ᅠᅠ

– Двадцать секунд до завершения процедуры захвата цели... Артём стоит. Не смотря на толстую химзащиту и противогаз, чувствует порыв ветра. На высоте, сравнимой с двадцати двух этажным домом, должно быть холодно. Посмотри вниз – расплывчато видно лишь заснеженную землю и разрушенные здания. А вдали, жирными точками, разгрызает кого‐то стая стражей. Безумно красиво. – Десять секунд до завершения процедуры захвата цели... И до смерти душно. И холодно и душно. Хочется стянуть с себя противогаз. Надышаться отравленного воздуха, освежить голову. Мысли. Может ему кажется: под ногами лежит взрослая особь Черного. Дергается, тянет свои ручища. Он не кажется реальным, скорее наоборот – дряхлая фотография пеленой на окулярах противогаза. Таких в метро он видел много. Фото Владивостока, Волги, Новосибирска. Люди проходили мимо торговцев, засматриваясь на снимки. Каждый взрослый мечтал о парочке стопок таких себе. В подземельных туннелях это напоминало людям о прошлом мире. Артёма начинает трясти. Направляет револьвер на лазерный целеуказатель. По его ощущениям, осталось секунды три. Три секунды и все метро будет спасено. Три секунды и улей Черных будет стерт с лица земли. Не смогут больше мерзские существа пробираться на Ботанический сад. Не смогут больше приводить людей в ужас и сводить с ума дозорных. Потому что некому больше будет это делать. Ствол смотрит прямо на устройство: из мушки четко видна одна из ножек мишени. Выглядит тяжело, но стоит неровно. Последняя пуля с барабана попадает в цель, не так ровно, как задумывалось. Но в цель. Целеуказатель подкосило, порыв ветра подхватил его и установка упала вниз. От удара об землю ей все равно не спастись, разобьется в дребезги. – Артём, что там? Артём! – Рация надрывалась в неистовстве, захлебываясь в помехах. Высоко. Кто нашел бы сейчас слов, что ответить. Из рук выпал пистолет, ноги начали подкашиваться, сердце разрывалось и «будущий Герой» повалился на металл. *** – Ты чем думал, блядь, кретин?! – Мельник надрывал голос на Артёма. Не хотелось даже голову поднимать, встречаться взглядами с единственным человеком, который помог ему в Полисе. Верил в правильность уничтожения Черных. Как и Артём. – Единстенный шанс уничтожить нарастающую угрозу, который мы проебали! Команда стояла у гермоворот, слушая возню внутри, что показывала: сейчас откроют. Даже не отрывая глаза от ботинок, рассматривая влажный на них снег, можно было ощутить разачарованные взгляды товарищей. Были готовы прожечь его глазами насквозь. Или не смотрели вовсе? Ворота заскрипели, начали отворяться. За металлом виднелись пару вооруженных человек, держа территорию за спинами пришедших на прицеле. Сталкеры зашагали в родное и безопасное метро, с крышей над головой. – У тебя должна быть веская причина на это. Дезинфекция. Взгляды. Свет. Прокуренный кабинет. Напротив сидел Полковник. Свет приглушенный, исходящий лишь от лампы. Сзади полки, заставленные книгами. Явно не сказками, карта метрополитена. Стол захламлен бумагами, ближе к стулу – самокрутка на пепельнице, которой Святослав только затянулся. – Понимаете... Не знаю как это объяснить. Мои кошмары, в которых я видел Черных, были их попыткой связаться со мной. Не знаю, стал ли я первым человеком, с которым они установили контакт, но точно не буду последним. Это будущее. Наше будущее... – Мельник слушал внимательно. Втянулся сигаретой, долго держал дым, смаковал. Когда выдохнул, у Артёма загорчил язык, хоть он больше его не раскрывал. Рефлекторно. – Иди, Артём, иди. Вернешься, как выгонят с твоей же родной станции. А сейчас – убирайся. – Струхнул пепел, затянулся в последний раз, и потушил самокрутку об ту же пепельницу. Сигарета как успокоительное. Юноша встал с кожанного кресла, наверняка ухваченого с ближайшего офиса, пока все еще не обокрали. Грустно не было. Будет грустно, когда вернется Артём на ВДНХ. Увидит, во что превратилась станция. Поймет, что мог бы это исправить. Но выбрал другой путь. ***Здраствуй, ВДНХ. Со взрывом повременили. Перенесли, так сказать, на хороший конец. Возлагали на Артёма надежды. С первых шагов в глаза бьет красный аварийный свет. После Полиса, Ганзы, станция, на которой Артём прожил большую часть своей жизни, кажется тусклой. На богатых станциях содружества и в "столице света не берегли. Пришел бы кто‐то, к примеру со станции, где и ламп нету: всё растащили. Выйдет в освещенный туннель и ослепнет на добрые пол дня. Люди тут все родные. Те, кого видел Артём день назад, и никого нового. Вряд ли в здравом уме кто‐либо захотел бы сюда переться. Да и мало кого пустят. Каждый суетится, в воздухе все так же повисла тревога, теперь с нотками надежды. Артём должен был их спасти, уничтожить вдребезги улей Черных, и забыло бы все метро о них, как о страшном сне. Волновали бы всех выживших теперь мысли о новых войнах, конфликты, бандиты. Как нажиться челнокам на покупателях, начальникам взять больше власти, бедным выбраться с окрайних станций и разбогатеть. Парень проходит по искуственным коридорам, брошенных «киосков», места, где собирались у костра, оружейной. Останавливается у кабинета «Начальник станции». Стучать страшно. Но и не стучать страшно. Сбежать, сделать вид что по пути на Останкинскую телебашню его сожрали стражи. Испугаться, как он испугался пропажи Хантера. Как на него возложили отвественность, и вместо взрослого решения проблемы, под этим предлогом сбежал со станции. Сбежал от Черных. От отчима, который всеми силами берег его, закрывая глаза на то, что воспитанник уже далеко не подросток. Собрался. Тяжело выдохнул. Постучал. Дверь поддалась, заскрипела и легко открылась. За столом сидел Сухой. Все такой же, в такой же одежде, с таким же выражением лица. И Артём такой же. Только ощущение другое, тревожное. Как на станции. Александр сложил макулатуру в стопку, стукнул по столу и отложил в сторону. – Я не смог. – В комнате повисла тишина. И отчима, как только появившихся товарищей Артёма, нахлынуло разачарование: в этом он был уверен. – Мы все ошибались. Насчет Черных ошибались. Никакие они не хомо‐новусы и не угроза! Я весь путь думал о них, о правильности своих действий. Решил, что если все бояться, то и мне по‐другому никак. Чуть не совершил огромную ошибку. Они со мной связаться пытались. Со мной! У нас есть надежда на будущее, если мы их примем, сплочимся... Только сейчас понял. – Артём, ты в своем уме? – И ты тоже?! Тоже как Мельник прогонишь меня? Когда я лучшего хочу. Я – для всех людей, я – вывести нас отсюда, из метро. Где можно дышать, где‐ Погорячился. Хлопнул дверью, направился быстрым шагом к гермоворотам станции. Кто бы по‐другому ответил? Из рюкзака достал химзащиту. Больше ничего и не помещалось. Оно и не надо. – Откройте. – Откройте! Ну! – Да куда открывать? Пацан, ты чем думаешь?! – С маленькой кабинки в углу помещения показалась седая голова – Артём, ты? Чёрт, там же Черные на пороге! Были... Если мне за это по шапке прилетит, или чего похуже, достану и убью! ... В противогаз струя ветра. Воет, шуршит костюм. Вечереет. Артём берет поудобнее автомат, подтягивает рюкзак. Поднимается по экскаватору. Тот проминается, трусит с себя пыль и мусор. Каждый здесь такой: старый. Раньше по нему спускались люди, без противогазов, лишней одежды, не думающие что их потомки будут так выживать. Пользовались метро пару раз в день, кто‐то бы подумал, что спустя двадцать лет будет тут доживать последние дни, борясь за последний гриб? На улице еще светло, достаточно, что бы глаза не начинали привыкать к темноте. Свернул к Ботаническому. Смешно, какие Черные на пороге? Сидят и ждут пока сталкеры поднимутся. А может и ждут... Вдали темный силуэт, длинющий и тонкий. Далеко от Артёма, далеко от улья. Он был большим, для всех тварей места бы нашлось, но территории ВДНХ не касался. Стоит спиной, не шевелясь. В одиночку. И во всем мире: как будто они вдвоем. Сразу стало тревожно. Перед глазами крыша Останкинской, Артём с пистолетом, направленным на лазерную наводку. В ногах один из них, что‐то бормочет, тянется к краю. Стопкадр. Он поймет, что Артём их помиловал? Вступился за свой страх, против товарищей и родных. Который сам не осознал, что сделал. Вспомнил нравоучения, последовал наставлениям. Поверил Хану. «Насилие порождает насилие, и за смерть платят смертью». И захотелось стать педантом. Быть героем. Не тем, кто победит зло, а тем, после которого злые становятся добрыми. Кто построит мост между враждующими сторонами. Или между напуганной до смерти и не знающей, как установить контакт сторонами. Хоть между кем‐то. Когда в перемесь церковного запаха и табачного дыма, слушаешь бред названного философа. Не понятно, откуда взявшийся и не понятно куда пропавший. Чувствуешь себя просветвленным. Не бывает людей, что готовы бескорыстно помогать. И которые помогая в тени, появляются и идут с тобой пол пути. Хан единственный, у которого не считая Тургеневскую, не было выгоды помогать. Он же что‐то знал? И хер с ним. Теперь возможное истребление метро на его туше. Так легче: спихнуть всю отвественность на другого. Что никогда прямо и не говорил. Специально так, и трактуй как хочешь. Перерождение Чингисхана может и правду глагольствует, виноват во всем будешь всё равно ты, раз не так воспринял. Что дальше? Стоять и ждать пока у черного мутанта закончится терпение? Вздохнул. Протер стекло противогаза, сфокусировался и шагнул вперед. *** Запах спирта жжет нос. Вокруг сидят мужчины в униформе, их женщины в скромных одеяниях. Редко за столами виднеются макушки детей. Странно, в баре кроме алкоголя в меню лишь закуски. И не смотря на освещенность и движение рядом, забегаловка стояла тусклая, пропахлась спиртным. – Чёрт ты, Артём. Слышал че остальные говорят? Как бабы, сплетничают. И я тебя, сука, тоже не понимаю. Как мы за это будем расплачиваться, – Риторически. Ульман сидел напротив Артёма, как Мельник тогда. В полумраке. – это мы тогда были за тебя, всем Орденом за тебя. Ты обошел все метро, и четко обрисовал проблему, которой мы обгорели. Стоило того?! Сидел бы на ВДНХ дальше, не высовывался. Бармен! Даров Бахуса! Мы бы тебя как родного, Артём. – Я же говорю, теперь все по‐другому. Я только протянул руку поданной мне ладони, дружеской ладони. Вы думаете, как бы всё правильно, и я такой же. Их присутствие, еще тогда, на башне, согрело и дало надежду. Мы это путали со страхом. – Ёбнулся ты со своими Черными, пока в дозорах сидел. Сегодня, говоришь, говорил с одним из них? С галлюцинациями ты говорил. Даже упрыри увидели как сам с собой базаришь, подумали «ну нахер». Сзади грубо, нахрапом, хоть и сладостным голосом отчеканили: – Ульман, пять минут и к отцу. Артём оборачивается, уставливается на женщину сзади. Короткие, густые черные волосы, небесные глаза, подведенные карандашом. Грубая внешность и острый взгляд. Сзади слышно копошение, последний глоток вина и скрип задвинутой табуретки. – На что уставился? – Снова разухабистостым тоном – Уже наслышана. Стандартный трус. – Отвернулась. Даже человек, которого не знал Артём, его ненавидел. *** – Вот, Жень, как оно. Думаем, люди умирают от беспощады Черных, они давят на мозги, съедают разум. Но люди сами себя убивают, человек остался человеком даже после конца света. Каждый на нашей станции надрывался за электричество, работал на двух работах, что бы прокормить семью. Был готов грызть глотки ради уверенности в следующем дне. Ни одна из смертей не напрасна. Я созерцал Москву живую, бурлящую и зеленую. Мне показали ее не потому, что я так мечтал взглянуть на нее. Они хотели сказать – мы можем все это вернуть, вы и мы. Вместе. И я им поверил. Сделал, возможно, самую правильную вещь из всех тех, что только мог. Ведь весь свой путь люди лишь ошибались, больше всего ошиблись двадцать лет назад. И я надеюсь. Я хочу быть уверенным, что я смогу это исправить. Мы сможем это исправить. Люди и Черные. В толстой химзе и противогазе тесно. Захотелось раздеться, снять с себя дрянь, яжую надевают в надежде не облучиться. Почувствовать, как это, снова ходить по земле без лишнего обмундирования, в одной кофте со штанами. Как сам Артём, в детстве. – Теперь меня никто там не ждет, как ждали, убил бы я Черных. А разве я? Нес до полиса послание Хантера, по указанию Мельника пошел в библиотеку, на крыше Останкинской стоял по их общему желанию. Уже просьбы всего метро. И убил бы их не я. А пощадил их кто? Разве пощадили все те, кто до скрежета в зубах, желали истребления последней нашей надежды? Мы в метро плоть от плоти. И они боятся из неё вылезти. Обросли, замуровались в стенах, и делают все, дабы не выйти на сырую поверхность. Солнце зашло за здание, лучи исчезли, все в округе снова оказалось бессмысленным и мрачным. Перед глазами снова стопкадр, на этот раз не вырезанный. Реальный. Просто все как неделю назад. Моргает. Не галлюцинация, он вновь перед Артёмом. Смотрит не мимо, не сквозь, прямо на него. – Вот, Жень, как бывает. И снова шагает. У них есть только он.