Часть 10

      POV Сириус Блэк              В доме на площади Гриммо, 12 царила тишина, от которой звенело в ушах. Не та благодушная, сонная тишина последних недель, а густая, тяжёлая, как похоронный саван. Воздух в столовой, где собрался Орден, был спёртым от дыма трубок, несвежих мантий и немой ярости.       Я стоял у камина, прислонившись к мраморной полке, и чувствовал, как дрожь мелкой злобной дрожью бежит по рукам, сжатым в кулаки. Хотелось бить. Бить стены, бить эту проклятую портретную раму с вечно ворчащей матерью, бить лица тех идиотов из Министерства, что устроили эту цирковую арену в Хогвартсе. Но больше всего — бить себя. Потому что знали. Чёрт побери, мы знали.       — Повтори ещё раз, Наземникус — голос Дамблдора, обычно тёплый и размеренный, сейчас звучал устало, но безжалостно чётко. Он сидел во главе стола, его длинные пальцы сложены домиком перед собой. На лице не было и тени от того яда, что едва не пролился ему в ухо несколько часов назад. Только глубокая, древняя усталость.       — Говорю, слышал я это. Месяц назад, может, полтора. В «Горбатом Еже». Пьяный до состояния чернильного пятна, какой-то оборванец из числа тех, что бегают по подворотням Лютного Переулка. Болтал, что «старика с бородой пора сшибать с трона», что «спящие проснутся, когда прольётся кровь феникса». — Наземникус плюнул в сторону камина. — Пьяный бред. Такое каждый вечер услышишь. Ни имён, ни дат, ни мест. Только этот… пафос. «Сигнал для спящих». Я передал Альбусу. Решили, что провокация или бред сумасшедшего. Кто ж знал, что этот сумасшедший окажется Грейбэком?       «Горбатый Ёж». Кабак, куда сбрасывают отбросы магического Лондона. Источник, на который в обычное время плюнули бы и забыли. А теперь этот плевок едва не стоил жизни величайшему волшебнику нашего времени.       Кингсли Шеклболт, массивный и невозмутимый, как скала, лишь покачал головой, его серьга в виде кольца блеснула в свете свечей.       — «Спящие», — произнесла Эммелин Вэнс, её изящное лицо исказила гримаса отвращения. — Наследники Грин-де-Вальда. Мы думали, они вымерли, как мамонты. Рассосались по миру после его падения.       — Очевидно, нет, — сухо парировал Снейп. Он стоял в тени, отдельно ото всех, и его чёрные глаза, холодные и оценивающие, скользили по лицам собравшихся. — Фанатизм — болезнь, которая умеет дремать в ожидании подходящего носителя. Или, как в случае с Грейбэком, подходящего зверя. Они не просто существуют. Они действуют. И их первый удар был направлен в самое сердце сопротивления.       Сердце. Да. И едва не достиг цели. Мысль о том, что этот тварь, этот живодёр Грейбэк, мог… Я с силой оттолкнулся от камина, не в силах больше стоять на месте.       — И что теперь? — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись. Все взгляды устремились на меня. — Ждём следующего пьяного намёка в другом кабаке? Пока они не решат, что «сигнал» не сработал, и не попробуют снова? Может, в следующий раз не ножом, а «Авадой»?       — Сириус, — тихо, но твёрдо сказал Люпин. Он сидел бледный, с тёмными кругами под глазами. Весть об оборотне-фанатике, оскверняющем имя всех, кто, как он, вынужден жить с проклятием, ударила по нему сильнее, чем по другим.       — Нет, Римус! — я ударил кулаком по каменной полке. Пыль столбом поднялась от старых книг. — Он проник в Хогвартс! Проклятую крепость Дамблдора! Висел на балке, как паук, и ждал своего часа! А мы что? Мы тут сидим и разбираемся, какую оплошность допустили, оценивая достоверность слухов!       — Мы не обладали достаточной информацией, чтобы действовать иначе, — спокойно сказал Дамблдор. Его взгляд встретился с моим. В этих голубых глазах я увидел не упрёк, а ту же самую ярость, что кипела во мне, но закованную в лёд столетнего опыта. — Предупреждение было туманным. Укреплять охрану замка на основании подобных слухов — значит играть на руку тем, кто сеет панику. Я принял решение. Оно оказалось ошибочным. Теперь мы знаем, что противник не только существует, но и обладает достаточной изобретательностью и дерзостью, чтобы попытаться осуществить подобное.       — И что мы знаем о нём? — спросила Аластор Грюм, его магический глаз бешено вращался, осматривая потолок и стены, как будто ожидая найти там ещё одного убийцу. — Один пойманный волк-фанатик, который наверняка уже напичкан сывороткой правды по самые клыки. Один. И тот провалился.       — Не совсем, — раздался новый голос.       Профессор Макгонагалл, обычно невозмутимая и собранная, выглядела натянутой, как струна. Прямая спина, плотно сжатые губы, но в глазах — тревога, которую она не могла скрыть.       — Провал Грейбэка, — продолжила она, отчеканивая слова, — обернулся… демонстрацией. Демонстрацией, которую видел весь Хогвартс. Речь идёт о Гарри.       В комнате стало ещё тише. Моё сердце упало, а затем заколотилось с новой, лихорадочной силой.       — Гарри? — вырвалось у меня. — Что с Гарри? Он… он же остановил его. Мы знаем.       — Он остановил его, Сириус, — Минерва посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, от чего по спине пробежал холод. Не страх. Оцепенение. — Но то, Как он это сделал… Это не был обычный дуэльный поединок. Это было… методичное уничтожение. Он предвидел каждое движение Грейбэка. Уворачивался от заклинаний с… с акробатической легкостью, на которую не способен даже тренированный аврор. Он использовал рукопашный бой. Специфический, смертоносный. А затем… — она сделала паузу, как бы подбирая слова. — А затем он заставил его говорить. Смотрел ему в глаза, и Грейбэк, сломленный, начал изливать всё. О «спящих», о Грин-де-Вале, о «сигнале». Это было похоже на самое мощное невербальное и незаклинательное воздействие Империуса, которое я когда-либо видела.       — Вертит глазёнками, пока тот не затрещит, — проворчал Грюм, но в его тоне тоже слышалось некое зловещее любопытство.       — Его глаза, — тихо сказал Снегг, и все, включая меня, повернулись к нему. — Мы думали что он может просто накладывать иллюзии... но мы ошиблись... Поттер может подавить волю с помощью этих глаз... Плюс он говорил, что может предвидеть действия противника... Со стороны это выглядело так будто он читал мысли Грэйбека...       — Что ты хочешь сказать, Северус? — голос Дамблдора оставался ровным.       — Я хочу сказать, — отчеканил Снегг, — что Поттер демонстрирует навыки и способности, источник которых не прослеживается. В учебной программе Хогвартса такого нет, хотя вы и сами об этом прекрасно знаете. Это чуждый арсенал. И он использовал его сегодня с пугающей эффективностью. Вопрос в том, откуда он его взял и… насколько этот источник контролируем.       Я хотел заорать. Хотел броситься на Снейпа и заткнуть его гнусную пасть. Но слова застревали в горле. Потому что он, чёрт его побери, был прав в главном. Мы не знали. Я не знал.       — Гарри сейчас в больничном крыле, — снова заговорила Макгонагалл, и её слова приглушили нарастающий гул в комнате. — У него сломано ребро. Грейбэк бросил его через себя с такой силой… Он будет в порядке, — добавила она, увидев, вероятно, как побелело моё лицо. — Мадам Помфри уже работает. Но он отказывается говорить о деталях боя. Отвечает уклончиво. Говорит только об очевидном: что увидел нападавшего, что действовал инстинктивно.       «Инстинктивно». О, Гарри. Какие инстинкты учат двигаться так, как описали? Какие инстинкты заставляют вращаться узоры в глазах и вырывать правду из сознания?       — Он спас мою жизнь, — мягко сказал Дамблдор. Все замолкли. — И раскрыл заговор, о котором мы лишь смутно догадывались. Это факт. Мотивы и методы… подлежат изучению. Но не осуждению. — Он посмотрел на Снегга, потом на меня. — Гарри остаётся нашей главной заботой и нашей главной… загадкой. Орден должен теперь работать в двух направлениях: расследовать деятельность «спящих» сторонников Грин-де-вальда и… внимательно наблюдать. Не как за подозреваемым, — тут его голос стал твёрже, — а как за союзником, который, возможно, несёт в себе бремя, непосильное для любого из нас. Но также не стоит забывать о нашей борьбе с Тёмным лордом.       Союзник. Бремя. Слова висели в воздухе.       — А Амбридж? — спросила Молли Уизли, до сих пор молча сидевшая, сжимая в руках платок. — Эта… эта женщина всё ещё там. После такого! Разве её не отстранят?       На лице Дамблдора появилась тень той самой усталости.       — Министерство, миссис Уизли, уже представило сегодняшнее происшествие как «изолированный акт безумия со стороны опасного преступника-оборотня, своевременно обезвреженного бдительной охраной замка». Упоминание о Гарри… минимизировано. Упоминание о мотивах Грейбэка исключено. Долорес Амбридж остаётся Высшим инквизитором. И её позиции, боюсь, только укрепились. Теперь у неё есть «доказательство» необходимости жёсткого контроля за безопасностью в школе.       Ирония ситуации была настолько горькой, что хотелось смеяться. Гарри раскрыл заговор, который Министерство игнорировало, и в награду усилил позицию своего главного мучителя в стенах Хогвартса.       Собрание медленно перетекло в обсуждение мер безопасности, распределение патрулей, анализ старых дел на предмет намёков на деятельность вальдерианцев. Я почти не слушал. В ушах гудело. Перед глазами стоял образ: Гарри, мой крестник, с таинственной силой в глазах и сломанным ребром в больничной койке. Сражающийся со зверем в одиночку, потому что взрослые, призванные его защищать, оказались слепы и глухи.       И тихий, настойчивый голос в глубине сознания шептал: он уходит от нас. В какую-то тьму или к какому-то свету — неизвестно. Но уходит. И ты, Сириус Блэк, сидишь тут, в своей родовой тюрьме, и не можешь сделать ничего, кроме как наблюдать, как он становится тем, кого ты уже не понимаешь.              ******************************************************************              Комната отшумела последними спорами о сегодняшнем инциденте и опустела под завывание вьюги за окнами. Только у потухающего камина сидели Гермиона и Рон, не находя покоя. Пламя отбрасывало нервные тени на их лица.       — Он просто… разобрал его, — тихо проговорил Рон, уставившись в пепел. — Как мой отец старый радио-приёмник. Удар сюда, блок тут, волшебная молния — и готово. Это было… неестественно.       — Это было эффективно, — поправила Гермиона, но в её голосе не было привычного одобрения. Была тревога. — И это самое пугающее. Он не паниковал. Не злился, как обычно. Он… действовал. По какому-то плану, которого мы не видим.       — Он себя чуть не убил! — выдохнул Рон, обхватив голову руками. — Его бросили об камень! И он после этого вскочил и сделал так, что у того волосы дыбом встали! Как?! Он что, нарочно ломал себе рёбра все эти годы на квиддиче, чтобы мы не догадались, на что он способен?       Гермиона молчала, её пальцы теребили складки платья. Она видела глаза Гарри. Алые, с чёрным узором. Те самые, что были на Гриммо-плэйс, когда он смотрел на них, не видя. Тогда это списали на стресс, на травму. Теперь это обрело ужасающий контекст.       — Он менялся весь семестр, — сказала она почти шёпотом. — Усталый, отстранённый. Я думала, это «Пророк», Симус, Амбридж… Но это было что-то глубже. Он что-то изучал. Что-то, чего нет в нашей программе. Мы спрашивали — он отмалчивался или врал.       — И Сириус ничего не знает, — мрачно констатировал Рон. — И Дамблдор, похоже, тоже. Получается, он один. Со всем этим… чем бы это ни было.       Пауза повисла тяжёлой, липкой тканью. Потом Рон неуверенно поднял взгляд.       — А что если… посмотреть? — выдохнул он.       — Куда посмотреть? — нахмурилась Гермиона.       — Ну… Он же не всё на себе носит. У него тут сундук. Может… Может, есть хоть какая-то подсказка? Книга? Заметки? Что-то, что объяснит, откуда он научился ходить по потолку и выбивать душу из людей взглядом!       — Рональд Уизли, мы не можем рыться в его вещах! — возмутилась Гермиона, но протест звучал вяло. Любопытство и страх грызли её изнутри.       — А что мы ещё можем? — спросил Рон с неожиданной для себя прямотой. — Спросим? Он снова соврёт или промолчит. А я… я боюсь, Гермиона. Не за него. Я боюсь его. И боюсь того, что с ним происходит, пока мы тут сидим и гадаем.       Этот последний аргумент стал решающим. Через пять минут они стояли перед старым сундуком Гарри у его кровати. Гермиона несколько раз взмахнула палочкой, отменяя простейшие защитные чары (их было поразительно мало), и щёлкнул замок.       Одежда. Книги. Ничего особенного. Рон с разочарованием копался в знакомых свитерах, пока его пальцы не наткнулись на необычно плотную, тяжёлую ткань в самом низу.       — Что это?..       Он потянул, и в свете люстры предстало то, что заставило их обоих замереть.       Это была не школьная мантия. Это была мантия, сшитая из плотного, почти грубого сукна, с глубоким капюшном в форме клюва и нарочито простым кроем до колен, застёгивалась на крючки, похожая на те, что носили авроры, но без нашивок и знаков отличия. За исключением одного. На спине, в районе лопаток, был вышит символ. Тот самый, что Гермиона видела в книге «Сказки Барда Бидля». Знак Даров Смерти. Алый, будто кровью.       — Что… — начала Гермиона, но Рон уже вытаскивал следующее.       Сапоги. Но какие-то странные: из тонкой, но прочной красной кожи, с длинным голенищем, закрывающим колено. Подошва была тонкой, почти как у балеток, без каблука. Рядом — пара классических чёрных кавалерийских сапог, добротных. Перчатки без пальцев с металлическими бляшками на костяшках. Широкий пояс с множеством плоских карманов, наручи…              — Это всё не его, — прошептал Рон. — У него никогда такого не было. И купить летом он не мог. Он же был заперт на Гриммо!       Но главной находкой стал мундир. Рон вытащил его, и ткань тяжело опала, поглощая свет. Густо-чёрный габардин, приталенный, с подчёркнутыми плечами. И контраст — алый бархат. На стоячем воротнике, на широких обшлагах. По краю — сложная серебряная вышивка: перья, сплетающиеся с черепами. В центре каждого обшлага — герб: серебряный скелет орла, восседающий на Адамовой голове. Погоны с бархатным вензелем «P». Внутри — алая шёлковая подкладка и глубокий капюшон.       — Он готовится к войне, — голос Гермионы прозвучал отчуждённо. — Не к обороне. К войне. Смотри.       Она осторожно отодвинула одежду и достала книги. Четыре тома:       «Учебное пособие для мракоборцев по боевой магии (редакция 1977 года)». Потрёпанный, с пометками на полях незнакомым почерком.       «Окклюменция: лёгкий способ держать эмоции под контролем». Новая, но с закладками.       «Кендзюцу: путь меча (обучающая книга с колдографиями)». Японское издание, иллюстрации двигались, демонстрируя смертоносные стойки.       «Инструкция по проведению расследований и оперативно-следственных мероприятий (редакция 1989 года)». Издательство Российской империи магов. Сухой, официальный шрифт, печать с двуглавым орлом.       Гермиона открыла последнюю книгу на случайной странице. «Параграф 17: Нейтрализация магических существ повышенной опасности при невозможности отступления. Приоритет — немедленное обездвиживающее воздействие, а не поиск теоретического обоснования».       Она вспомнила его слова Амбридж. Дословную цитату.       — Он не спорил с ней, — осознала она, и по спине пробежал холодок. — Он цитировал наизусть боевой устав. Чужой страны. Откуда?..       Рон взял в руки мундир, его пальцы дрожали.       — Кем он хочет стать?.. — в его голосе звучал потерянный ужас. — И что это за «P»? Поттер? Или… что-то ещё?       Они сидели на полу среди разбросанных свидетельств чужой, пугающей жизни их лучшего друга. Ответов не было. Было только тихое, растущее понимание, что Гарри, которого они знали, уже ушёл. А тот, кто пришёл на его место, одет в алый бархат и чёрный габардин, и читает книги о том, как лучше всего нейтрализовать угрозу. И они не знали, остались ли они в его списке друзей, или тоже стали частью поля боя, которое он для себя очертил.       ******************************************************************              Дафна Гринграсс лежала на спине, уставившись в полог своей кровати. В спальне было тихо — лишь ровное дыхание спящих Пэнси Паркинсон и Миллисент Булстроуд. Трейси Дэвис ворочалась за своей ширмой. Астория, её сестра, сладко спала в соседней кровати, её светлые волосы растрепались по подушке.       Но Дафна не спала. За закрытыми веками она снова и снова видела одно и то же.       Не Большой зал и не хаотичный бой. Не сверкающие заклинания и не рык оборотня. А момент, растянувшийся в вечности. Изумрудная вспышка «Авады», летящая прямо на неё. Полное, ледяное понимание, что это конец. И затем — громовой хлопок, запах озона, железная хватка вокруг талии. Мир перевернулся, замелькали камни потолка, и она оказалась прижатой к твердой, напряжённой груди, вцепившись в рваную мантию, пока он, нарушая все законы гравитации, стоял на потолке.       Гарри Поттер. Он спас ей жизнь. Не раздумывая. Рискуя своей. Снова. На башне он спас её от неё самой. Теперь — от чуждой магии.       Она медленно перевернулась на бок, лицом к стене. В груди бушевал хаос, который её безупречные окклюментивные щиты, выстроенные годами, не могли полностью усмирить.       Он был загадкой. Жгучей, опасной, невероятной загадкой. Она видела его усталым и измотанным в коридорах. Видела, как он спорил с Амбридж, и в его глазах тогда была ярость, но ярость старая, знакомая — ярость загнанного в угол подростка. А сегодня… сегодня в этих глазах горел холодный, безжалостный алый свет. И это был не просто свет. Это была сила. Сила, которая читала движения оборотня как раскрытую книгу. Сила, которая вырвала из него тайны одним взглядом. Сила, которая позволила ему двигаться как тень, биться как профессиональный убийца и парить на потолке, держа её в своих руках.       Она должна была бояться. Бояться его. Как боялись все в Большом зале. В её мире сила либо контролировалась, либо уничтожалась. А его сила… она была дикой. Чужой. Не подчинявшейся известным правилам.       Но страх, который она чувствовала, был другого рода. Не животный ужас перед хищником. А трепет. Трепет перед чем-то безмерно большим, чем она могла постичь. И… благодарность. Глубокая, всепоглощающая, неудобная благодарность.       Он видел её на краю. Буквально и фигурально. И не отвернулся. Не использовал это против неё. Он… понял. Своим извращённым, опасным способом — но понял. А теперь снова бросился в огонь за неё.       «Он балансирует на своей собственной пропасти, — подумала она, вспоминая его слова на башне. — И вместо того чтобы упасть, он научился ходить по её краю. И увлекает за собой».       Мысли о Нотте, о договоре, о будущем, которое душило её ещё вчера, теперь казались мелкими, душными, неважными. Рядом с тем, что она сегодня увидела, интриги её родителей выглядели детскими играми в песочнице.       Она потянулась под подушку, где лежал аккуратно сложенный, чистый носовой платок. Мадам Помфри выдала ей, когда Дафна, уже после всего, не смогла сдержать слёз от нервной разрядки. Дафна сжала ткань в кулаке.       Он сказал: «Переиграть, используя их же правила». Он предложил ей не бегство и не капитуляцию, а стратегию. Холодную, расчётливую, возможно, беспощадную. Ту самую, которую использовал он сам.       И впервые за много лет будущее перестало казаться туннелем с одним, ужасным выходом. В нём появилась щель. И сквозь эту щель пробивался странный, алый свет. Свет тех самых глаз.       Она не была наивной. Она не влюбилась в спасителя с первого взгляда. Это было бы смешно и опасно. Но в ней зародилось что-то другое. Интерес. Острый, аналитический интерес. Желание разгадать эту загадку. И… признание. Признание в нём равного. Не по крови, не по статусу. По силе духа. По готовности сжечь мосты.       Он был Гарри Поттером. Парнем из враждебного факультета. Её семья презирала бы её за саму мысль о… сближении.       Но, лёжа в темноте, Дафна Гринграсс позволила себе улыбнуться. Крошечной, едва заметной улыбкой. Потому что правила, диктуемые её семьёй, всё чаще казались ей глупыми. А правила, по которым играл Гарри Поттер, вели в совсем другой мир. Мир, где можно было не падать в пропасть, а перепрыгнуть через неё.       И она решила, что хочет узнать правила этой новой игры. Даже если это будет самый опасный поступок в её жизни.              ******************************************************************              Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, не смягчали ледяную атмосферу в узком коридоре на третьем этаже. Теодор Нотт, бледный от сдержанной ярости, преградил путь небольшой группе слизеринцев. Его взгляд, острый и ядовитый, был прикован к Дафне Гринграсс.       — …так и представляю, — шипел он, и его голос, тихий, но отчётливый, резал слух. — Знаменитый Поттер, наш школьный герой, хватает за талию первую попавшуюся. И ведь некоторые так и рвутся в эти объятия, да? Словно забыв, кто они и с кем имеют дело. Шлюха дворовая, которой любое внимание лестно, даже от выродка.       Дафна стояла неподвижно, как изваяние. Только лёгкая дрожь в сжатых на мантии пальцах выдавала невыносимое напряжение. Астория за её спиной побледнела, пытаясь шагнуть вперёд, но один из семикурсников блокировал её движение.       — Остроумие, Теодор, — ледяным, режущим стекло голосом произнесла Дафна, — всегда было твоей сильной стороной. Особенно когда аргументы заканчиваются, а мозгов не хватает, чтобы придумать что-то, кроме примитивных оскорблений, почерпнутых, судя по всему, из лексикона пьяных маглов в портовых кабаках. Ты хотя бы сам их понял, или просто запомнил самые громкие слова?       Нотт дернулся, будто её слова были физическим ударом. Его надменность треснула, обнажив кипящую, детскую ярость. Он не привык, чтобы ему так отвечали. Особенно женщины.       — Заткнись! — взревел он, и его рука, сжатую в кулак, резко занеслась для удара.       Драко рванулся вперёд с хриплым: «Нотт, не смей!», но второй семикурсник грубо прижал его к стене. Блейз, всегда такой расслабленный, напрягся, как пружина, его глаза, обычно ленивые, теперь метали молнии, но дистанция и блокирующие тела не давали ему вмешаться. Трейси вскрикнула.       Удар не достиг цели.       Между Ноттом и Дафной просто возник Гарри. Не подбежал, не впрыгнул — возник. Без звука, без вспышки света, лишь лёгкий, почти неуловимый хлопок воздуха. Его правая рука, обёрнутая повязкой поверх следов от пера Амбридж, ловила летящий кулак Нотта в открытую ладонь. Хруст костей не последовал — хват был железным, но рассчитанным. Он просто остановил удар, не дав ему развить силу.       Гарри не сказал ни слова. Он лишь посмотрел на Нотта. Это был не яростный взгляд героя-гриффиндорца. Это был холодный, оценивающий взгляд хищника, измеряющего дистанцию до горла. Он сжал руку Нотта ещё сильнее — раздался тихий хруст — и затем просто отпустил его, разжав пальцы.       Повернувшись, он проигнорировал всех, включали Дафну, чьи глаза были широко раскрыты от шока, и направился к арке, ведущей в Главный зал. Его шаги были бесшумными, движения — экономными, будто каждое мышечное волокно было под контролем.       Нотт стоял, тряся онемевшей рукой, лицо его перекосила смесь боли, унижения и бешенства. Он не ожидал такого. Ни скорости, ни этой леденящей тишины. С пронзительным шипением он развернулся и зашагал прочь в противоположном направлении, расталкивая семикурсников, которые смотрели теперь с растущим недоумением.              ******************************************************************              Главный зал гудел от воскресных разговоров, но этот гул оборвался, когда в арке появилась напряжённая группа слизеринцев, а через мгновение следом — Теодор Нотт, лицо которого было искажено чистой ненавистью. Его взгляд выцепил спину Гарри, который уже шёл к столу Гриффиндора.       — Я С ТОБОЙ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ, ПОТТЕР! — проревел Нотт, и его голос, сорванный от ярости, прокатился по залу.       Дафна, шагнувшая было вперёд, чтобы встать между ними, резко отшатнулась, когда Нотт грубо, почти с ненавистью, оттолкнул её плечом, не отрывая взгляда от своей цели.       Нотт действовал на отчаянии и адреналине. Он рванулся вперёд, и его сжатый кулак со всей силы обрушился на затылок Гарри — туда, где основание черепа. Удар был грязным, подлым и рассчитанным на то, чтобы выручить любого.       Раздался глухой, кошмарный стук кости об угол деревянной скамьи. Тело Гарри Поттера, казалось, обмякло и рухнуло на пол. А затем — взорвалось. Не кровью и не светом, а плотным облаком ослепительного белого дыма, который на секунду скрыл всё вокруг.       В наступившей гробовой тишине, сквозь медленно рассеивающийся дым, раздались звуки. Неторопливые, саркастичные, отчётливые.              Хлоп. Хлоп. Хлоп.              Все головы повернулись на звук.       У дальней стены, прислонившись плечом к каменной кладке, стоял Гарри Поттер. Совершенно целый. На его лице не было ни злости, ни торжества. Была лишь глубокая, усталая холодность. Он перестал хлопать и медленно прошёл сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как перед призраком.       Он остановился в центре зала, между столами, прямо напротив бледного, трясущегося от непонимания Теодора Нотта. Все замерли, включая преподавателей за высоким столом. Дамблдор медленно опустил свою ложку. Снейп застыл, его чёрные глаза сузились до щелей.       Гарри поднял правую руку. На его безымянном пальце, где раньше ничего не было, теперь сверкало платиновое кольцо невероятной работы. Рельефный узор из крошечных, мастерски выточенных черепов, казалось, шевелился в свете факелов, нашептывая истории о древней смерти и силе. Оно излучало мощь, древнюю и безличную.       — Кольцо Главы Дома, — прошептал кто-то из старшекурсников за столом Когтеврана, и шёпот покатился по залу.       Гарри не повышал голоса. Но в наступившей тишине каждое слово падало, как камень.       — С этого момента, — его голос был металлическим и безжалостно чётким, — Дафна Гринграсс находится под защитой и Дома, чьё наследие я ношу. Любое оскорбление, любая угроза, направленная на неё, будут рассматриваться как оскорбление и угроза лично мне. И будут пресекаться соответствующим образом. Князь Певерелл сказал.       Он произнёс это как констатацию факта. Не как вызов, а как объявление нового, неоспоримого закона. Он не знал наверняка, сработает ли этот старый, прочитанный в сказке ход в мире магии. Но он видел, как глаза Нотта стали пустыми от шока, как по лицам чистокровных слизеринцев пробежала волна суеверного страха. Титулы, древние дома, публичные клятвы защиты — это был язык, который они понимали на уровне инстинктов. Он попал в самую точку.       Блейз Забини, стоявший чуть позади всех, не сводил с Гарри аналитического взгляда. Шутки с его лица слетели. Он видел не магию, которую можно повторить, а головоломку. Появился из ниоткуда. Кулак Нотта замер. Тело взорвалось дымом. Появился у стены. Никакого движения палочки. Ни намёка на трансгрессию. Как? Его ум лихорадочно работал, отбрасывая невозможные варианты, но ответа не было. Только холодный факт: Поттер сделал это. И теперь он играет в их же игру, но с картами такой дикой масти, что правила, похоже, писались под него.       Гарри задержал взгляд на Нотте, давая словам осесть, а затем, не удостоив больше никого вниманием, повернулся и направился к выходу из Зала, оставляя за собой взрывающуюся от шёпота тишину и девушку со слизеринского стола, которая смотрела ему вслед, сжимая в коленях под столом платок так, что суставы её пальцев побелели. В её глазах больше не было страха. Был огонь. И решимость.              ******************************************************************              Тишина Большого зала после ухода Гарри была оглушительной. Даже звон ложек и ножей казался кощунственным нарушением того священного ужаса, который оставило после себя его заявление. Гарри пообедал в абсолютной тишине, чувствуя на себе сотни взглядов — не все из них были враждебными. Многие, особенно из Хаффлпаффа и даже некоторые из Слизерина, смотрели с пугливым, но жадным любопытством. Закончив, он встал и ушёл, не оглядываясь. Его спина, прямая и неуязвимая, казалась вырезанной из того же тёмного камня, что и стены замка.       Рон и Гермиона бросились за ним, едва их парализованные мозги пришли в движение.       — Гарри! Погоди! — крикнул Рон, выскакивая в коридор.       Но коридор был пуст. Они обыскали ближайшие кабинеты, заглянули в пустой класс зельеварения, даже пробежались к озеру. Ничего. Гарри испарился, как и тогда, когда появился между Ноттом и Дафной — бесшумно и без следа.       Два часа бесплодных поисков опустошили их. Гермиона, наконец, остановилась, тяжело дыша, и схватила Рона за рукав.       — Бесполезно. Если он не хочет, чтобы его нашли, мы не найдём. Особенно после… после этого.       — После чего? — почти взвыл Рон, проводя рукой по лицу. — После того как он объявил себя князем какого-то рода? После того как взорвался дымом и появился у стены? Что с ним происходит, Гермиона?       — Я не знаю, — тихо, с отчаянием в голосе призналась она. — Но есть один способ хоть что-то понять. Библиотека.       Они направились туда, не как обычно — с целенаправленной энергией, — а как приговорённые, движимые мрачным, неутолимым любопытством.       В воскресенье библиотека была почти пуста. Мадам Пинс, словно серая сова, наблюдала за ними с высоты своего пюпитра, но не сделала замечания. Гермиона сразу же направилась в закрытый раздел, к полкам с генеалогией и историей магических династий. Она знала, что разрешения у неё нет, но её лицо, бледное и решительное, видимо, остановило хранительницу. Или та просто поняла, что после сегодняшнего некоторые правила можно временно игнорировать.       Она вытащила несколько самых пыльных, массивных фолиантов: «Летопись древнейших домов Британии», «Исчезнувшие династии: мифы и правда», «Тёмные страницы генеалогического древа», «Заметки о магических родах до Нормандского завоевания».       И начался марафон. Гермиона лихорадочно листала страницы, её перо скрипело по пергаменту, выписывая цитаты. Рон сидел рядом, подавленный, и лишь изредка пытался вникнуть в кашу из дат и имён.       — Вот, слушай, — наконец прошептала Гермиона, её глаза горели тревожным огнём. — «Дом Певереллов. Основан в VII веке нашей эры, предположительно на заре магического структурирования общества после ухода римлян. Основатель…» — она проглотила комок в горле. — «По неподтверждённым, но устойчивым легендам, восходящим к устным преданиям друидов, основателем рода считается сама персонифицированная Смерть (лат. *Mors*). Все последующие Певереллы считались её прямыми, кровными потомками».       Рон побледнел.       — Ты это серьёзно? Прямые потомки… Смерти? Как это вообще возможно?       — Магия, Рон! — выдохнула Гермиона, продолжая читать. — «Девиз рода: «Mors veniet ad omnes» — «Смерть придёт за всеми». В интерпретации самих Певереллов, согласно сохранившимся письмам, девиз толковался не как угроза, а как констатация непреложного факта. Никто не может укрыться от Смерти, даже её потомки, а посему искать бессмертие — величайшая глупость и оскорбление естественному порядку».       Она перевернула страницу, показывая Рону иллюстрацию.       — Герб. «Серебряный скелет орла, восседающий на Адамовой голове (черепе) с расправленными крыльями на чёрном поле».       — Фамильные черты, — продолжала она, водя пальцем по тексту. — «Чёрные волосы, тёмно-серые глаза (цвет грозового неба или пепла), кожа светлая, почти бледная, что контрастировало с тёмными волосами и создавало узнаваемый, несколько зловещий облик». У Гарри глаза зелёные, — заметила Гермиона. — Но волосы… и эта бледность в последнее время…       — Род прекратил существование в XVII веке, — перебил её Рон, прочитав заголовок. — «Из-за того, что последний глава дома, Дамокл III Певерелл, в припадке безумия или по неизвестным причинам, вырезал всех членов рода, находившихся в родовом поместье. Выжили лишь женщины, вышедшие замуж в другие дома до трагедии». Мерлин…       — Но до этого, — сказала Гермиона, листая дальше, — они были не просто ещё одним древним родом. Слушай. «Певереллы были известны как непревзойдённые некроманты и боевые маги, виртуозно сочетавшие в бою волшебную палочку, клинок и рукопашный бой. Их стиль характеризовался жестокостью и тотальным уничтожением противника. Известны случаи, когда они по одиночке или малыми группами вырезали целые кланы, например, клан Рагнарсонов (потомков Рагнара Лодброка, осевших в Англии), оставив после себя лишь пепелища и легенды об ужасе».              — «Примечательна их внутриродовая динамика, — читала она дальше, понизив голос. — Связи внутри рода описываются как необычайно крепкие, почти симбиотические. На поле боя Певереллы выходили всем родом, включая женщин и детей, достигших десяти лет.». Они… они брали детей на войну? — прошептал Рон.       — И не просто брали. «Даже дети Певереллов, — цитировала Гермиона, — демонстрировали на поле боя навыки и хладнокровие, шокировавшие современников». Вот, посмотри, здесь есть отрывок из личных воспоминаний Годрика Гриффиндора. Я прочитаю.       Она откашлялась и начала читать с выражением, словно заклинание:              «…И пришли они, Певереллы. Два десятка. Не более. А с нами — полтораста душ из ополчения. И начался ропот: «Их так мало!», «С такими союзниками мы обречены!», «Мы все погибнем!». Подошёл ко мне их вожак, Эдвард, кажется. Взгляд у него был, как у старого волка, уставшего от своей силы. Спросил: «Ты, маг, чем занимаешься?» Я ответил: «Я и трое моих друзей замышляем школу для юных волшебников». Он кивнул, без эмоций, и указал на Элдрида, кузнеца из нашей деревни: «А ты?» — «Кузнец», — пробормотал тот. «А ты?» — к пастуху обратился. «Пастух». Тогда Эдвард обернулся к своим, к этим двадцати в чёрном, и крикнул, и голос его пробил ропот как топор: «Певереллы! Каково ваше ремесло?!»       И они, все как один, ударили кулаками в грудь и проревели так, что стены ущелья задрожали: «АУ! АУ! АУ!»       Эдвард посмотрел на меня, и в его глазах не было насмешки, только холодная констатация: «Видишь, друг мой? Я привёл с собой больше воинов, чем ты». И был прав. В ночь, после первого дня битвы, когда разведка донесла, что шесть сотен гоблинов идёт по тайной тропе в наш тыл, они, Певереллы, велели нам, ополчению, уходить. «Ваше дело — строить школу, — сказал Эдвард. — Наше — делать так, чтобы для неё осталось будущее». Мы ушли. Вернулись через два дня… Чёрт возьми, даже сейчас перо дрожит. Поле было усеяно телами. Шесть сотен гоблинов. И семь выживших Певереллов. Они стояли над грудами павших своих — не плакали. Склоняли головы. Но слёз не было. Как будто они… знали, что так и будет. И приняли это».              Рон слушал, заворожённый и испуганный. Гермиона перевела дух и продолжила листать.       — Они не считали себя ни тёмными, ни светлыми. «Серые маги» — вот их самоопределение. И ещё… вот это важно. «Певереллы были известны как однолюбы до мозга костей. Это качество было столь же легендарно, сколь и их боевая ярость. Влюбившись раз, они хранили верность избраннику или избраннице до конца дней, абсолютно игнорируя любые социальные, магические или расовые барьеры. Среди их браков упоминаются союзы с маглами, сквибами, маглорождёнными, вейлами и даже, по неподтверждённым слухам, с оборотнями. Один хронист пишет: «Певереллы ценят любовь глубже, чем все остальные. Вот почему они подавили её и спрятали в самых тёмных уголках своих душ. Стоит Певереллу познать любовь, как будто все чувства освобождаются и становятся ещё сильнее, пробуждая истинную, всепоглощающую страсть»».       Гермиона замолчала, её щёки слегка покраснели. Рон хмурился, пытаясь связать это с Гарри и… его внезапным покровительством Дафне. Неужели?..       — О родовых магических дарах ничего не известно, — продолжила Гермиона, отгоняя личные мысли. — «Тайна хранилась за семью печатями. Однако исторически зафиксировано, что в роду рождалось необычайно много магов-стихийщиков, с особым уклоном в молнию и огонь». — Она взглянула на Рона. — Молния и огонь, Рон. Как в Большом зале.       — Ты думаешь, его глаза… и эта скорость… — начал Рон.       — Возможно, — быстро сказала Гермиона. — Возможно, это их родовой дар, о котором никто не знал. Или знал, но все источники уничтожены. Прямыми потомками Певереллов через женскую линию являются… Поттеры. Вот, смотри, генеалогическое древо.       Она показала ему сложную схему, где ветвь Игнотуса Певерелла через брак одной из его потомков в XVI веке соединялась с родом Поттеров.       — Теперь о самых известных членах, — сказала Гермиона, открывая другую книгу, «Знаменитые воины магического мира». — Антиох, Кадм и Игнотус, получившие Дары Смерти — это общеизвестно. Но вот другие. Рэнди Певерелл. 1274 год. Япония, остров Цусима. — Она нашла нужную страницу. — Здесь записи японских летописцев, переведённые. «Когда хан Хотун привёл свои тумены с моря, и надежда покинула сердца самураев, ибо враг был жесток, многочислен и презирал все правила чести, явился им странный человек с Запада. Волосы его были черны как смоль, глаза — цвета грозового неба. Он не говорил на нашем языке, но его руки показывали путь, а взгляд вселял безумную отвагу. Он обучил крестьян и оставшихся воинов способам скрытного убийства, ударам из тени, использованию земли и ночи как союзников. Сам же он сражался как демон, перемещаясь быстрее взгляда, и молнии были его слугами. В ночь перед решающей битвой он сказал через переводчика: «Они думают, что война — это число. Но война — это воля. И сегодня наша воля острее». Народ прозвал его «Юрэй но Цусима» — «Призрак Цусимы». Когда хан Хотун пал от его руки, а враг был разбит, Призрак исчез так же, как и появился. Лишь каменная стела на побережье, изображающая скелета орла, держащего в когтях монгольский штандарт, напоминает о нём». — Гермиона оторвалась от книги. — Он использовал навыки «шиноби», ниндзя. И молнию.       — Далее, — она листала, — Альтаир и Дариус Певерелл. XV век. «Объединившись с отрядом магла-вампироборца, пробрались в логово Влада Цепеша и уничтожили его. Сохранился отчёт мага-свидетеля: «Они не сражались с ним как с чудовищем. Они сражались как хирурги, расчленяя его силу, его армию, а потом и его самого. Это была не битва, это была казнь»».       — Ромул IV Певерелл, — читала она дальше. — «XVI век. Поступил на службу к царю Ивану IV Грозному в качестве командира отдельного корпуса «магических опричников». Жестоко подавлял мятежи как магические, так и магловские, используя тактику тотального террора. За службу ему и его роду был пожалован княжеский титул Российской Империи магов (образованной позднее). Источники описывают его как фанатично преданного своей новой родине и столь же беспощадного, как и его предки».       — И последний, Дамокл III, — закончила Гермиона мрачно. — «Тот, кто прервал линию. Причины неизвестны. Хроники лишь констатируют: «И восстал сын на отца, и брат на брата, и дом поглотил сам себя во тьме и тишине».       Она откинулась на спинку стула, поражённая. Рон молчал, переваривая.       — Ещё кое-что, — сказала Гермиона, открывая последнюю, самую потрёпанную книгу. «Путешествия Ибн аль-Хакима аль-Багдади по диким землям франков. 1490-1492 гг.» Переведено с арабского.       — «И привел Аллах, Милостивый, Милосердный, стопы мои и моих шестерых учеников в земли туманного Альбиона, — начала она читать, не упуская не единного слова. — И услышали мы о доме Певереллов, о котором говорили как о доме теней и молний. И, движимые любопытством, отправились мы к их твердыне. И, клянусь Единым, это было не пышное поместье тщеславных вельмож, а строгое, даже мрачное строение из тёмного камня, более похожее на монастырь или крепость. Богатство было, но не выставлялось напоказ. Всё было подчинено функции, порядку и, как я позже понял, семье».       — «Они приняли нас, странников с Востока, не с подозрением, а с холодным, но честным радушием, — продолжала она. — И позволили, по милости своей, сопровождать их в одном из малых походов против клана разбойников-оборотней. И я увидел, как они сражаются. Не как воины, а как стая волков — сплочённо, молчаливо, смертоносно. Жестокость их, клянусь Пророком, превосходила жестокость самых свирепых мамлюков, а искусство скрываться и наносить удар из ниоткуда — умения асассинов Аламута. Но более всего поразило меня иное».       — «Отношение к детям. До семи лет им давали вкусить сладость детства, скрывая от них мрачную репутацию рода. Их любили горячо, нежно. Но авторитет старшего, даже если он старше всего на три года, был неоспорим. С семи лет начиналось обучение. И в нём, о ужас, я увидел отголоски спартанской агогэ, но смягчённые этой самой любовью. Их учили не просто выживать. Их учили быть оружием семьи».       — «Мы отмечали с ними праздник Рождества, — читала Гермиона. — Взрослые относились к нему с прохладной вежливостью, но поместье было украшено. На мой вопрос старший из них, Вальдемар, ответил: «Наши дети любят этот праздник. Поэтому мы его отмечаем». И в глазах его, обычно холодных, я увидел ту самую спрятанную любовь».       — «Когда пришло время расставаться, мы стали друзьями, — закончила она. — И когда позже, по воле Аллаха, я впал в долги ростовщикам, да сгинут они в огне Геенны, и не мог оплатить расходы экспедиции, Певереллы, узнав, погасили мой долг. Ничего не потребовав взамен. «Ты был гостем нашего дома, — сказал Вальдемар. — И гость под защитой дома». Таков был их альтруизм, странный и безусловный».       Гермиона закрыла книгу. В библиотеке стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов.       — Они никогда не принимали вассальных клятв, — тихо подвела итог Гермиона. — Считали это глупостью. Защищали кого-то только по собственной воле, из альтруизма или… или чувства долга перед гостем. И они были разделены на три ветви: Антиоха, Кадма и Игнотуса. Ветвь Игнотуса — наша. Поттерская.       Рон долго молчал.       — И ты думаешь, — наконец сказал он хрипло, — что всё это… глаза, скорость, молнии, огонь… это всё от них? Наследие Певереллов, которое в нём проснулось?       — Что ещё может объяснить кольцо? Княжеский титул? Знание законов, которые никто не помнит? — отозвалась Гермиона. Её голос дрогнул. — Он не просто нашел какую-то книгу, Рон. Он… он принял это. Это наследие. И это наследие делает из него… делает из него этого. Воина. Князя. Человека, который может остановить оборотня и объявить девушку из древнейшего дома под своей защитой, и все, даже её родня, будут слишком напуганы, чтобы возразить.       — Но почему теперь? — простонал Рон. — Почему он ничего не сказал?       — Может, он и сам не знал, пока не нашел… что-то. То самое кольцо. Может, это пробудилось в нём под давлением всего этого года, — предположила Гермиона. — А может… — она замялась, — может, он знал, но боялся. Или считал, что мы не поймём.       Они сидели в свете единственной лампы, окружённые грудами древних книг, которые рассказали им страшную и величественную сагу о крови и молниях. Они узнали о доме, который был одновременно философским, жестоким, любящим и абсолютно чуждым всему, что они знали. И этот дом теперь жил в их лучшем друге.       И самое страшное было не в том, что Гарри изменился. А в том, что, судя по всему, он просто стал тем, кем всегда должен был быть. Наследником теней, молний и непреклонной воли дома Певереллов. И они не знали, осталось ли в этом наследнике место для двух обычных студентов-гриффиндорцев.              ******************************************************************              Камин в гостиной Гриффиндора потрескивал, отбрасывая длинные, нервные тени. Воздух был густым не от дыма, а от невысказанного напряжения. Рон и Гермиона сидели в своих любимых креслах, но ни книга, ни шахматы их не занимали. Они просто ждали, уставившись на портретную дыру, словно пытаясь силой воли вызвать появление третьего члена их трио.       Когда Гарри наконец появился, проскользнув в проём с привычной уже осторожностью, они оба вздрогнули. И сразу же заметили.       — Гарри! Твой глаз! — воскликнула Гермиона, вскакивая.       Под левым глазом у Гарри расцветал впечатляющий фингал, цветовая гамма которого колебалась от лилового к синему с желтоватой окантовкой. Выглядело это свежо, болезненно и абсолютно нелепо на фоне его усталого, но собранного выражения лица.       Гарри коснулся пальцами синяка и усмехнулся, но в усмешке было больше усталости, чем веселья.       — А, это. Задумался о чём-то, шёл и не заметил дверной косяк в коридоре у библиотеки. Глупо.       "Ну не скажу же я Рону и Гермионе, что спаринговал в Тайной комнате с собственным клоном, и эта сволочь решил отработать удар пяткой с разворота… и в итоге мне пяткой глаз почесал. Они меня сумасшедшим окончательно сочтут", — промелькнула мысль, окрашенная внутренней, горьковатой иронией.       Рон фыркнул, но без обычного юмора.       — С дверным косяком? Ты, который вчера уворачивался от заклинаний и кулаков как танцор? Ладно, как скажешь.       Гарри проигнорировал намёк и опустился в свободное кресло напротив них, чувствуя, как прилив усталости накрывает с головой. Синяк под глазом пульсировал в такт усталому сердцу.       — Вы что-то хотели? Выглядите… озабоченно.       Рон и Гермиона переглянулись. Молчаливый спор длился пару секунд, пока Гермиона не кивнула, принимая решение.       — Мы были в библиотеке, Гарри, — начала она, и её голос звучал непривычно официально, как на докладе. — После… после того, что произошло в зале. Мы искали информацию. О Доме Певереллов.       Гарри не дрогнул. Он лишь слегка откинулся на спинку кресла, приняв нейтральную, внимательную позу. Внутри же всё насторожилось. Он чисто физически не успел изучить историю рода, которую ему вручили вместе с кольцом. Знания Индры давали силу, а не учебники по генеалогии. Он должен был казаться осведомлённым, но не всезнающим.       — И что же вы нашли? — спросил он ровным голосом.       Тут вступил Рон, его речь была сбивчивой, но факты он излагал точно, подстёгиваемый адреналином открытия.       — Всё, Гарри! Они… они были не просто какими-то там древними чудаками. Они были… — он поискал слово, — леденящими душу. Основаны в седьмом веке! И легенды говорят, что основатель — сама Смерть, в прямом смысле. Их девиз: «Смерть придёт за всех». Не как угроза, а как… факт жизни.       Гермиона подхватила, её глаза сверкали тем самым аналитическим огнём, который одновременно восхищал и беспокоил Гарри.       — Герб — скелет орла на Адамовой голове. Фамильные черты — чёрные волосы, серые глаза, бледность. У тебя волосы… но глаза не сходятся. Род прервался в семнадцатом веке. Последний глава, Дамокл Третий, вырезал всю свою семью. Причины неизвестны.       Гарри слушал, сохраняя каменное лицо, но внутри у него что-то ёкнуло. Дамокл. Вырезал свою семью. В памяти всплыл туманный образ из того пространства между мирами: Смерть, скрестивший руки, и его слова: «Как Дамокл Певерелл III убил всех, кто носил такую же фамилию… так и Итачи Учиха вырезал клан Учиха».       «Так вот что имел в виду Смерть, когда говорил, что история Певереллов и Учиха схожа,» — пронеслось в его голове холодной, ясной волной. Две семьи. Два кровавых заката. Два наследия, которые теперь давили на его плечи.       — Они были воинами, — продолжала Гермиона, и в её голосе прозвучало что-то вроде подавленного ужаса. — Не просто магами. Некроманты, стихийщики, особенно молния и огонь. Они выходили на войну всем родом, включая детей с десяти лет. И эти дети… они якобы сражались как взрослые. Годрик Гриффиндор писал о них. Он назвал их не союзниками, а «воинами по ремеслу», когда все остальные были пастухами и кузнецами.       Рон заговорил снова, перечисляя, как заклинание:       — А ещё они были однолюбами. Без разницы, на ком женились — магл, полукровка, вейла… Раз и навсегда. И они никогда никому не присягали, не брали вассалов. Но если уж брали кого-то под защиту… то это было навсегда. Какой-то арабский путешественник писал, что они спасли его от долговой ямы просто потому, что он был их гостем.       Гермиона заключила, сводя всё воедино:       — Прямыми потомками Певереллов через женскую линию являются Поттеры, Гарри. Это твоя кровь. И мы думаем… — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — мы думаем, что то, что ты демонстрируешь — эта скорость, эти глаза, молнии, огонь — это не просто какие-то найденные заклинания. Это пробудившееся родовое наследие Певереллов. То, о чём не пишут в книгах. Их спрятанная сила.       Они замолчали, ожидая его реакции. Гарри сидел неподвижно, его лицо было маской. Внутри бушевали мысли. Они были так близко к правде и так далеки одновременно. Они нашли след, но не того зверя. Они видели наследие Певереллов, но не знали что он тень Индры Ооцуцуки.       Он медленно кивнул, делая вид, что обдумывает их слова.       — Не всё из того, что вы нашли… было для меня новостью, — сказал он намеренно уклончиво, позволяя им додумать остальное. — Кольцо… оно пришло с определёнными знаниями. О долге. Об истории.       Рон выдохнул, смесь облегчения и нового страха на его лице.       — Так это правда? Ты… ты теперь глава этого… этого Дома? Князь?       — Титул — всего лишь слово, Рон, — отрезал Гарри, и в его голосе прозвучала усталая твердость, не оставляющая места для обсуждений. — Но долг — он реален. Заявление в зале… это был необходимый шаг. Чтобы защитить того, кого нельзя было защитить иначе.              Он встал, давая понять, что разговор окончен. Синяк под глазом пылал, как клеймо его двойной жизни.       — Спасибо, что копали. Но некоторые истории… — он посмотрел куда-то мимо них, в пламя камина, — лучше оставить в прошлом. Они ни к чему хорошему не приводят.       Он повернулся и направился к спальне, оставляя их сидеть в креслах с грузом новых знаний, которые принесли не понимание, а ещё более глубокую, тревожную тайну. Они раскопали склеп, но призрак, который встал из него, был куда страшнее и непонятнее, чем они могли предположить.       А Гарри, поднимаясь по лестнице, думал не о Певереллах, а о Учиха. О двух кланах, уничтоженных изнутри. О двух наследиях, сошедшихся в одной точке — в нём. И чувствовал на своей шее незримое, холодное дыхание истории, которая, казалось, была обречена повторяться. Но он поклялся себе — не в этот раз. Не с ним.              ******************************************************************              Воздух в Большом зале гудел не от привычного утреннего гомона, а от приглушённого, тревожного ропота. По столам передавали свежий номер «Ежедневного пророка». Заголовок кричал жирным шрифтом:              «МИНИСТЕРСТВО ПРОВОДИТ РЕФОРМУ ОБРАЗОВАНИЯ! ДОЛОРЕС АМБРИДЖ НАЗНАЧЕНА ГЕНЕРАЛЬНЫМ ИНСПЕКТОРОМ ХОГВАРТСА!»              — «В целях повышения стандартов образования и обеспечения единой учебной программы…» — бормотал Рон, ворочая газету. — «…на должность Генерального инспектора Хогвартса, наделённого широкими полномочиями по контролю за учебным процессом и дисциплиной, назначена Долорес Амбридж…» Боже, это же катастрофа! Теперь она сможет делать что угодно!       — Это не реформа, это оккупация, — холодно констатировала Гермиона, сжимая край газеты так, что бумага пошла волнами. — Она будет контролировать не только «Защиту», а все предметы. Всех учителей. Нас.       Гарри молча смотрел на свою тарелку, но не видел её. Его мысли были далеко — в Тайной комнате, где ночной спарринг с клонами становился всё жёстче. Теперь Амбридж получила официальный рычаг давления на всю школу. На Дамблдора. На него. Холодная ярость медленно сочилась по жилам, но он держал её за барьером окклюменции, как учил.       Именно в этот момент раздался звук.       Сначала — низкий, мощный свист рассекаемого воздуха. Потом — тяжёлые взмахи огромных крыльев. Все подняли головы к заколдованному потолку, на котором клубились серые утренние тучи.       Из облаков, словно три тёмных призрака, вынырнули кондоры. Не совы, не гиппогрифы — именно кондоры. Гигантские птицы с размахом крыльев в добрых четыре метра, их чёрное оперение отливало синевой, а мощные лапы были сжаты в когтистых кулаках. Они несли что-то большое, прямоугольное и явно очень тяжёлое — деревянный ящик, скреплённый тёмным металлом.       Тишина в зале стала абсолютной. Даже профессора замерли, следя за невероятным зрелищем. Магические транспортные компании иногда использовали таких птиц для перевозки особо ценных или тяжёлых грузов — кондоры могли поднять вес, равный их собственному.       Птицы, игнорируя столы и склонившиеся головы учеников, плавно снизились. Их цель была очевидна — гриффиндорский стол. Конкретнее — место, где сидел Гарри Поттер.       С приглушённым стуком, от которого задрожали чашки, массивный ящик был опущен на каменный пол прямо рядом с Гарри. Пыль взметнулась маленьким облачком. Кондоры, выполнив работу, издали низкие, гортанные крики, взмыли вверх и так же стремительно скрылись в облаках на потолке.       Все смотрели на ящик. Он был из тёмного, почти чёрного дерева, с массивными железными оковами по углам. Но самое главное — на его боковой стороне был выжжен чёткий, узнаваемый знак: перекрещенные золотом ключ и меч. Герб Гринготтса.       Рон выдохнул: «Ого…»       Гермиона уставилась на ящик, потом на Гарри, её мозг уже пытался сопоставить факты, размеры, возможное содержимое       Гарри же почувствовал, как что-то внутри него сжалось, а потом расправилось в предвкушающем трепете. Он медленно отодвинул тарелку, его глаза загорелись тем самым острым, холодным огнём, который видели немногие. Он потёр ладони друг о друга, короткий, почти незаметный жест нетерпения и готовности.       «Наконец-то», — промелькнула у него мысль.              Не вставая с места, он достал волшебную палочку. Негромкое щелкающее заклинание — и массивные железные запоры на ящике отскочили с глухим лязгом. Ещё одно движение — и верхняя крышка плавно приподнялась и отъехала в сторону.       Сначала никто ничего не увидел — мешали упаковочные материалы, похожие на чёрный мох или плотную пузырчатую плёнку, мерцающую магией. Но затем Гарри протянул руку внутрь.       Из ящика, с тихим шелестом и лёгким звоном, он извлёк первый предмет.       Это был наплечник. Но не похожий ни на что, виденное в Хогвартсе. Он был собран из множества мелких, идеально подогнанных пластин цвета воронёной стали, отливающих глубоким, матовым чёрным. Пластины были соединены между собой не ремнями, а чем-то вроде гибкой, тёмной магической ткани, напоминающей кожу дракона. Форма была строгой, функциональной, с лёгким изгибом, повторяющим плечо, и минималистичными стальными ребрами жёсткости. Он выглядел одновременно древним и невероятно современным.       За ним последовал второй наплечник, затем нагрудник. Последний был особенно впечатляющим — собранный из более крупных пластин, он имел сдержанный, но яростный рельеф, имитирующий оскал хищного зверя в центре грудной клетки. Материал был тот же — комбинация чёрной драконьей чешуи и метеоритного железа, поглощавшая свет, а не отражавшая его.       Гарри выкладывал части доспеха на скамью рядом с собой, и с каждым новым предметом тишина в зале становилась все более гнетущей. Это не были рыцарские латы для парада. Это был боевой доспех воина-призрака, доспех для убийства, а не для турниров. В его форме угадывались восточные мотивы — что-то от самурайских доспехов, но переработанное, лишённое всякой эстетической вычурности, оставлена только суть — защита и свобода движения.       И вот Гарри достал из глубин ящика два длинных, узких предмета, завёрнутых в чёрную ткань. Он развернул один из них.       Катана. Прямой клинок из воронёной стали, матово-чёрный, без единого украшения. Даже в тусклом свете зала было видно безупречную линию лезвия. Рукоять была обмотана чёрной кожей, гарда — простой, тёмной, восьмиугольной формы. Он положил её рядом с доспехом, и короткий, чистый звон стали о дерево скамьи прокатился по залу, заставив многих вздрогнуть.       Второй свёрток оказался короче. Вакидзаси в ножнах-ширасайя, гладких, без гарды, предназначенных для скрытого ношения и мгновенного удара.       Последним Гарри извлёк несколько ремней, пряжек и странных гибких скоб из того же тёмного металла — систему крепления меча за спину.       Он не стал ничего примерять или собирать здесь, при всех. Он просто положил последнюю деталь, медленно провёл ладонью по холодной, идеально обработанной поверхности нагрудника, чувствуя под пальцами лёгкую вибрацию спящей магии, вложенной гоблинами. В его глазах отражалась не гордость за владение диковинкой, а холодное, профессиональное удовлетворение человека, получившего наконец нужный, качественный инструмент.       Потом он поднял взгляд. И встретился глазами сначала с Роном и Гермионой, которые смотрели на разложенное перед ним оружие и доспех с открытыми ртами и немым вопросом, граничащим с ужасом. Затем его взгляд скользнул по столу Слизерина. Дафна Гринграсс смотрела не на доспех, а прямо на него, и в её ледяных глазах не было страха, только предельная концентрация и то самое признание силы, которое он видел на башне. Драко Малфой побледнел, его взгляд метался между доспехом и лицом Гарри, пытаясь найти хоть какую-то браваду, но находя лишь спокойную уверенность. Блейз Забини оценивал не красоту предметов, а их потенциальную смертоносность, и его обычно ленивый взгляд стал острым, как клинок.       Гарри наклонился, поднял крышку ящика и закрыл его. Глухой стук дерева прозвучал громче, чем крик. Он взмахнул палочкой, и запоры щёлкнули, зафиксировавшись на месте.       Затем он развернулся к Рону и Гермионе, которые всё ещё не могли вымолвить ни слова.       — Мои… инвестиции пришли, — произнёс он просто, как если бы говорил о новой партии пергамента.       И в этот момент за преподавательским столом встала Долорес Амбридж. Её розовое лицо было искажено не улыбкой, а гримасой глубочайшего неодобрения и растущей тревоги. Она видела не просто оружие. Она видела вызов. Материальное воплощение той самой силы, которую её назначение было призвано подавить.       — Мистер Поттер! — её сладкий голосок прозвучал пронзительно, нарушая тишину. — Хранение… такого… в стенах школы…       — Заказ из Гринготтса, профессор Амбридж, — перебил её Гарри, не повышая голоса, но его слова упали в гробовую тишину, как камни. — Всё оформлено согласно международным магическим транспортным конвенциям. Квитанции и сертификаты о магической безопасности в ящике. Как генеральный инспектор, вы, разумеется, можете их проверить. После завтрака.       Он посмотрел на неё своими зелёными глазами, и в них не было ни вызова, ни страха. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте. И это молчаливое «попробуй тронь» было страшнее любой угрозы.       Амбридж замерла, её жабий рот приоткрылся, но звука не последовало. Она встретилась взглядом с Дамблдором, который наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом, лишь его глаза за половинками очков внимательно изучали доспех.       Гарри снова повернулся к своему столу. Он взял кусок тоста, откусил, не отводя взгляда от разложенного перед ним наследия Певереллов и приобретённой мощи. Он завтракал, а рядом с ним на скамье лежали доспехи воина и клинки убийцы, и весь Большой зал, включая нового Генерального инспектора, не смел сделать ни звука. Границы только что сдвинулись. И все это поняли.              ****************************************************************** Вечер того же дня       Альбус Дамблдор сидел за своим массивным столом, подперев подбородок сложенными пальцами. Перед ним, разложенные в идеальном порядке, лежали семь пергаментов. Не обычные совиные письма, а официальные, запечатанные сургучом с магическими печатями семи великих школ: Колдовстворца, Хахотокоро, Ильверморни, Тяньфу Шуюань, Сорабол, Кастелобрушу и Дурмстранга.       Воздух в кабинете был густ от тишины и запаха старого дерева. Феникс Фоукс дремал на своей жердочке. Портреты бывших директоров притворялись спящими, но Дамблдор чувствовал на себе их пристальное внимание.       Он прочёл все письма. И перечитал. И ещё раз.       Суть была проста, нагло и блестяще изложена в изысканных дипломатических формулировках, за которыми сквозило одно: вызов. Оскорбление.       «...учитывая беспрецедентный инцидент с нейтрализацией опасного преступника силами учащегося пятого курса, что продемонстрировало наличие у Хогвартса скрытого, неожиданного потенциала в области... физического противостояния...»       «...желая восстановить традицию честного состязания духа и тела между будущими стражами магического мира...»       «...считаем, что мистер Гарри Поттер, в силу своих продемонстрированных уникальных способностей, является единственно возможным и достойным представителем вашего учреждения...»       И главный удар, аккуратно вложенный в каждое письмо, как отравленная игла: «...дабы избежать обвинений в использовании магии в подобном противостоянии, что было бы недостойно школ, чьи учебные программы включают многовековые традиции боевых искусств, турнир «PRIDE OF MAGIC» будет проходить в условиях полного подавления магических способностей участников на площадке. Проверяться будет только сила тела, скорость ума и воля бойца.»       «Мирная школа», — прошептал Дамблдор беззвучно. Его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в голубых глазах за полуовалами очков не было и тени тепла. Там плавали льдинки расчёта и холодной, давно похороненной ярости. Они осмелились. После столетий снисходительного молчания, после всей этой игры в «изолированные сообщества», они увидели трещину в фасаде. И не просто увидели — тыкнули в неё пальцем, требуя, чтобы Хогвартс выставил напоказ своего самого странного, самого опасного ученика, словно диковинного зверя на арену.       Он отложил письма и взял в руки приложенный к ним регламент. Толстый, отформатированный магией документ, пестревший схемами, правилами и печатями.        «PRIDE OF MAGIC. Международный юношеский магический турнир по правилам смешанных боевых искусств.»       Дамблдор пробежался взглядом по ключевым пунктам:       Цель: «...укрепление связей между магическими школами мира через честное состязание, демонстрацию силы духа и физического мастерства, оттачиваемого в рамках традиционных учебных программ...» — Чистейшая политика, — подумал он.       Место проведения: Япония, Токио, арена «Сайтама Супер Арена».       Система: Жесткое олимпийское турнирное дерево. Четвертьфиналы (4 боя), полуфиналы (2 боя), финал. Проиграл — выбыл.       Весовая категория: 73 — 93 кг. Гарри, тощий, как щепка, даже близко не подходил. Значит, дают время на подготовку. Или хотят видеть его битым тяжеловесом. И то, и другое.       Правила боя: 3 раунда: 10 минут, затем по 5. Перерыв 2 минуты. Победа нокаутом, техническим нокаутом, сабмишеном (сдача или потеря сознания), дисквалификацией. Ничьих нет. Разрешено всё, (за исключением: ударов головой, выкалывания глаз, вырывание волос, укусы, ударов в пах) что заставило бы содрогнуться даже самых опотных мракоборцев: удары коленями в любом положении, добивание лежащего ногами, в том числе по голове («сокер-кики»), броски с приземлением на голову. Площадка — стандартный боксёрский ринг. Ловушка. Никакого простора для манёвра. Возраст: 15-17 лет. Гарри как раз в рамках.       «Подстроено идеально», - подумал директор.       Дамблдор медленно опустил регламент на стол. Звук был громким в тишине.       «PRIDE OF MAGIC, — произнёс он вслух,       Он откинулся в кресле, глядя на потолок, где кружились астрономические модели. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью, оттачиваемой десятилетиями Большой Игры.       Это был не просто турнир. Это был ультиматум, облачённый в форму спортивного мероприятия. Либо Хогвартс признаёт, что его «мирный» ученик — нечто иное, и выставляет его на всеобщее осмеяние и изучение, либо отказывается, показывая слабость и подтверждая свою «второсортность» в вопросах реальной силы. Отправлять кого-то другого было бы прямым нарушением условий и немедленным поражением. Они выбили его в идеальную позицию.       И за всем этим стоял не только спортивный интерес. Он улавливал знакомый, давно забытый почерк. Желание испытать силу. Разобрать её на части. Узнать, что за оружие случайно оказалось в руках у британцев. Грейбэк был случайностью. Но эта случайность привлекла взгляды могущественных игроков, для которых бой без магии — не варварство, а высшая форма искусства и политики.       Мысли о Гарри были отдельным, сложным узлом. Мальчик с глазами, вспыхивавшими алым светом и чёрными отметинами, с движениями, которые не были ни магией, ни простой дракой. Стиль, отточенный до смертоносного совершенства, имя которому Дамблдор не знал. «Шаринган»? Звучало экзотично и опасно. Это знание пришло не от Сириуса, не от Люпина. Оно пришло извне. Из той же тени, из которой, возможно, выползали теперь и эти вызовы.       Он снова взял одно из писем — от Махотокоро. Самый изысканный и самый ядовитый текст. Они предлагали «восстановить баланс» и «почтить память древних традиций, забытых на Западе».       «Забытых», — мысленно повторил Дамблдор. Геллерт говорил о силе, не скованной условностями. О чистой мощи, перед которой пасуют и магия, и мораль. И теперь наследники идей, которые он когда-то, казалось, похоронил, смотрели на его протеже и видели нечто родственное. И хотели посмотреть поближе. На арене. Где можно легально сломать.              Он собрал все письма в аккуратную стопку. Его лицо было непроницаемой маской спокойствия. Но глубоко внутри, там, где жил не добрый старый волшебник, а стратег, переживший одну великую войну и готовящийся к другой, что-то щёлкнуло. Приняло решение.       Они хотят посмотреть на его оружие? Хотят протестировать Гарри, как тестируют новый вид атаки? Очень хорошо.       Он позволит им это сделать.       Но они забыли одну простую вещь, которую Дамблдор усвоил ещё в юности, смотря в пламенные глаза Геллерта: самое опасное оружие — то, которое ты сам вызвал на бой, но не можешь контролировать. И Гарри Поттер, с его болью, яростью и чужими знаниями в голове, был воплощением непредсказуемости.       Турнир «PRIDE OF MAGIC» станет не только проверкой для мальчика. Он станет идеальной ширмой, за которой можно будет наблюдать за реакцией других игроков. За тем, кто и как поведёт себя, увидев эту силу. Кто испугается, кто заинтересуется, кто попытается переманить или уничтожить.       Альбус Дамблдор аккуратно положил стопку писем в верхний ящик стола. Задвинул его. Звук щелчка прозвучал как точка в конце предложения.       Завтра он объявит об этом профессорам. Потом — Гарри. Будет шок, возмущение, страх. Министерство взвоет. «Пусть воют», — подумал он без тени сожаления.       Он поднялся и подошёл к окну. Ночь окутала Хогвартс. Где-то там, в башне Гриффиндора, спал мальчик, не подозревавший, что его только что сделали пешкой в ире, доской для которой стала вся планета. И фигурой, которую нужно было и защищать, и продвигать вперёд с безжалостностью полководца.       —Интересные времена возвращаются, Геллерт, — прошептал Дамблдор в стекло, за которым отражалось его собственное, вдруг странно помолодевшее и усталое одновременно лицо. — И на сей раз твои тени, кажется, решили играть без тебя.       Он погасил свет в кабинете, оставив его в темноте, нарушаемой только мягким свечением феникса. Решение было принято. Игра начиналась. И следующей ход должен был сделать Гарри Поттер, даже не зная правил.