстирать каждый раз.       Адама нет, он аккуратно подтерт из семейного древа, спрятан за семью замками где-то там, внутри рабочего стола. Надо двигаться дальше. Надо жить дальше. Впереди ещё столько всего, что он может свершить.       (Но от того человека, что хотел сделать мир лучше, с годами не осталось и следа. Альберт хотел изменить город, изменить всю эту сгнившую систему, возможно, сам того не понимая, он делал это потому, что не терял надежды найти. Хотя бы тело его, но найти.       Только итог у власти всегда один — человек теряет себя. Он тоже отдается в руки этим обсессиям, добровольно делая шаг туда, в пропасть.)       — Расследованием этих пожаров занимаются чуть ли не все полицейские Петербурга. - присвистнул Стас в привычной манере, глазами упершись в монитор, висящий в коридоре под потолком. — Не завидую я тому, кому придется взяться за дело этого поджигателя. Не правда ли, Алик?       Альберт ненавидел это место и этих людей, а ещё, когда эти люди называют его так, но сейчас он смог лишь дежурно улыбнуться старому знакомому. — Правда, столько памятников культуры, нападение на начальника управления, полноценные террористические акты. Это серьезное дело.       — О чём и говорю! А вообще, это же целая террористическая группировка, вот суматоха у нас будет… - кажется, что это доставляет его коллеге неимоверное удовольствие. А ему этих людей не понять. Ненавидит беспорядок, ненавидит смуту, которую не может контролировать, ненавидит огонь. — А ещё говорят, что этим делом занимается Гром!       Да, сумасшедший мент в отставке, честно, когда об этом заговорил Егор, то Альберт покрутил у виска, неправдоподобный слух, прям совсем. А вон оно как оказывается. Ну, ладно. В конце концов, смотреть на горящие здания ему нравится не особо, да и вообще, не его это дело. Совсем не его.       От взгляда на огонь внутри всё сжимается, переворачивается. Перед глазами сгоревшее женское тело, над которым в отчаянии рыдает-       Рыдает Адам, покрытый страшными ожогами на руках, лице, такой любящий, такой потерянный, что хочется руки протянуть, спасти. Только Альберт не видел этого всего в живую, это не воспоминание, это — глупость из сна. Хоть и ощущается таким реальным. Будто бы он мог помочь, всё ещё может.       Только уже некому помогать. Скоро будет пять лет, как Адам мёртв. Совсем скоро. А кажется, будто только вчера он навещал брата в клинике в последний раз. Родные глаза на него не смотрели, не искали отражения, бедняга тогда не хотел с ним говорить, да и не мог, наверное, ведь лежал полуживой в своей палате, подключенный к капельнице. Оказался тут потому, что пытался себя… Больно это вспоминать, физически мучительно это знать.       (Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Снова шаги, всё в том же порядке по кругу, пока Борисов и Маркин устало наблюдают за этим ритуальным шествием по кабинету. Альберт сам не замечает, как считает вслух.)       Больно вспоминать тот день, поэтому и было так легко поверить, что он мёртв. Убил себя, а никто и не узнал. Могли бы, твари, хотя бы тело его оставшейся семье отдать… Вот, кажется, порхнула птичка, с халата на пальто. Ночь снова обманула, в темноте привиделось не то. А ты исчез — Ни в пустоте, ни в темноте не отыскать Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах И эти буквы были именем твоим.       — Гарик…Гром снова на службе. - Егор встревоженно покачал головой. — Что я и говорил! Пора уже запускать эту байду!       — Спокойно. - пальцы хватаются за переносицу. — Не спешим, без паники.       Антон же промолчал, смотря в одну точку, будто бы сквозь и навылет. Да, их гениальный учёный напрягает всё больше, надо от него, как можно скорее, избавиться. Альберт мог бы сказать, что Маркин для него очередной нестабильный элемент, но точно таким же является сейчас и Борисов, наворачивающий круги по их “студии" и машущий руками.       — Как тут без паники?! Все сроки к чёрту теперь! - слишком шумно. Пальцы стучат по столу.       — И что нам твой Гром сделает? Я знаю, что он гениальный, опытный сыщик. - глаза закатились сами собой, честно. Альберт аккуратно поднялся из-за стола, поправляя свой ярко-желтый костюм. — Но слышал также, что в технологиях он не разбирается совсем, да и сейчас пока акклиматизируется…       Стул с грохотом упал на пол, интуитивно вышло отскочить. Один взгляд на Антона — тот лишь немного пришел в себя от грохота, ища источник шума в лице разгневанного начальника полиции. — Нет, нам нельзя терять ни секунду времени! Этот человек испортит нам всё, понимаешь?!       Раздражает. Чертов идиот, от них всех пользы как… — Значит, пуск? - Маркин даже чуть-чуть оживился.       Кажется, он здесь единственный не в восторге. — Да пожалуйста, раз вам так надо. - он наслышан про Игоря, да по самое горло, если честно, изучал его дела, его биографию. Знает, что этот человек опасен, от него надо избавиться, но личного к нему ничего не имеет, в отличие от всё того же Борисова.       Так сказать: “ничего личного, просто бизнес”. Да, надо вернуться домой и отдохнуть, включить на фон какой-нибудь фильм, не обязательно с глубинным смыслом. А потом наблюдать за тем, как разгорается суета за окнами, как голос в маске вещает с экрана, распаляя и так горящие умы.       Слишком много огня в последнее время. А насчёт поджигателей, кстати, полгода ни новостей, ничего. Альберт не слышал, чтобы из коллег кто-то брался за это дело, да и такое чувство, что эти теракты им всем привиделись. Также, как фальшивое золото в памятниках.       Почему он вообще об этом думал? Это очередная навязчивая идея, крутящаяся где-то в голове, не дающая покоя и сна. Тонкие, ловкие пальцы насыпают в заварник травы, всё это дело переставляют в кружку, берут чайник.       — Ал. - ровный тон, знакомый голос его позвал. Кипяток чуть не брызжет на руку — вовремя поставил на место. Обернулся всё равно как ошпаренный.       За спиной, конечно же, никого не было. Пепельница давно не стоит на столе, кофе в доме больше нет, всё выкинул, а от недосыпа, кажется, начал сходить с ума. Может, не стоило тогда, давным-давно, прекращать свои визиты к психотерапевту? В Санкт-Петербурге и без него сумасшедших достаточно.       Нет, надо просто перестать думать про какой-либо огонь, поджоги и так далее по списку. Главное сейчас — заварить чабреца с мелиссой, выпить до дна, а потом лечь спать. И спать, желательно, без странных, бредовых снов.       Официальный старт дела всей его жизни! Он не может подвести…       — Алик, ты достал. - Адам сидел на подоконнике, скрестив ноги “по-турецки”, в руке он вертел ещё не зажженную сигарету. — У тебя правда не будет огня?       — Откуда? - а ещё другой вопрос, каким боком раком он здесь? Комната их общая, хотя, по-хорошему, к их-то годам стоило расселиться в разные. Но смысла в этом было немного, в конце концов… Он пропадал днями в универе, а брат…       Где был Адам всё это время? — Ну не знаю, понадеялся, что начнёшь специально для меня носить. Или сам закуришь. - весёлая улыбка, но радости в ней мало.       В груди всё тлеет, руки опускаются и он падает на стул. Что происходит? Это не похоже на воспоминание… — Ладно, так, где мои спички… Ты чего такой понурый?       Голос окутывает, поглощает, физически очерчивает края, и хочется выть, хочется выложить всё, как карты на стол в покере, сказать краткое “прекрати". Но почему? Почему он об этом думает? Он же просто устал на учёбе.       — Да просто, устал. Скоро ещё практика. - когда? Когда это “скоро”? Чёрт побери, ничего не помнит, будто бы бухал весь день и всю ночь, а он, вообще-то, не пьет. Поэтому неудивительно, с какой тревогой на него смотрят. — Я в норме-       — Дай лоб. - кожа обжигает. Это настолько забытое, стертое из памяти ощущение, что Альберт невольно отскакивает, хватаясь за плечи. Бред, бред, бред, это всё сон! — Ты весь на иголках. Может, съездим в городскую больницу…       И мир начал плыть. Страннее всего был тот факт, что Адам с лёгкой усмешкой продолжал говорить. Он диктовал адрес.       Будильник. Громкий вдох, грозивший разорвать лёгкие к чертовой матери. Голова гудела, тело горело; болит, словно сквозь мясорубку пропустили. А сон… Он не помнит. Точнее, Альберт помнил всё, но этот адрес — нет. Да и зачем, к чему бы ему это запоминать? Не более, чем бред воспалённого разума.       — Алло, Егор? Да, как прошло вчерашнее представление? Ага. Хорошо. Заеду.       Некогда думать о мертвецах, есть живые люди, есть вполне себе настоящие, важные дела, которые он должен выполнять.       (Но, идя вдоль знакомой дороги, к себе на контору, глазами он то и дело цеплялся за проходивших мимо людей, от которых пахло табаком. Это было глупо, казалось, что он давно перестал таким страдать, а после сегодняшнего сна, будто бы откатился на пять лет назад, когда искал брата везде: в толпах, в очередях, в чужих лицах. Только никогда не находил.       Потому что это бесполезно. Адам мёртв.)       — …Прокопенко в больнице, а я — на его месте. Неплохой размен, а? - Борисов поправлял волосы, то и дело вертясь возле зеркала в его кабинете. Альберт сипло вдыхал и выдыхал воздух, держась за виски. Антон остался в нии, сейчас так будет лучше.       Ему и одного идиота выше крыши. — Отличный, файнали фигуры на доске двинулись. Только ты сильно не зазнавайся, не теряй концентрации.       — Да ты что, я самый концентрированный человек в Петербурге сейчас. - одарили его самой харизматичной улыбкой, которая должна сваливать всех вокруг на колени. Всех, кроме Новака, потому что он не слишком уж верит в эти слова. — А как мы закончили наш первый акт! Взрыв, огонь, как крутой боевик.       Огонь. По спине прошла крупная дрожь и плечи дернулись так резко, что чуть на стуле не крутанулся. Взгляд к фотографии упал.       На этих лицах не было большого счастья. Адам потрёпанный, в пластырях, которые клеил ему Альберт за час до этой “семейной" фотосессии. Лицо отца он вырезал давным-давно. Остались лишь они вдвоём. Сейчас остался один лишь он.       — А вот вам, Альберт Яковлевич, концентрация как раз не помешает! Что у нас тут… - он просто не мог избавиться от мыслей, ничего удивительного и нового! А вообще-       — Эй! - рамка в чужих руках, голубые глаза пристально вглядываются в фотографию, о нет, он убьет это человека, рано или поздно убьёт. — Егор, не борзей, поставь на место.       Что-то, наверное, в тупой башке напротив щёлкает, ведь Борисов в жесте “всё, сдаюсь-сдаюсь" опускает рамку на место. Ставит криво. Ещё и запачкал своими пальцами стекло! Интуитивно получается вытащить платок, чтобы протереть.       — Ты просто помешан на порядке. - неправда. Ладно, частично правда. — А ещё я кажется понял, как ты выкрутишься из всей этой истории! “Это был не я, а мой злой брат-близнец!” Ха-ха, умно!       Будь у него сейчас пистолет в ящике — Альберт бы и минуты не подумал, выстрелил бы, такое уж навязчивое желание вынести придурки мозги. Если мозги там вообще есть.       — Это несмешно. - так нахмурился, что переносицу свело, а Егор под этим взглядом окончательно угомонился, только нервно поправляя пиджак. Значит, не совсем тупой. — Мой брат умер. Он мёртв, и мёртв худшим образом — ни тела, ни дела, ничего. Официально пропал, неофициально никому, кроме меня, оказался нахуй не нужен.       Мат в речи непривычен: был чем-то с юношеских годов или когда ситуация на грани. Сейчас грани нет просто… Просто за больное, сволочь, за открытую рану.       — Я… Я ж не знал. Прошу прощения и соболезную. - Егор помрачнел и виновато покачал головой. — Теперь я, без шуток, понимаю другое: почему ты влез в эту историю.       “Выйди вон.” — хочется рявкнуть, долбануть по столу, но ярость застревает комом в горле и уходит в грудь. — Отлично, я рад, что теперь тебе всё понятно. А сейчас закрыли тему и возвращайся к работе.       Надо держать себя в руках, выпалил лишнего. Не обязательно его соучастникам знать, что там на личном. Что на личном ни девушек, ни партнёров, никого, кроме пропавшего без вести брата. Нет, не пропавшего, — мёртвого.       Тот сон, с прошлой недели, нагрянул в двойном размере, подарил ложную надежду, которая когда-то разбилась на куски и была закопана там, где никто не достанет. Егор уходит пристыженно, закрывая за собой дверь. Спасибо и на этом.       А потом, как по команде, раздаётся звонок.       Звонит телефон, какой-то странный рингтон. Даже с ходу и не понять, какой из всех! Рабочий в кармане? Нет. Его неотслеживаемый? Тоже нет. Какой же тогда? Ящик стола открывается, экраном вверх горит телефон, звонок всё идёт и идёт. Альберт всё не берёт, застыл.       Звонит телефон с его старым номером, звонит телефон, которым он уже почти не пользуется. На экране неизвестный номер. Дрожащая рука тянется и поднимает трубку. Ошиблись номером, должно быть.       — Здравствуйте, прошу прощения, мне кажется, вы ошиблись номером. - выходит чересчур неуверенно, даже не наигранно.       В ответ из трубки доносится… Очень тяжёлое дыхание, хриплое, такое, будто лёгкие не раскрываются до конца. Вызывает странные, бредовые ощущения, как во сне. Дыхание вдалеке, но словно бы в самое ухо, обдавая лицо теплым воздухом. — Вы Альберт? Новак?       Чужой голос режет ухо ещё сильнее, чем дыхание, неуверенные вдохи. Незнакомый, пугающий, тяжёлый, отрывистый. Человек на той стороне его знает, но откуда? Почему его старый номер?       — Да? Прошу прощения, кто вы?       Тишина. Если так можно назвать звук дыхания, которое даётся его обладателю с трудом.       — Я знаю, где… - громкий вдох, кашель, — где находится Адам.       Сброс.       Звон уже не телефона, звон внутри головы, вся комната будто во тьме, звёздочки в глазах. Какого мать его хрена?! Кто?! Откуда?! Это тупая шутка, да? Он только выпустил Борисова, а тут нате! Это прослушка? Что за херня?       Нервное моргание, руки на плечах. Раз, два, три, четыре, пять он гладит плечи, гладит лицо, вытирает руки платком. Надо их вымыть, срочно надо их вымыть и плевать, что мыл всего час назад. Это невозможно, это бред. В голове вертится и вертится мысль, что сейчас, сейчас уж точно всё пойдёт по пизде.       Положил, поднял телефон, снова положил и снова поднял, с верой в то, что это спасет от сердечного приступа в его-то возрасте.       Кто-то закинул ему крючок, ловит на живца. И он не верит, не хочет верить. Ведь если Адам жив, то всё это время Альберт мог его найти, мог ему помочь. Просто сделал для этого недостаточно, смирился и похоронил. А его брат мог быть…       Много, где мог. Лицо горит, он снова, как и пять лет назад, сжимает в пальцах пшеничные кудри, прижимается лицом к столу и хочет кричать. За все эти годы он не проронил ни слезы, а сейчас был готов выплакать глаза, только бы стало легче.       Подсчет не помогает, тревожное наведение порядка на столе — тоже. Он протирает рамку уже третий раз за последние несколько минут. Поднялся бы и вымыл руки, но ноги онемели, не мог от телефона отойти.       (Сказали, что знают, где находится его брат. Но не назвали ни адреса, ни людей, к кому можно обратиться. Просто закинули удочку и ждут, пока он сойдёт с ума. А он ведь сойдёт.)       В бреду он добрался до дома, через наушник перенося свои встречи. Сегодня он бесполезен, сегодня никому не поможет, да на нём лица нет. Бледен как смерть, а лоб вправду горит, всё, как во сне.       Старый телефон взял с собой домой. Не мог отпустить. И снова, снова, как годами ранее, ждал звонка, прикусив губу.       Вместо звонка — смс. С того же номера, ровным текстом ему пришёл заветный адрес. И ожидать можно было чего угодно: от заброшенного склада, до кафе в центре, где его встретят, чтобы обсудить детали. Не ожидал Альберт адреса городской больницы.       И снизу, в самом конце подпись: в регистратуре скажите, что к “Огнепоклоннику”. Адвокат.       Снова огонь. Огнепоклонник, где он мог слышать это прозвище? Неужто… Неужто те пожары полгода назад? Прекрасно, просто замечательно! Стас был прав: жаль человека, который свяжется с этим делом. Как так получается, как ему может настолько, черт дери, везти?       И, возможно, стоило набрать Егору. Стоило его к этому привлечь, это может быть ловушка, западня. Но нет. Плевать, Альберт справится, он справлялся со всем и всегда сам, он это умел. Собрался, пожалуй, быстрее, чем собирается на важнейшие заседания.       Закрыл дверь. Вернулся, проверил, что закрыл. Выбрал маршрут и вызвал такси. Не так уж далеко, надо успеть в часы приёма. Это несложно, пройти в больницу — ещё легче.       — Я к Огнепоклоннику, его адвокат. - на всякий случай документы с собой, ладно, документы с ним всегда. Женщина средних лет, сидящая за компьютером, поднимает на него удивленный взгляд.       — О, наконец-то, мы уж думали, что следствие застыло! Он в 512 палате, но вы можете найти его… В игровой комнате, да. Он проводит очень много времени с детьми, вообще, человек спокойный я вам скажу, даже не верится… - о, это болтовня на час. Альберт неуверенно мотает головой и снимает свое пальто.       — Большое спасибо. - беглый взгляд на бейдж. — Лидия Григорьевна, а где у вас гардероб?       Женщина замолкла, а после аж расцвела. — Вперёд и направо, молодой человек. Удачи вам.       Всего ничего, чтобы порадовать простого человека, да? Но теперь стало пакостно, он вправду влез по самые уши. Откуда психопату-поджигателю знать хоть что-то про его брата? Но тут встаёт другой вопрос: откуда этот психопат достал его старый номер? Не мог же, извините меня, найти его в случайной телефонной книжечке!       Лифт душил, всё это здание душило, он ненавидел больницы. Он вспоминал Адама, лежащего на больничной койке, с катетером в руке, смотрящего сквозь него пустым, заплывшим, мыльным взглядом. И кто знает, что было в той капельнице, чем его пришлось обколоть. Страшно.       Но тут на этаже — детский смех, счастливые голоса, какой-то мультсериал по ТВ. Игровая комната именно такая, какой её и представляешь: цветной ковёр, пазлы, игрушки, детские стулья, маленький стол, толпа детей перед светящимся экраном и…       И единственное, что ломало эту добрую, счастливую картину, сидело на другой стороне комнаты, наблюдая за детьми. Человек в бинтах, с ног до головы, мумия не иначе. На руках ожоги, ноги скрыты под больничной пижамой, лицо такое, будто его варили заживо или пытались зажарить.       Сразу видно, Огнепоклонник, сумасшедший пироман, принимающий сейчас очередную дозу таблеток, чтобы дожить до утра. Глоток, Альберт сглатывает ком в унисон с тем, как живая мумия проглатывает последнюю таблетку и открывает глаза…       Светло-карие, золотые глаза.       Весь мир застыл. Шум телевизора заглох, как и детские голоса. Свет за окном погас, запах хлорки в коридоре исчез. Всё стихло, а потом закрутилось, завертелось как спираль, как калейдоскоп. Ничего не существует, руки становятся ватными, тело не слушается, а потом всё пищит.       Снова боль, до звёздочек под веками. Это бред, он бредил, так не могло быть. Оказывается, что могло. Ноги подкосились, ещё секунда и голова встретила бы пол, но Альберт вцепился в дверной косяк так, будто от этого зависела его жизнь, впился из последних сил. На него смотрело золото глаз. Человек обгоревший, изуродованный, как уголёк, но эти глаза он не перепутает никогда. Грудь тисками сжало как много лет назад.       Эти глаза он видит каждый день в зеркале, эти глаза он видел на фотографии, эти глаза он искал в толпах людей, эти глаза он знал, он знал их как самого себя, ведь они… Они у них общие.       — Адам? - голос срывается на половине, оставаясь воем раненного зверя в воздухе, а лицо обжигают скупые слёзы. Он падает, он падает глубоко, в забытую давно бездну, он падает, теряется в чужих чертах. Нет, насколько бы они ни были изуродованы — они и его собственные.       И кожа, обожженная, словно неживая, будто это — грим, стягивается, изображая ухмылку, такую знакомую, родную ухмылку. Взять бы в руки, коснуться подушечками пальцев, поверить, что всё это взаправду. — А ты не рад?