Часть 156

Прошло тридцать лет, и время, которое когда-то казалось врагом, уносящим с собой всё дорогое, теперь стало союзником, терпеливо и неумолимо выковывающим новую эпоху для Ластериана, превращая его из израненного, истощённого войной государства в нечто иное — в державу, о которой снова говорили с уважением, с осторожностью, а порой и с завистью, потому что то, что произошло здесь, было не просто восстановлением, а настоящим возрождением, редким, почти чудесным явлением, которое редко выпадает на долю народов. Сначала всё шло медленно, почти мучительно, и даже спустя годы после победы по улицам столицы всё ещё можно было увидеть следы той войны, которая изменила всё, но шаг за шагом, камень за камнем, дом за домом, страна поднималась, и если в первые годы люди жили воспоминаниями и болью, то спустя десятилетия они уже жили будущим, строили его, передавали его своим детям, и в этом будущем было место для гордости. Старые стены столицы были восстановлены и укреплены так, что теперь казались ещё более неприступными, чем прежде, и новые районы, выросшие вокруг них, дышали жизнью — рынки шумели, ремесленники работали, улицы были полны людей, и в этом шуме больше не было страха, только движение, только жизнь, только уверенность в завтрашнем дне. Поля Ластериана снова стали плодородными, и теперь уже не только хватало на себя, но и избытки зерна отправлялись за пределы страны, в другие земли, и торговые пути, которые когда-то были разрушены войной, теперь вновь ожили, и по дорогам тянулись караваны, нагруженные товарами, и в портах стояли корабли с флагами разных стран, потому что Ластериан снова стал частью большого мира, и не просто частью — важным игроком в нём. Кузницы работали не только на войну, но и на строительство, на развитие, на создание, и оружие, которое раньше было символом выживания, теперь стало лишь частью силы, а не её основы, потому что страна научилась быть сильной не только мечом, но и умом, и порядком, и законом. О войне не забыли. Её не могли забыть. Она стала частью народа, частью его души, частью его истории, и по вечерам в тавернах барды пели о тех днях, о том, как народ поднялся, как король вернулся, как дочь короля выжила, как армия соединилась у Тенетрия, как пал Орлеан, как был взят замок, и в этих песнях было всё — и кровь, и боль, и героизм, и любовь, и слёзы, и победа, и каждый, кто слушал их, чувствовал, как по коже пробегают мурашки, потому что это была не просто история — это была их жизнь. Дети, родившиеся уже после войны, слушали эти песни с широко раскрытыми глазами, как сказку, как легенду, и только старики, сидящие в тени, знали, какой ценой эта легенда была написана, и иногда, слушая эти песни, они закрывали глаза, потому что слишком хорошо помнили всё это. Ластериан стал могущественным. С ним считались. С ним советовались. Его боялись — но уважали. И в центре всего этого стоял один человек. Влад. Сизиран Сантариан. Он сидел за длинным столом в зале совета, и этот зал, восстановленный после войн и ставший одним из красивейших помещений, уже давно перестал быть местом отчаянных военных совещаний, где решался вопрос выживания государства, а превратился в сердце огромной управленческой машины, ежедневно направлявшей жизнь миллионов людей по всему Ластериану. Во главе стола сидел Влад. Справа от него расположилась Ромул. Ныне командир королевской стражи. Рядом сидел великий канцлер Маркус Веллар — человек сухой, педантичный и невероятно способный, который отвечал за работу королевской администрации и следил за тем, чтобы тысячи указов и распоряжений не оставались просто словами на бумаге. Напротив находился хранитель казны Эдмунд Крейн — седой мужчина с вечно недовольным выражением лица, который уже много лет считал каждую монету так, словно она была последней в королевстве. По левую руку от Влада сидел верховный маршал короны Роланд Вернер — командующий королевской армией, занявший этот пост после смерти старого поколения полководцев. Дальше расположился глава внешней службы Артур Меллор, отвечавший за дипломатию, торговые договоры и отношения с соседними государствами. Последним сидел верховный судья королевства Альберт Грейсон — человек, через которого проходили самые сложные судебные дела государства. Многие из них родились уже после начала правления Влада. Некоторые вообще не помнили Ластериан времён гражданских войн. Для них рассказы о голоде, сожжённых городах, мятежных королевствах и разорённой столице звучали почти как легенды. Для Влада же это было вчера. Иногда ему казалось, что стоит лишь открыть дверь — и в зал снова войдут Геймлор, Эрвин, Арден, Айрин, молодая Лиана, совсем ещё мальчишка Рейн. Но каждый раз он видел только настоящее. И оно напоминало ему, сколько времени прошло. — Торговый совет просит разрешения на строительство ещё двух портов на восточном побережье, — докладывал Артур Меллор. Влад медленно кивнул. Его рука лежала на столе. Когда-то эта рука могла часами держать меч. Теперь иногда болели даже пальцы. Возраст всё чаще напоминал о себе. — Разрешить, — сказал он спокойно. — Если торговля растёт, мы обязаны дать ей дорогу. Маркус сделал пометку в документах. — Также поступил отчёт о сборе урожая, ваше величество. По предварительным подсчётам, этот год станет лучшим за последние двенадцать лет. На мгновение Влад замолчал. Лучший урожай. Когда-то подобная фраза заставила бы его смеяться от счастья. Он слишком хорошо помнил годы, когда люди ели кору деревьев. Когда крестьяне умирали на дорогах от голода. Когда целые деревни исчезали с карты. Теперь же совет обсуждал избыток зерна. И эта мысль почему-то согревала его сильнее любых побед. — Хорошо, — тихо сказал он. — Очень хорошо. Никто за столом даже не понял, что именно он сейчас почувствовал. Для них это был просто очередной отчёт. Для него — доказательство того, что все эти десятилетия борьбы были не напрасны. Обсуждение шло, и каждый вопрос, каждая деталь, каждая мелочь рассматривалась внимательно, потому что Влад правил не как завоеватель, а как строитель, и это было видно во всём — в его решениях, в его подходе, в том, как он слушал, как он думал, как он не торопился, но и не медлил там, где нужно было действовать. Но годы брали своё. Ему было шестьдесят девять. И тело уже не было тем, что раньше. Диабет изматывал его, лишая сил, делая каждое утро тяжелее предыдущего. Когда ему только его диагностировали 7 лет назад, он сразу понимал, что медицина этого мира неспособна с ней справиться, даже с лучшими лекарями, а потому понимал свою судьбу. Теперь же напасть приносила боль, острую, пронзающую, иногда настолько сильную, что ему приходилось сжимать зубы, чтобы не показать её другим, потому что король не должен был казаться слабым, даже если он был человеком. Иногда, когда совет заканчивался, и все расходились, он оставался один в зале, и тогда позволял себе немного расслабиться, позволял себе закрыть глаза, позволял себе почувствовать эту усталость, эту тяжесть, которая накапливалась годами. Он знал. Он чувствовал. Его время подходит к концу. Это не было страхом. Это было знанием. Тихим, спокойным, неизбежным. Он прожил жизнь, которая вместила в себя больше, чем жизни многих людей — он потерял всё, он вернулся, он сражался, он победил, он восстановил, он построил, он дал своей стране будущее, и теперь это будущее было не только в его руках. Оно было в её руках. И иногда, когда он сидел у окна и смотрел на город, который когда-то видел в огне, а теперь видел живым, сильным, он позволял себе едва заметную улыбку, потому что понимал — он сделал всё, что должен был. И, возможно, даже больше. Месяцы тянулись тяжёлыми, вязкими, почти невыносимыми нитями времени, словно сама судьба, когда-то щедро дарившая Владу победу, теперь медленно и неумолимо забирала у него силы, отнимая их по крупицам, с каждым днём, с каждой ночью, в которой сон становился не отдыхом, а мучительным провалом в темноту, наполненную болью, воспоминаниями и холодным осознанием того, что даже король, даже тот, кто пережил тринадцать лет войны, изгнания, крови и возвращения, не властен над тем, что происходит внутри его собственного тела. Сначала это были лишь редкие приступы, едва заметные, словно тихий шёпот грядущего конца, когда суставы начинали ныть, когда пальцы отказывались сжиматься в кулак так же крепко, как прежде, когда по ночам он просыпался от жжения в ногах и тяжести в груди, но он тогда лишь отмахивался, как от назойливой мухи, продолжая заседать на совете, раздавать приказы, держать спину прямо, словно сама слабость была недостойна даже прикоснуться к нему. Но время не щадило. И очень скоро эти редкие приступы превратились в постоянную, глухую, изматывающую боль, которая уже не уходила ни днём, ни ночью, которая въедалась в кости, словно холодный металл, и каждое движение стало даваться с трудом, словно он не король великого Ластериана, а старик, сражённый невидимым врагом, против которого не помогали ни меч, ни армия, ни верность тысяч людей. Он всё реже вставал с постели, сильно истощился, что выглядел лишь тенью самого себя и старше лет на 10, и те редкие моменты, когда он всё же поднимался, давались ему такой ценой, что после этого он часами лежал, тяжело дыша, сжимая зубы, чтобы не закричать от боли, которая простреливала всё тело, словно тысячи игл одновременно впивались в него, напоминая, что время его подходит к концу. Лекари, лучшие во всём Ластериане, приходили к нему ежедневно, приносили настои, отвары, мази, шептали заклинания, взывали к богине Ассаре, но даже в их глазах читалось то, что они не осмеливались произнести вслух, и Влад, переживший слишком многое, чтобы не уметь читать в людях правду, прекрасно понимал — медицина этого мира бессильна. И тогда в его покоях появился опиум. Густой, тягучий, горький, как сама судьба, он на время приглушал боль, делал мысли более ясными, позволял ему хоть ненадолго вновь почувствовать себя собой, не этим изломанным телом, а тем самым Владом, который когда-то стоял во главе армии, кричал в лицо смерти и вёл людей к победе. Но даже в эти редкие моменты ясности он чувствовал, как уходит. Как ускользает. Как тает. И именно тогда, в один из таких дней, когда он лежал, глядя в потолок своих покоев, тех самых покоев, куда он вернулся спустя тринадцать лет изгнания, он понял, что больше не может откладывать. Он приказал вызвать Лиану. Южный Террим за эти годы стал настоящим символом возрождения — земля, когда-то разорённая войной, теперь дышала жизнью, зелёные поля тянулись до самого горизонта, города отстраивались, люди возвращались к мирной жизни, и именно там, среди этих земель, вдали от столичной суеты и тяжёлых воспоминаний, Лиана и Рейн построили свою жизнь. Они жили в своём замке, высоком и светлом, с окнами, выходящими на зелёные равнины, и в этих стенах звучал смех детей, тот самый смех, который когда-то был вырван у неё в детстве, но теперь, словно сама судьба решила вернуть ей всё с лихвой, звучал снова и снова. У них родилось четверо детей. Старший сын, Эйгон, которому уже исполнилось двадцать восемь лет, был высоким, широкоплечим с тёмными волосами и спокойным, внимательным взглядом. В нём удивительным образом сочетались суровая надёжность Рейна и глубокая внутренняя чуткость Лианы. Он редко говорил лишнее, никогда не принимал поспешных решений и уже несколько лет самостоятельно управлял частью земель Южного Террима, заслужив уважение как рыцарей, так и простых крестьян. Люди говорили, что однажды он станет великим правителем не потому, что этого требует его происхождение, а потому, что умеет слушать людей и брать на себя ответственность за их судьбы. Несколько лет назад Влад лично присутствовал на его свадьбе. Он до сих пор помнил тот день. Помнил, как смотрел на высокого молодого мужчину в праздничных одеждах и вдруг понимал, что перед ним уже не внук, которого он когда-то носил на руках по дворцовым коридорам, а взрослый человек, создающий собственную семью. Тогда Влад впервые почувствовал себя по-настоящему старым. Не из-за седины. Не из-за боли в суставах. А потому что увидел, как следующее поколение окончательно заняло своё место в мире. Второй сын Сэмвел был совсем другим. Горячий. Порывистый. Упрямый до невозможности. С огнём в глазах, который настолько напоминал молодого Влада, что заставляло его чувствовать гордость за внука, но пугало Лиану. Он постоянно ввязывался в споры, обожал турниры, охоту, военные учения и всегда стремился доказать всему миру, что способен справиться с любой задачей. В юности он несколько раз доводил родителей до настоящего отчаяния своими выходками. Однажды без разрешения отправился вместе со свитой через полкоролевства только потому, что ему захотелось увидеть дальние земли. В другой раз участвовал в рыцарском турнире под чужим именем. А когда правда раскрылась, Рейн несколько дней не разговаривал с ним от злости. Однако именно этот сын первым записался добровольцем в рыцари и показал себя настолько достойно, что даже самые суровые ветераны начали относиться к нему с уважением. Старшая дочь Айрин была полной противоположностью братьев. Тихая. Задумчивая. Спокойная. Она обожала книги, музыку, старые легенды и могла часами проводить время в дворцовой библиотеке. Иногда Лиане казалось, что дочь унаследовала от неё те самые раны прошлого, которых никогда не видела собственными глазами. Она была очень чувствительной к чужой боли. Очень внимательной к людям. Именно поэтому её любили практически все. Когда пришло время выбирать жениха, Влад долго размышлял. В конце концов им было принято решение выдать ее за Ромула. Который несмотря на то, что был старше её на 30 лет, был очень чутким и любезным к ней. К тому же перспектива объединить дома с молодым лордом без семьи и укрепить корни стабильности в королевстве слишком сильно лежала на повестке. Младшая дочь Кира была настоящим солнцем семьи. Ей было 14. Она смеялась громче всех. Говорила больше всех. Умудрялась одновременно нарушать дворцовый этикет и очаровывать каждого человека, которого встречала. Если старшая дочь была похожа на Лиану, то младшая во многом напоминала смесь самого Влада и Айрин. Иногда настолько сильно, что Влад буквально застывал, наблюдая за ней. Та же улыбка. Тот же смех. Тот же взгляд. И каждый раз в его груди одновременно поднимались радость и старая боль. И вот в этот мир, наполненный светом, любовью и долгожданным покоем, пришла весть. Отец зовёт. Дорога до столицы показалась ей бесконечной. Каждый километр отзывался в сердце тревогой, которую она пыталась подавить, но не могла, потому что внутри, где-то очень глубоко, она уже знала. Знала, что это не просто вызов. Знала, что это прощание. Когда она вошла в покои, она остановилась. И не смогла сделать ни шага вперёд. Потому что человек, лежавший на кровати, был и не был её отцом одновременно. Это был он. Но время не пощадило его. Лишь за последний год его лицо, когда-то суровое и сильное, теперь было иссечено морщинами, кожа казалась почти прозрачной, словно жизнь уже наполовину покинула его, волосы побелели окончательно, а глаза, те самые глаза, в которых когда-то горел огонь, теперь были тусклыми, но всё ещё живыми, всё ещё узнающими. И когда он увидел её, в этих глазах что-то вспыхнуло. Тёплое. Живое. Настоящее. — Лиана… — тихо произнёс он, и голос его был слаб, но в нём всё ещё звучала та же глубина, та же сила, которую невозможно было сломить даже временем. Она подошла. Медленно. Словно боясь, что если она пойдёт быстрее, всё исчезнет, рассыплется, как сон. И когда она опустилась рядом с ним, взяла его руку, такую лёгкую, такую слабую, что сердце её болезненно сжалось, она вдруг поняла, насколько сильно он изменился. И насколько сильно она боится его потерять. — Отец… — прошептала она, и голос её дрогнул, потому что все то время, всё то расстояние, все несказанные слова вдруг навалились на неё разом. Он слабо улыбнулся. — Ты стала… ещё сильнее, — сказал он, медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с усилием, но в этих словах была гордость, такая глубокая и искренняя, что у неё защипало глаза. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Словно пытался запомнить. Каждую черту. Каждую линию лица. Каждый отблеск в глазах. И в этот момент он понял. Он не зря жил. Он не зря сражался. Потому что перед ним сидела не просто его дочь. Перед ним сидела женщина, которая пережила всё. И выстояла. И продолжила жить. И именно тогда, впервые за долгое время, несмотря на боль, несмотря на слабость, несмотря на то, что он чувствовал, как его жизнь уходит, Влад позволил себе закрыть глаза на мгновение… …и просто быть рядом с ней. Влад лежал на кровати, укрытый тяжёлым тёмным покрывалом, и в этом полумраке его фигура казалась почти невесомой, будто не король лежал перед ней, а тень того человека, которого она помнила, и только глаза, усталые, потускневшие, но всё ещё живые, всё ещё наполненные глубиной, выдали, что это действительно он. Но он выглядел… старше. Гораздо старше своих лет. Не просто старик — человек, которого напасть не просто коснулась, а буквально сломала, измяла, выжгла изнутри, оставив лишь оболочку, наполненную болью и воспоминаниями. Его руки дрожали. Грудь поднималась тяжело, с усилием. И когда он увидел её, он попытался приподняться, но тут же закашлялся, хрипло, надрывно, словно сам воздух причинял ему боль. Голос сорвался, превратился в сиплый шёпот, и он снова закашлялся, прикрывая рот рукой. Лиана не выдержала. Она почти бросилась к нему, упала на колени у кровати и, дрожащими руками взяв его ладонь, прижалась к ней губами, словно пытаясь через этот поцелуй передать всё — любовь, страх, боль, всё, что копилось в ней все эти годы. Его кожа была холодной. И слишком лёгкой. — Отец… — прошептала она, и голос её задрожал, сломался, потому что перед ней был не тот непоколебимый король, которого она помнила, а человек, которого болезни медленно съедали изнутри. Влад слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, столько нежности, что у неё защипало глаза. Он с усилием поднял вторую руку, протянул к ней, будто хотел коснуться её лица, убедиться, что она настоящая. — Подойди… ближе… — прошептал он. Она наклонилась, почти прижалась к нему, и он коснулся её щеки кончиками пальцев, едва ощутимо, но этого было достаточно, чтобы по её телу прошла дрожь. — Ты здесь… — тихо сказал он, и в этих словах было облегчение, словно он ждал именно этого момента. Слёзы уже текли по её щекам, горячие, неконтролируемые, и она даже не пыталась их остановить. — Я здесь, отец… я здесь… — повторяла она, словно боялась, что если перестанет говорить, он исчезнет. Влад закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с силами, а затем снова открыл их и посмотрел на Лиану. Долго. Очень долго. И вдруг в его взгляде появилась та самая серьёзность, та самая тяжесть, которую она знала. — Мне… недолго осталось… — произнёс он тихо, почти спокойно, как человек, который уже принял это. Лиана резко покачала головой, сжимая его руку сильнее. — Нет… не говори так… пожалуйста… — голос её дрожал, ломался, она едва дышала, — ты справишься… ты всегда справлялся… Он слабо усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, но одновременно светлое. — Даже короли… не побеждают всё… — прошептал он. Он снова закашлялся, на этот раз сильнее, и Лиана в панике подалась ближе, словно могла удержать его здесь просто своим присутствием. Когда кашель отпустил, он тяжело выдохнул и продолжил, уже тише: — Они дают мне… опиум… — его голос стал медленным, прерывистым, — чтобы я… мог думать… чтобы не кричать от боли… Он посмотрел куда-то в сторону, словно на мгновение потерялся в мыслях. — Но я… больше не могу… — прошептал он, — я не хочу… уходить… в тумане… я хочу… быть с тобой… ясно… до конца… Лиана всхлипнула, резко наклонилась и прижалась лбом к его руке. — Нет… пожалуйста… не отказывайся… — голос её стал почти отчаянным, — тебе больно… я не хочу, чтобы тебе было больно… Он медленно покачал головой. — Боль… — он тихо выдохнул, — это… часть жизни… я прожил с ней… слишком долго… чтобы бояться её сейчас… Он с усилием сжал её пальцы, и это слабое, едва ощутимое движение было сильнее любого приказа. — Я хочу… помнить тебя… до последнего… — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — не сквозь дым… не сквозь туман… а так… как сейчас… Слёзы текли по её лицу без остановки, она не могла их сдержать, не могла говорить, потому что каждое слово застревало в горле. — Скоро… — прошептал он, наконец, едва слышно, — скоро придёт твоё время… Влад посмотрел на неё с такой нежностью, что сердце её сжалось ещё сильнее. — Ты… уже стала… сильнее… чем кто-либо… Он медленно провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — И ты справишься… — добавил он, — …Я не переживаю. С тобой королевство будет ждать покой и благодать. — Всё… будет хорошо… — прошептал он, и в этих словах было столько веры, что она, несмотря на слёзы, кивнула, словно ребёнок, который хочет верить, даже если боится. Она наклонилась и осторожно обняла его, стараясь не причинить боли, и он слабо, едва заметно ответил на это объятие. И в этом объятии полном боли, любви и неизбежности, время будто остановилось, позволяя им быть вместе ещё немного… прежде чем всё изменится навсегда.