Часть 135

Лазарет Тенетрия в те дни жил своей особой, тяжёлой жизнью, где время будто растягивалось и текло иначе, чем за стенами замка, где не было звона мечей и криков атакующих, но где каждую минуту слышались тихие стоны, сбивчивое дыхание, шёпоты молитв и скрип деревянных коек, на которых лежали те, кто заплатил за победу кровью, и Лиана с утра до ночи была среди них, словно тонкая, почти хрупкая нить света, проходящая через это тёмное, пропитанное болью пространство, и с каждым днём она всё меньше походила на ту испуганную девочку, которой когда-то была, и всё больше — на ту, кем ей, возможно, суждено было стать. Она двигалась между ранеными уверенно, хотя внутри неё всё ещё жило что-то дрожащее, что-то хрупкое, что-то, что не исчезло до конца, а лишь научилось прятаться глубже, потому что теперь она видела раны, которые раньше заставили бы её отвернуться, теперь она сама промывала их, перевязывала, держала руки тех, кто боялся умереть в одиночестве, и иногда тихо рассказывала им истории — о солнце, о лугах, о детстве, о том, как мир может быть другим, и солдаты слушали её, словно эти слова могли удержать их здесь, не дать им уйти туда, откуда не возвращаются. Её благодарили. Её называли светом. Её называли надеждой. И каждый раз, когда кто-то, с трудом улыбаясь сквозь боль, шептал ей: «Спасибо, принцесса», — что-то внутри неё сжималось и одновременно наполнялось теплом, потому что она чувствовала, что делает что-то настоящее, что-то важное, что-то, что имеет смысл в этом безумии войны. И в один из вечеров, когда солнце уже скрылось за стенами замка, а в лазарете стало тише, потому что многие раненые наконец уснули, остался только он. Рейн. Он сидел на краю койки, опираясь спиной о стену, и в тусклом свете свечи его лицо казалось усталым, но спокойным, и когда Лиана вошла, он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было столько тепла, что она на мгновение замерла, словно снова почувствовала то самое лёгкое, щемящее в груди чувство, которое не отпускало её последние дни. Он чуть усмехнулся, заметив её нерешительность, и, слегка наклонив голову, тихо сказал: — Нужно сменить повязку мне… ты же сама хотела заботиться обо мне. И в его голосе была эта мягкая, тёплая насмешка, от которой Лиана невольно улыбнулась, чуть опустив взгляд, потому что внутри неё снова вспыхнуло это смущение, это сладкое, неловкое чувство, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на неё вот так. — Хотела… — тихо ответила она, подходя ближе, и её пальцы слегка дрогнули, когда она коснулась края повязки. Он, не спеша, снял верхнюю часть одежды, и когда ткань скользнула с его плеч, открывая его грудь, покрытую следами старых и новых шрамов, которые словно была история всех его битв. — Непривычно сидеть здесь, — сказал он, чуть серьёзнее, — пока там идёт бой. Лиана бросила на него быстрый взгляд и, не удержавшись, чуть прищурилась: — Ты сидишь здесь со мной… разве тебе этого мало? И в её голосе прозвучала та самая ехидная, мягкая нотка, от которой у него на мгновение перехватило дыхание, потому что в этих словах было больше, чем просто шутка. Он чуть наклонился вперёд, глядя прямо на неё, и тихо, почти шёпотом ответил: — Тебя мне всегда мало. И эти слова повисли между ними, тёрые, живые, заставляя воздух в комнате словно стать плотнее, тяжелее от чувств, которые они оба уже не пытались скрывать. Она медленно перевязывала его рану, аккуратно, осторожно, и, спросила: — Мы… правда выдвинемся за ними через два дня? — Да, — кивнул он, — будем держаться позади, но всё равно… Она вдруг нахмурилась, надув губы, и тихо, почти по-детски сказала: — А может, я не хочу туда ехать… может, я хочу жить здесь. Он усмехнулся, качнув головой: — Это замок дома Вайлеонов… у тебя есть свой, гораздо больше и величественнее. Эти слова повисли в воздухе иначе. Тяжелее. Глубже. Лиана на мгновение замерла, и её руки чуть замедлились, потому что где-то внутри неё что-то болезненно сжалось, и он это заметил. Он смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Лиана… — тихо сказал он. Она не ответила. Только продолжала перевязывать рану, но её движения стали менее уверенными. — Ты трясёшься, — мягко продолжил он, — ты боишься. Она остановилась. На секунду. И затем, не поднимая взгляда, едва слышно произнесла: — Да… Её голос дрогнул. — Я боюсь… Она подняла глаза, и в них уже блестели слёзы. — Я очень боюсь оказаться снова там… — её голос начал ломаться, — я вижу это место во снах… почти каждую ночь… я… я не могу забыть… Слёзы потекли по её щекам, и она даже не попыталась их остановить, потому что в этот момент всё, что она держала внутри, вырвалось наружу, и она больше не могла притворяться сильной. Рейн сразу потянулся к ней. Его рука нашла её ладонь. Сжала её. Тёпло. Крепко. Он не говорил сразу. Дал ей время. Дал ей выдохнуть эту боль. И затем, мягко, почти шёпотом, сказал: — Посмотри на меня. Она подняла взгляд. Слёзы всё ещё блестели в её глазах. — Ты больше не одна, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — ты больше не там. Он чуть сжал её руку сильнее. — Ты здесь… со мной… с ним… с нами. He сделал паузу. — И если тебе придётся туда вернуться… — его голос стал твёрже, — ты вернёшься не как жертва. Он наклонился ближе. — Ты вернёшься как та, кто выжил… как та, кто сильнее этого места. Она дрожала. Но слушала. Каждое слово. — И я буду рядом, — тихо добавил он. Её губы дрогнули. — Клянусь. И в этом слове было столько уверенности, столько правды, что она вдруг почувствовала, как внутри неё, сквозь страх, начинает пробиваться что-то другое. Спокойствие. Тихое. Хрупкое. Но настоящее. Она сжала его руку в ответ. И, едва слышно, прошептала: — Тогда… я попробую не бояться. Он улыбнулся. И в этой улыбке было столько тепла, что она, несмотря на слёзы, тоже улыбнулась в ответ. И в этот момент, среди боли, среди войны, среди всего того ужаса, который окружал их, в этой маленькой комнате лазарета было что-то невероятно тихое, тёплое и живое. Что-то, ради чего стоило идти через всё это. Что-то, что делало их сильнее.